Графиня Оболенская. Без права подписи
Аннотация
Санкт-Петербург, 1893 год.
Вчера я проектировала здания в Москве XXI века. Сегодня я заперта в частной психбольнице в теле бесправной дворянки.
У меня отобрали всё — от имущества до свободы. По законам империи я всего лишь «несовершеннолетняя сумасшедшая», игрушка в руках попечителя.
У меня нет союзников и нет друзей, зато есть знания будущего и злость,
которой у настоящей Александры никогда не было.
Автор: Айлин Лин
Цикл: Графиня Оболенская
Вчера я проектировала здания в Москве XXI века. Сегодня я заперта в частной психбольнице в теле бесправной дворянки.
У меня отобрали всё — от имущества до свободы. По законам империи я всего лишь «несовершеннолетняя сумасшедшая», игрушка в руках попечителя.
У меня нет союзников и нет друзей, зато есть знания будущего и злость,
которой у настоящей Александры никогда не было.
Автор: Айлин Лин
Цикл: Графиня Оболенская
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
- Ещё ковш, Агафья. Карл Иванович велели держать, покуда губы не посинеют.
Фраза была произнесена женским, полным равнодушия голосом. В тот же миг что-то ледяное обрушилось сверху, и рот мой открылся сам собой, исторгнув хриплый вскрик. Веки разлепились, свет ударил в глаза, я снова зажмурилась, а когда отдышалась и проморгалась, увидела белый потолок с внушительными трещинами в штукатурке. Чьи-то сильные руки удерживали меня за плечи, не позволяя вырваться, сбежать, чтобы закончить эту чудовищную пытку холодом.
Я полулежала в глубокой медной ванне, наполненной водой до середины. В ней плавали мутные осколки льда, а над свинцовой поверхностью торчали моя голова, острые колени и грудь. Рубашка из тонкого полотна, промокшая насквозь, облепила синюшное тело.
- О, очухалась! - констатировал тот же голос. Женщина средних лет в тёмном платье и белом крахмальном переднике склонилась надо мной. - Нынче скорее обыкновенного. Видать, на поправку идёт.
Я попыталась заговорить, однако горло выдало лишь сиплое мычание.
- Тише, не трепыхайтесь, барышня, - заворковала вторая, помоложе, с широким веснушчатым лицом. - Вам волноваться никак нельзя.
Барышня?..
Мысли, только что кристально ясные, вдруг подёрнулись вязкой дымкой, замедлились, будто кто-то влил мне через уши прямо в мозг густого холодного киселя. Я судорожно тряхнула головой, пытаясь сбросить пакостную хмарь. Не помогло.
- Пить… - с трудом выдавила я.
- Никак нельзя, барыня. После ванны полчаса не положено.
Что за дурацкие правила?..
Прикрыла тяжёлые веки, стуча зубами от холода, и вдруг перед глазами встала картинка, словно из другой реальности: вечер пятницы, кофе из автомата, лестница подземного паркинга, ключи от машины в руке… Вспышка боли в затылке, и меня накрыла ледяная тьма, из которой я вынырнула уже здесь.
- Вынимай, Агафья, - скомандовала старшая, заставив меня вздрогнуть и вернуться в пугающую действительность. - Вся посинела, ещё преставится, а нам отвечать.
Меня подхватили под мышки и рывком, без церемоний, выдернули из ванны. Руки Агафьи оказались неожиданно сильными, и я повисла на них тряпичной куклой. Ноги волочились по полу, оставляя влажный след. Агафья небрежно стянула с меня мокрую рубашку, натянула сухую, затем уложила на кровать, укрыв колючим одеялом, пахнущим нафталином. Я закрыла глаза и попыталась выровнять дыхание. Вдох на четыре счёта, задержка на семь. Выдох на восемь, нужно просто успокоиться.
- Отдыхайте, барыня. Карл Иванович после обеда заглянут, может статься, капелек пропишут, полегчает.
Каких таких капелек?
Скрипнула дверь, снаружи лязгнул засов. Меня заперли…
Я открыла глаза и уставилась в потолок, пытаясь собрать мысли в кучу и одновременно не впасть в истерику. А ещё унять дрожь по всему телу, поэтому, чтобы отвлечься, решила осмотреться.
