Глава 1 — Ловец звуков
Каменный свод пещеры, усеянный острыми сталактитами, гудел от шороха подземных жителей. Густой и тяжёлый воздух пропитался резким запахом спор, что росли в сердце пещеры. Биолюминесцентные синие грибы, выстроенные в таинственный круг, испускали призрачное свечение.
Три шаманки застыли вокруг этого круга, их босые ступни впивались в ледяной камень. Сгорбленные фигуры крепко сжимали гладкие посохи, вырезанные из чёрного хитина. Старшая ударила посохом о пол. Камень отозвался низким, протяжным гулом, и пещера ожила звуками прячущихся в расщелинах существ.
«Услышав» окружение, она подняла чашу, выточенную из панцирей тех же тварей, и наполненную густым зелёным отваром. Пузырясь, он источал едкий аромат грибов.
Шаманка поднесла чашу к отверстию, где должен был быть нос, вдохнула пар, и её горло издало хриплые, нечеловеческие звуки — обрывки древнего наречия, унаследованного от снежного народа, чья кровь текла в их жилах.
— Дух пещер, услышь нас! — прокаркала она, её голос дрожал, переливаясь тонами. — Одари племя силой! Дай воинам — ярость корусов, детям — проворство пауков, а охотникам — свирепость злокрысов! Веди нас к добыче, к землям, отнятым чужаками!
Две младшие шаманки склонились ниже, их спины захрустели под тяжестью возраста. Когтистыми пальцами они выводили знаки вокруг чаши, и пещера откликнулась стрекотом насекомых.
Этот ритуал был их последней надеждой. Им было всё равно, кто ответит — покровительница мерзких тварей или тень духа, способный указать путь к новым туннелям. Они жаждали лишь благословения — для охоты, для битв с чужими племенами, для выживания в мире, лишившем их света.
Но пещера молчала, отозвавшись лишь странным холодом. Шаманки ждали, но ни один паук не спустился с потолка, чтобы одарить их силой. Разочарованные, они опустили посохи, осознав, что сегодня духи не снизойдут до даров. Слепые и обездоленные, они уловили лишь нарастающий гул с запретной территории под пещерой да пронзительный плач младенца, доносившийся из коридора, где ютились общинные укрытия.
Там, среди палаток хранительниц, лежал выводок новорожденных. Один из них пронзительно закричал, а слепые жители племени, обладающие невероятным слухом, обернулись. Их лица напряглись, но, не найдя угрозы, они вернулись к своим делам.
Старшая хранительница поправила шкуру на хитиновой люльке, не ведая, что плач младенца был эхом того же холода, что коснулся шаманок.
Ведьмы разошлись по племени, а ребёнок беспокойно заворочился, вздрагивая от чужих прикосновений.
***
«Эти шаманки опять идут жрать грибы и творить хаос. Мольбы духам и грибные трансы явно осыпят наше племя благословениями, ага. Продолжайте в том же духе... Эх, первобытное общество. И ведь не объяснишь им ничего».
В очередной раз шаманки моего племени отправлялись взывать к духам, надеясь на божественное — или кому они там молились — покровительство. Можно было бы назвать это бредом невежественных дикарей, видящих промысел в каждом шорохе, но... как бы жутко это ни звучало, вокруг меня были вовсе не люди, и магия в этом мире существовала взаправду.
«Может и правда наколдуют чего... хотя у них получилось всего один раз. Ну, я так думаю».
Точных сведений о случившемся у меня не было, но я подозревал, что оказался здесь из-за подобного обряда. Это произошло годы назад — время, увы, я не мог отследить точно. Мою душу, где бы она ни блуждала, затянуло в это тело, лишённое радостей прошлой жизни, и приковало к обществу слепых, уродливых и вонючих существ, именуемых фалмерами. Они были отвратительны, но, к моей горькой радости, я не мог видеть их лиц.