Комната оказалась невелика, но с высоким потолком и единственным зарешечённым окном. Стены, выкрашенные в казённый зелёный, местами облупились. Я лежала в углу на узкой кровати, у изголовья примостилась тумбочка, у стены напротив между окном и шкафом уместили до смешного короткую ванну для пыток. Шкаф был с мутным зеркальцем на дверце, я приподнялась и посмотрела на своё отражение.
Как бы я ни старалась держать себя в руках, самообладание подвело и сердце против воли забилось быстрее, горло перехватило, зубы опять выбили противную дробь. Вдох-выдох…
Я смотрела на чужое, болезненно бледное, с тёмными кругами под глазами и запавшими щеками лицо. Подняла руку и поднесла к глазам, пальцы какие-то слишком длинные, запястья слишком узкие. Когда попыталась сжать их в кулаки, они сжались, но с трудом, как будто руки не мои вовсе, а чьи-то, одолженные на время. На запястьях алые полосы - следы от верёвок. Это тело привязывали к кровати и, по всей видимости, не раз.
Эта внешность вовсе не принадлежала мне, Елене Дмитриевне Соболевой, сорока пяти лет отроду, знаменитому архитектору, у которой было бюро в Москве, незаконченный проект на Пресне и три контракта на следующий квартал.
Я отчётливо знала, кто я и как должна выглядеть, и это знание вступало в мучительное противоречие с тем, что видели глаза… Судорожно выдохнув, перевела взгляд на тумбочку, с лежащей на ней книгой в тёмном коленкоровом переплёте. Я потянулась к ней непослушными пальцами, взяла в руки и раскрыла.
Широко распахнув глаза, уставилась на форзац. Штамп. Лиловые чернила, расплывшиеся по дешёвой бумаге: «Частная лечебница для нервныхъ и душевнобольныхъ доктора К. И. Штейна. Санктъ-Петербургъ».
Я перечитала несколько раз. Заострила внимание на дате…
«Санктъ-Петербургъ» написано через твёрдый знак на конце. Я уставилась на эти буквы, и они начали расплываться перед глазами, потому что меня снова заштормило.
Медленно перевела взгляд на зарешечённое окно, затем к запертой двери и остановилась на следах от верёвок на запястьях.
Книга выскользнула из пальцев. «Жития святых», значилось на обложке. Ну разумеется. Что ещё дать душевнобольной?
Ужас этой ситуации тошнотворной волной поднимался от живота к горлу… Я в лечебнице для душевнобольных девятнадцатого века. В чужом теле.
Я, подтянув колени к груди и обхватив их руками, принялась раскачиваться влево-вправо, действительно, как сумасшедшая.
***
Засов лязгнул снова. Я не знала, сколько времени прошло, погружённая в невеселые думы не следила за солнечным светом в узком окне. Впрочем, сейчас время заботило меня меньше всего.
В комнату вошёл мужчина. Он был невысок, плотного телосложения, с аккуратной бородкой и стёклышками пенсне, за которыми поблёскивали внимательные карие глаза. Чёрный сюртук сидел безупречно, от жилетного кармана тянулась цепочка золотых часов. Незнакомец двигался с величавым достоинством, которое бывает у людей, привыкших распоряжаться чужими жизнями.
- Александра Николаевна, - произнёс он мягким баритоном, чуть наклонив голову. - Рад видеть вас в сознании. Как вы себя чувствуете?
Александра Николаевна. Имя не отозвалось ничем, пустой звук.
- Кто вы? - прохрипела я больным горлом.
Он не удивился моему незнанию, даже, кажется, ожидал.
- Доктор Карл Иванович Штейн, к вашим услугам. Мы с вами знакомы уже четыре месяца. После тяжёлого криза ваша память порой пошаливает. Но после моего лечения, это пройдёт.
Четыре месяца Александра обитает в этой комнате?! Боже, как же меня сюда занесло, в это истерзанное тело?
- Сейчас действительно тысяча восемьсот девяносто третий год? - был мой следующий вопрос.
Штейн посмотрел на меня поверх пенсне, и вдруг слегка улыбнулся:
- Александра Николаевна, да, всё верно. Прекрасно, что вы это вспомнили. Но давайте не будем торопиться. Не насилуйте себя, сейчас для вас важнее всего покой. Я пропишу вам новую микстуру, она поможет уснуть.
- Какой у меня диагноз? - не думала отступать я.