Объяснений не было, лишь теории, сложившиеся после осознания, куда я попал. Концепции из разряда «ну а как иначе» и «докажи, что не так», основанные не на эмпирических наблюдениях — хах, — а на историях и лоре одной компьютерной игры.
«А понять причину того, как я сюда попал, важно, чтобы знать, не приглядывает ли за мной какая-нибудь сверхъестественная сущность».
Моя теория, вероятно, имела мало связи с реальностью, но помогала понять, кого стоит опасаться. Если коротко, моя душа, дрейфовавшая по неведомым просторам, угодила в так называемую дыру. Местные с поверхности должны называть её солнцем, через которое, по легендам, сбежал один из здешних богов. Он ушёл в пустоту, откуда явился уже я, и какое-то время кружил по местному мирозданию, пока ритуал подземных тварей не подхватил мою душу из Этериуса. Теперь их судьба — и моя в том числе — вечно жить под землёй и питаться грибами.
«Хотелось бы сказать, что я красавец-блондин с голубыми глазами, но... я лысый урод, да ещё и без глаз!»
Но могло быть хуже. Гораздо хуже. Дрейфовать по Аурбису, местному мирозданию, — не лучшая затея. Всегда был риск угодить к лордам Даэдра, демонам, которые с любопытством покопались бы в моих воспоминаниях, чтобы понять, откуда я такой взялся. Или стал бы рабом, например, у Молага Бала, князя порабощения.
«Возможно, такие исходы и случились, а у меня просто не осталось воспоминаний... кроме полной и беспроглядной тьмы. Об этом думать не хотелось, но тьма и мерзкие твари ассоциировались с одной госпожой — Намирой. Её я пока и виню в том, что оказался в этом теле. Если это её влияние, то это может быть страшнее пыток у Молага Бала. А ведь шаманки вечно молятся кому-то конкретному».
Что делать, окажись это правдой? А я и не знаю. Но местные боги были лишь частью проблемы. Главной же оставалась моя повседневная жизнь.
Честно говоря, существование слепым фалмером было... ужасающим и тяжёлым. Особенно горько осознавать, что некогда они были величественными снежными эльфами, правившими Скайримом ещё в Меретическую эру. Мощные маги, решавшие свои проблемы с помощью чар, и мастера магии холода.
Грустно было думать, что эти существа со временем превратились в то, кем я являюсь сейчас. Снежные эльфы не были непобедимы и вели войны с нордами, другими обитателями Скайрима. Разбирать причины тех конфликтов и их оправданность я не собирался — время тогда не знало гуманизма.
Важно, что фалмеры бежали под землю, к двемерам. Те приняли гордый народ, но с подлым условием: питаться ядовитыми грибами, от которых эльфы слепли, слабели и деградировали.
Со стороны сложно судить, были ли действия двемеров оправданы, ибо по мне, буквально ощутившем всю прелесть такой политики — это поступок мразей и подонков. Не просто забирать у целого народа зрения, а обрекать всю цивилизацию на крах, и их потомков на существование в такой форме, нужно быть нереальной мразью.
Но история, которую я знал, вела к тому, что ослепшие и ослабевшие фалмеры бросили им вызов. Под землёй Скайрима разгорелась война, о которой никто на поверхности не ведал. Слепой народ отчаянно сражался, пока однажды враги не исчезли, оставив пустые залы с автоматонами и никаких следов.
Проиграв нордам, ослепнув и не сумев отомстить двемерам своими руками, фалмеры остались с тем немногим, что у них было, и продолжили выживать. Привыкать к кромешной тьме и слепоте было мучительно, и столько же времени заняла адаптация к новым органам восприятия: носу, улавливавшему тончайшие запахи, и ушам, ловившим далёкие звуки — сужу уже по себе.
Сначала я приходил в ужас от клокочущих звуков сородичей и топота множества лапок местных «питомцев» — гигантских жуков и пауков. Когда меня брали на руки и трясли, сердце сжималось. Когда в рот пихали еду, я отказывался есть. Но, когда шок прошёл, стало ясно, что за мной ухаживают, следят, чтобы с телом ничего не случилось. Не родители — голоса и кряхтение смотрительниц всегда были разными, но я насчитал пятерых, заботившихся о нас, детях.