- Вам не станет лучше, если я вам его назову, - в его голосе послышалось плохо скрываемое раздражение.
- Откуда вам знать? - прищурилась я.
- Как пожелаете, Александра Николаевна. У вас нервическая горячка.
- Кто меня сюда засу… Определил? - я выпрямилась, расправила плечи. И неважно, что в этой серой сорочке выглядела максимально жалко.
- Ох, - покачал головой доктор, но отчего-то снова ответил: - Ваш дядюшка, князь Алексей Дмитриевич, оплачивает наилучший уход. Вам решительно не о чем беспокоиться.
У меня есть некий дядюшка-князь, а ещё нервическая горячка… Все эти слова сыпались на меня, как камни, и я не успевала уворачиваться.
- Интересный диагноз, - нахмурилась я, переваривая информацию.
- Да-да, болезнь неприятная, с периодами помрачения сознания. Но мы добились прогресса, и я надеюсь…
- Это вы поставил диагноз? - невежливо перебила я.
Штейн моргнул, вопрос был не тот, которого он ждал. Душевнобольные не задают подобных вопросов, они плачут, кричат или молчат.
- Я поставил, - ответил он ровным тоном. - С подтверждением доктора Фрезе, известнейшего петербургского психиатра. Все необходимые бумаги оформлены надлежащим образом.
- Могу я их увидеть?
Он чуть нервно дёрнулся, но улыбка не покинула его лица, хотя взгляд стал холоднее.
- Александра Николаевна, вы утомлены. Я пришлю Агафью с микстурой. Отдохните, а завтра мы обязательно побеседуем подробнее.
Он направился к двери, на пороге обернулся.
- Его Сиятельству, вашему дядюшке, я сегодня же отпишу, что вам значительно лучше. Он будет рад, м-да, весьма рад…
Дверь закрылась с тихим скрипом, многозначительно лязгнул засов.
Микстуру принесли вскоре. Стеклянный пузырёк с мутной жидкостью, пахнущую чем-то горьким и сладковатым одновременно. «Капельки», которые помогут уснуть и не задавать лишних вопросов.
- Не буду, - ощетинилась я.
Агафья посмотрела на меня без всякого выражения.
- Как угодно, барышня. Только Карл Иванович осерчают. Когда осерчают, то ванну велят наполнить. А нынче вечером вода в котле ледянее обыкновенного, истопник запил.
Я неохотно взяла пузырёк, пальцы дрогнули. Поднесла к губам. Хотела сделать вид, что глотнула, но Агафья смотрела, не мигая. Пришлось проглотить.
Женщина ушла, а я сползла с кровати, доковыляла до ведра, два пальца в рот и желудок скрутило спазмом. Всё, что смогла, исторгла из себя, после чего с трудом перебралась на кровать, укрылась пледом и посмотрела на темнеющий кусок небесного полотна в окне.
Меня зовут Елена. Это не моё тело. Оно принадлежит некой Александре Николаевне, племяннице князя. Я нахожусь в частной лечебнице для душевнобольных в Петербурге. На дворе тысяча восемьсот девяносто третий год. Доктор не желает отвечать на вопросы, назначает сомнительные лекарства и запирает дверь на засов.
Вот и всё, что мне было известно на данный момент. Как и то, что я в здравом уме, хотя факт моего перемещения сюда сам по себе попахивал бредом.
Вскоре совсем стемнело, в щели рамы начал задувать промозглый ветер. Я уловила аромат дыма из трубы смешанный с плотным запахом гниющей листвы и примесью солоноватости… Так пахла петербургская осень.
Я не знала, как устроена жизнь в девятнадцатом веке и была без понятия, каким образом запертая, официально сумасшедшая женщина может защитить себя. Но я знала одно: завтра Штейн придёт снова, задаст свои однотипные вопросы, пришлёт кого-то с микстурой и, возможно, опять прикажет усадить меня в ледяную ванну.
Мне жизненно необходимо продумать свои дальнейшие шаги. Повернувшись на бок, подтянула колючее одеяло к подбородку и уставилась в темноту.
Стоило потрудиться и разобрать эту непростую ситуацию по кирпичику, чтобы найти путь на свободу.