Тогда я понял, что живу в племени. В таких общинах за детьми следят все, ведь от выживания каждого зависит судьба всех. Осознав это, я начал пытаться адаптироваться, чтобы не казаться слабым. Понятия не имел, что здесь делают с «отстающими», и проверять не хотел.
К счастью, если в племени и был спартанский отбор, меня не сбросили в яму. Я получил шанс на жизнь, и после бесконечно долгого — по моим ощущениям — времени меня начали обучать.
Нас, кучку слепых, дрожащих созданий, усадили в тесный круг на холодный каменный пол. Нам велели слушать смотрительницу — буквально вслушиваться в каждый звук, ведь слов или понятной речи мы ещё не знали. Пол вибрировал от шагов старших, их когтистые руки скребли камень, создавая фон, к которому нужно было привыкнуть.
«Они хотят, чтобы мы внимательно следили за их действиями?».
Смотрительница двигалась медленно, её хитиновый посох постукивал по полу, задавая ритм. Мы должны были уловить этот звук, отделить его от гула подземных рек и стрекотания жуков, копошившихся на потолке.
«Если нас так обучают и ухаживают, то можно хотя бы надеяться пускай на холодное, пускай на тёмное, но все же будущее. Хотя шучу... холод я практически не ощущаю».
Я поворачивал голову, привыкая улавливать звуки. К каждому уху они приходили в разное время, поэтому можно было максимально четко определить направление — куда лучше, чем получается у людей.
Рядом же копошился выводок, кто-то даже начал отползать в сторону, и тогда раздавался шлепок — удар обломком хитина по телу непослушного ребенка. Дерева в пещерах не было, но хитина хватало: из него строили палатки, вырезали посохи, мастерили люльки. Это намекало, сколько жуков окружало племя, но мои мысли были заняты другим — как избежать удара.
Я двинулся вперёд, к звукам смотрительницы, осторожно, чтобы не наткнуться на препятствие. За спиной продолжали звучать шлепки. Это казалось жестоким, но для фалмеров было нормой — суровой, но необходимой. Боль заставляла нас, слепой выводок, сосредотачиваться.
Мы учились подчиняться, выделять нужный звук, игнорируя всё лишнее. Вскоре за мной поползли и другие дети.
Потом началась игра — так я её называл, чтобы не сойти с ума. Взрослые прятались, и пещера превращалась в лабиринт звуков. Они щёлкали когтями, постукивали хитином, шуршали лапами по камням, а мы, Скриссы — так нас звали учителя, — должны были их найти. Каждый щелчок был маяком в кромешной тьме.
«Они ставят перед нами препятствия».
Осознав, что обучение усложняется, я напрягал слух, улавливая, как звук отскакивает от стен. В узких туннелях эхо было резким, как хлопок, и определять препятствия было проще. Я, словно обретя сверхспособности, мог понять, где находятся камни, пару раз стукнув по полу.
«По тому, как звук отражается, можно понять, из чего сделан объект. Звон от камня возвращается почти сразу, будто ударяясь о что-то тяжёлое. От хитина звук усиливается, не заглушая вибрации. Плоть фалмеров возвращает мягкий, скомканный отзвук».
А вот в просторных пещерах всё шло наперекосяк: звук растягивался, дробился, отскакивал от стен, как шальной. Картина пространства в голове путалась, будто кто-то нарочно перемешал кусочки мозаики. Это сбивало с толку, особенно когда смотрительница застыла где-то посреди зала, а мы должны были найти её. Одна беда.
«Это что, звуковая ловушка? Я же чую, как она стоит чуть ли не в трёх местах сразу. Но это ведь бред!»