Утро началось с Агафьи и кувшина тёплой воды. Я умылась, подставляя ладони под тонкую струйку, сполоснула рот. И посмотрела в мутное зеркало. Этому телу было лет двадцать, жгучая брюнетка с удивительными серыми глазами, под которыми залегли глубокие тени, а скулы выпирали так, что ещё немного и порвут тонкую полупрозрачную кожу.
На завтрак подали жидкую овсяную кашу, кусок кислого хлеба и кружку тёплого чая. Я ела медленно, заставляя себя глотать безвкусную размазню. Тело нуждалось в пище, мне нужны были силы, чтобы не сдохнуть. Не сдохнуть второй раз, вывод, сделанный ночью не обрадовал, прежняя хозяйка тела скончалась и её место заняла я. А это значит, что Елена Соболева тоже умерла.
После завтрака потянулись пустые часы. Меня не вывели из палаты на прогулку, просто оставили маяться в одиночестве. За стеной кто-то монотонно бубнил не то молитву, не то стих. Дальше по коридору изредка вскрикивали, и тогда раздавались быстрые шаги и лязг.
Сидя на кровати и подтянув колени к груди, я делала единственное, что могла - я работала. Закрыв глаза, выстраивала здание, этаж за этажом, от фундамента до кровли. Пространство послушно разворачивалось перед внутренним взором, я могла вращать его, приближать, резать сечениями.
Здесь это стало способом не сойти с ума. Не чокнуться по-настоящему, поэтому я превратила заточение в задачу.
Окно выходит во двор. Я уже всё в него рассмотрела, отметив решётку, сделанную из добротного кованого железа в палец толщиной, заделанного прямо в кладку на старые свинцовые зачеканы, вырвать такую без инструмента невозможно. За окном мощёный булыжником двор, высокий забор из красного кирпича, калитка. Я заперта в комнате на первом этаже. Моя камера примерно пять на четыре метра, не больше, потолок высокий, метра три с половиной; стены толстые, где-то в два кирпича, я их простукала, звук вышел глухим и плотным.
Я мысленно рисовала план, и с каждой линией мир вокруг становился чуть менее враждебным. Не потому что менялся, потому что я стала лучше его понимать. А то, что понимаешь, уже не так страшно.
К полудню в палату вошла другая сиделка, лет восемнадцати, невысокая и жутко худая, с близко посаженными тёмными глазами на остром лице. Она сполоснула ведро, поправила одеяло, собрала грязную посуду. Всё это делала, не глядя на меня, но я чувствовала её напряжение и то, как она наблюдает за мной исподтишка.
- Как тебя зовут? - не выдержала я.
- Дуняша, барышня, - она неловко присела. - Евдокия Фролова, ежели по-настоящему. Вы, барышня, завсегда запамятовать изволите.
- Ясно.
- Вы нынче совсем другая, - вдруг заявила она, понизив голос, - ещё вчера глаза были… ну, мутные. А сейчас смотрите так, что прямо не по себе.
Какая наблюдательная, вопрос только наблюдательная для кого? Для себя или доложит Штейну?
- Это от ванны, - отозвалась я. - Холодная вода прояснила голову.
Дуняша кивнула, не успев скрыть сомнение, не поверила, значит. Между нами повисло молчание. Девчонка начала протирать тумбочку тряпкой, смоченной в карболке, и я воспользовалась паузой, чтобы тщательнее её рассмотреть: худые запястья, потрескавшиеся натруженные руки; платье аккуратными мелкими стежками залатано на локтях. А ещё не остался незамеченным лихорадочный румянец на её щеках, слишком яркий на фоне бледной кожи. Евдокия нет-нет, но покашливала, отворачиваясь к стене.
- Дуняша, - позвала я, - когда кашель начался?
Она вздрогнула от моего вопроса.
- Здорова я, помилуйте, барышня, просто в горле першит от карболки, тут все кашляют.
- У тебя не от карболки, - спокойно возразила я. - Ночью потеешь? Бывает, что постель утром мокрая?
Дуняша замерла с тряпкой в руке, широко распахнув глаза от удивления.
- Откуда вы…
- Не важно откуда. У тебя, вероятно, воспаление лёгких. В любом случае, тебе нельзя здесь оставаться, здесь холодно, через неделю-другую ты сляжешь. А Штейн лечить тебя не станет, уж поверь, ему проще заменить.
В воцарившейся тишине мы слышали монотонный бубнёж человека в соседней камере. Девушка медленно опустила тряпку на тумбочку.
- Вы и вправду не такая, как раньше, - осторожно выдохнула она наконец. - Та Александра Николаевна… постоянно плакали и просили отпустить их домой…
Я промолчала. Она знала прежнюю Александру и теперь вполне здраво рассудила, что та сильно переменилась. Но ведь внешность осталась прежней! Девушка пребывала в растерянности, не понимая, в чём дело, не находя логичного объяснения произошедшим метаморфозам.
- Дуняша, до того, как я сюда попала, я была такой, какой ты меня сейчас видишь, - мягко возразила я. - А скажи-ка честно, ты докладываешь Штейну о пациентах?
Собеседница мигом побледнела.
- Карл Иванович велят… - начала она и осеклась. Потом выпрямилась, сцепила руки перед собой. - Велят сказывать, ежели кто из больных чего учудит. Кто кричит, али буйствует. Вдруг тихий стал, ежели прежде шумный был. За это прибавляют рубль в месяц.
- Рубль, - покивала я.
- Жалованье шесть рублей, барышня.
Она смотрела на меня прямо, не опуская глаз, и в этом взоре была отчаянная честность, интересно, почему она решила разоткровенничаться со мной?
Я молча разглядывала её, и думала. Шпионка Штейна, ей невыгодно мне помогать. Но ей так же невыгодно болеть и умирать в этом каменном ящике за шесть рублей в месяц. А я только что показала ей, что вижу то, чего не видит Штейн, - вижу проблему, и, вероятно, могу помочь её решить.
- Я не прошу тебя ни о чём, - решилась я. - И Штейну можешь рассказать всё, что слышала. Ничего секретного я тебе не говорила. Только одно запомни: я не сумасшедшая. Ты и сама это видишь. И если я когда-нибудь отсюда выйду, я из тех, кто не забывает ни зла, ни добра.
Дуняша медленно кивнула, после чего закинула тряпку в ведро, взяла поднос с грязной посудой и уже будучи на пороге обернулась.
- Вам бы поспать, Александра Николаевна. А я вечером каши погуще принесу, и два куска хлеба, скажу, что Карл Иванович разрешили.
Дверь закрылась, лязгнул засов. Я легла на кровать и откинулась на подушку, закрыла глаза и начала мысленно достраивать план второго этажа.
Вечером, как и обещала, Дуняша принесла кашу погуще, а не жидкий клейстер, что был с утра. К каше прилагалось целых два ломтя чёрного хлеба и кусочек сахара. Я съела всё и впервые за день почувствовала, что сыта, перестало тянуть в желудке, даже задышалось будто легче.
- Спасибо, - искренне поблагодарила я её.
Дуняша ждала пока я закончу есть, после чего забрала посуду и снова задержалась у двери. Выглянула наружу, проверяя, не подслушивает ли кто в коридоре.
- Александра Николаевна, - прошептала она, обернувшись ко мне, - вы сказали, у меня воспаление. Это правда дурно?
- Да, если не лечить.
- А чем лечить?
- Тёплое помещение, покой и хорошая еда. Горячее молоко с мёдом. Горчичники на грудь. От жара… - я помолчала, вспоминая, было ли в этом времени жаропонижающее, и откуда-то из глубин памяти всплыло: - порошок с салицилом.
Она помолчала, прикусив нижнюю губу.
- У нас прислуге болеть не положено, - выдохнула тихо. - Заболеешь и мигом рассчитают. А ежели меня рассчитают, куда я? Ни родни, ни угла. Батюшка помер, матушка ещё раньше. Я из приюта сюда попала, по направлению.
- Дуняша, если есть возможность, попроси несколько дней отлежаться. Тебе жизненно необходим отдых. Сейчас сходи на кухню и выпей тёплый отвар.
Она ушла, унеся с собой горящую керосиновую лампу, засов лязгнул в последний раз за этот бесконечный день.
Темнота заполнила палату. За окном мерцал газовый фонарь, он едва слышно и нудно свистел, и его мертвенный свет ложился на стену косой решёткой. Откуда-то сверху доносился размеренный, как маятник, раздражающий меня стук. Кто-то на втором этаже бился головой о стену? Или раскачивался на стуле? Звук повторялся и повторялся, и я с силой заставила себя отрешиться от реальности, мысленно вернувшись к своим чертежам.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.