Я напряг слух, чуткие уши задрожали, ловя каждый шорох и отголосок. В узких туннелях всё было проще — там звук вёл себя послушно, как по ниточке. А тут…
«Почему она везде?!»
Вопрос повис, как загадка. Рядом зашипел один из Скриссов, схлопотав шлепок за то, что замешкался. Ждать нас никто не собирался.
«Ну точно, стыдно, что не допёр сразу. Это не она в трёх местах. Это пещера играет со мной, как лабиринт зеркал с лучом света. Акустический шум, вот в чём дело!»
Мой разум, всё ещё цепляющийся за обрывки логики из той, другой жизни, ухватился за эту мысль. Раньше я бы и не мечтал так чутко разбираться в звуках. Но тело фалмера само знало, как ловить отголоски мира.
«Нужно вычленять правильные звуки. И… использовать правильный тон. Частоту, чтоб её».
Я попробовал. Издал короткий, высокий импульс — эдакий резкий визг, почти на пределе слуха. И мир вокруг стал чётче. Будто кто-то протер мне глаза. Звуки, что путались в пещере, начали складываться в картинку. Смотрительница была там, впереди, а не в трёх местах сразу. Остальное — просто эхо, отражения от стен.
Герцы, на которые ориентировались фалмеры, были ничем иным, как колебаниями воздуха. Мой новый разум разбирал их на лету, хотя я всё ещё привыкал к этому чуду. Будь я человеком, я бы, наверное, только и делал, что путался в проводах какого-нибудь эхолокатора. Но тут — другое дело.
Сверхвысокие тона, те, что зашкаливали за сто пятьдесят килогерц, были сверхточными, но только вблизи. С ними можно было разглядеть каждую трещинку в стене, каждую складку на одежде смотрительницы, но дальше пары шагов они глохли, растворяясь в воздухе.
Высокие, от шестидесяти до ста килогерц, — вот что годилось для узких коридоров, где я орудовал раньше. Они рисовали мир чёткими штрихами: позволяя определять стены и повороты, и более того, вьющихся в воздухе насекомых. Но в просторной пещере такие звуки тонули в эхе, путались, как нити в клубке.
А вот низкие тона, от двадцати до шестидесяти килогерц, — были для больших залов и открытых пространств. Их длинные волны не боялись воздуха и особо не гасли от лишнего пройденного метра. Картинка выходила размытой, без мелочей, но зато я мог "увидеть" весь зал разом: где стены, где выход, где силуэт смотрительницы.
Я выдохнул, посылая ещё один низкий импульс. Эхо вернулось, и я наконец-то понял, где она стоит. Уверенно подошёл к ней и остановился. Раздалось шуршание, меня грубо схватили за руку и поставили за её спиной.
Я прошёл одно из многих испытаний, которые были у нас на пути, но зато дальше было проще. Найти путь через ров с шумящей внизу водой. Сбалансироваться, чтобы не упасть. И наконец, лабиринт — сеть туннелей, где эхо путалось во всевозможных ходах и отражалось по нескольку раз. Смотрительница звала издалека, её щелчки едва пробивались сквозь гул подземных вод.
После предыдущих испытаний лабиринт оказался простым. В голове формировалась карта: тупики и пустые ходы выдавали себя суженным звуком. Лабиринт, сломавший бы зрячего, я прошёл с первого раза.
Привыкнув, я начал получать удовольствие. С таким слухом жизнь в пещере была преимуществом. Мы могли одолеть любых врагов, но, к счастью, кроме злокрысов и жуков, сюда никто не спускался. Почти...
Чуткость к вибрациям открыла новые звуки. Например, гул под пещерой — запретная зона, куда ходили только охотники под защитой шаманов. Залы двемеров. Странный ритм их машин и труб часто привлекал внимание перед сном. Сложно было сосредоточиться, когда под землёй раздавались эти звуки.
Особенно завораживал гул, будто кто-то катился по широким трубам, пронизывающим пещеры.
Но эти звуки тоже помогали учиться ориентироваться и были неотъемлемой частью обучения. Затем нас учили языку из шипений, звуков и мелодий.
Взаимодействие с племенем стало проще.
Нас учили двум вещам: работе с «питомцами» — разбирать их звуки и повадки — и обработке хитина.
Первое было самым неприятным. Отсутствие канализации и воды не шло в сравнение с ощущением, когда тебя заводят в загон с корусами и заставляют ощупывать их и их кладки. Я не боюсь насекомых... если они маленькие. Но когда тварь размером с собаку или фалмера — это не букашка. Это машина для убийства, достойная армии зергов.
Но, как ни странно, они были безобидны. По крайней мере, для нас. Ухаживать за этими созданиями стало первой обязанностью, едва мы научились слушаться и ориентироваться. Убирать их едкие отходы, перекладывать влажные яйца, кормить тварей — всё это легло на нас с детства. Жить бок о бок с насекомыми-убийцами... скажем так, это закаляло характер. И ещё как.
Первое чему мы научились при общении с жуками — «слышать» корусов. Мы учились понимать голоден ли жук, спокоен или готовится к линьке. Поразительно, но эмоции существа можно было угадать по мельчайшим изменениям в клацанье жвал.
Кормление было отдельным испытанием. Корусы не ели грибы, в отличие от нас. Да и пауки тоже. За последними, кстати, ухаживать было труднее, но детей к ним не пускали. Злокрысы же ели всё и легко разводились, идя на корм жукам и паукам.
Тушки крупных злокрысов приходилось расчленять на небольшие ломтики, чтобы корусы могли их быстрее пережевать. Так что с детства так же приходилось учиться орудовать острыми жвалами корусов — мы их использовали вместо ножей. И да, когда ты орудуешь острейшим ножом, которых у корусов целых два, и они могут их сжать на твоей шее и даже не заметить — начинаешь пропитываться настоящим уважением и страхом перед этими существами. Ведь они нас защищали.
О том, как происходила уборка, лучше не вспоминать. Со временем мы привыкли. Пальцы научились различать текстуру панциря на живом корусе — от гладкой спины до шершавых сочленений, каждая часть которой подходила для разных элементов интерьера. Уши улавливали изменения в стрекотании, предсказывая настроение твари. Даже запахи — от кислой вони отходов до сладковатого аромата яиц — стали ориентиром, при помощи которых мы могли понять всё ли в порядке со здоровьем выводка.
Коротко говоря, я абсолютно с другой стороны подходил к тому, что для простого человека казалось обыденностью.
Тогда я глубже понял устройство племени.
Скриссами называли молодой выводок, проходящий обучение. Затем они делились на роли: Шашшни — шаманы и лидеры, Скреччи — охотники, фермеры, собиратели. Разделение шло с рождения и зависело от пола. Не даром среди выводка, с которым я проходил все обучения звукам, не было ни одного ребенка женского пола, они тренировались отдельно и береглись куда тщательнее, чем мужчины. Да, в племенах фалмеров был матриархат.
И это разочаровывало, ведь только женщины могли овладеть магией. Так говорили учителя, м осознание, а точнее понимание причины такого, тоже заняло у меня некоторое время.
Как бы так проще сказать... слепота ограничивала обучение сложным наукам. Письменность была почти недоступна — только наскальные рисунки, но шрифтов для слепых никто не создал. Магические книги, написанные чернилами, были бесполезны. Поэтому женщины изучали колдовство и общение с духами.
Племенами правили ковены ведьм — женщины с даром к общению с духами. Те, чей талант был особенно высок, становился верховной ведьмой или верховным шаманом — как удобнее. Она брала под своё крыло учениц и передавала искусство только между них. Если талант не сильно высокий, они обучались колдовскому искусству призыва оружия.
Мужчины могли стать воинами или лучниками, и всё. Скучно, но я задавался вопросом: можно ли учиться у других через пересказы? Не обязательно магии, хотя бы узнать, в какую эру я попал и что происходит наверху.
«Всё бы отдал, чтобы узнать, в какой месяц я родился и есть ли у фалмеров дар созвездия».
В пещерах нет ни календаря, ни солнца, ни подружки, в обнимку с которой можно обсудить красивые звёзды. Да и эти созвездия ты никогда не увидишь, даже если выберешься на поверхность. Да, грустная участь.
«Но я думаю, можно узнать у людей».
Мысль о встрече с людьми будоражила и разочаровывала. Выбраться на поверхность и приобщиться к нормальной жизни было что–то из разряда настоящей фантастики. Не сложно было предположить, как люди или эльфы отнесутся к фалмеру.
И вот тут в дело вступает наша речь. Что бы там не думалось, она не столь примитивна, как могло показаться, и порой мой тонкий слух улавливал слова шаманок, произнесенных на чужом языке, со структурой, которая явно принадлежала разумным расам. Это могло означать, что они переняли его у искателей приключений или рабов.
Я решил расспросить старших. Охотники часто уходили и возвращались, а потому могли много знать. Свободное время они проводили просто где–то сидя или в норах с палатками.
Но подойти к ним было непросто — детей вечно гоняли по занятиям. Если охотник увидит, что ты бездельничаешь, наградит затрещиной.
Я выбрал момент перед сном. Услышав, как вернувшийся охотник уселся на бугорок, я осторожно вышел из палатки, приблизился и с опаской встал позади.
Страшно, не спорю. Взаимодействие со смотрительницами уже само по себе было болезненным и жестоким — поэтому, собственно, я не спрашивал у них ничего. А с охотниками всё зависело от их характера. Может быть они не столь высокомерны, как женщины?
От ответа же зависело, в какой яме мы находимся. Безусловно, больше всего мне бы хотелось услышать про людей. Это, конечно одновременно и самый опасный исход, но знания о нынешнем мире больше не от кого было получить
Что, если сейчас междуцарствие? Тогда вылезать на поверхность стоит лишь при крайней нужде, а лучше забиться в угол и переждать, пока половина Тамриэля не погибнет от всей дичи, которая будет происходить наверху. В конце эры вовсе явится медный бог под началом Императора — и ему точно не стоит давать повод лезть под землю.
Если начало Третьей эры, значит скоро начнётся война Красного Алмаза с некроманткой Королевой-Волчицей, втянувшей весь Тамриэль в хаос.
Дальше — хуже: война за медного бога, перевороты, извержение Красной горы, прорывы Обливиона. Затем летающий остров, пожирающий души, пропавшие луны, война с Альдмерским Доминионом и, в довершение, драконы. И это лишь то, что вспомнилось сразу.
В таком случае могла поселиться мысль, что выходить из пещер не стоило. Никогда. Но в истории Тамриэля бывали спокойные времена, и не все проблемы касались Скайрима или Солстхейма — да, я не знал, где наше племя.
— Чего тебе? — охотник заметил меня, устав от моего долгого сомнения. — Проваливай, если не по делу.
— Хочу узнать, — я щёлкал и шипел, привыкая к языку фалмеров, но с моим слухом попадать в нужные тона было легко. — С кем воюет наше племя? Ради чего шаманы просят благословения?
Я напрягся, готовясь к удару — ментальному или физическому.
— К-к-к, с другими племенами, — поправив тяжеленный хитиновый лук за спиной, издал злобный смешок. — Недавно, до вашего выводка, шаманы чужого племени заняли наши богатые земли и вытеснили нас. Наша лидер в ярости, так что не переживай. Скоро и ты будешь сражаться за племя.
«Значит, война ковенов ведьм. Не так страшно, как вампиры или драконы, но драться с такими же сверхслышащими фалмерами не радует».
На мгновение задумавшись о способе выжить и сжав кулаки, я задал вопрос в лоб:
— В таком случае вы можете меня чему–нибудь научить? Чтобы я был готов.

Поделится в соц.сетях