Пролог
19 июня 1881-го, поместье лорда Эшкомба (округ Уэст-Йоркшир)
Дверь, ведущая в комнату малютки Констанции (хотя малюткой в доме её звали скорее по привычке – в прошлом месяце дочери лорда от первого брака исполнилось семнадцать, и она уже была помолвлена), с треском распахнулась.
Лорд Эшкомб – высокий, чуть полный мужчина в том возрасте, который принято считать расцветом мужским сил и возможностей, вылетел из комнаты дочери подобно пробке из бутылки шампанского, едва не сбив с ног горничную – Агнес Флайт.
Уже шесть поколений Флайтов не на страх, а на совесть прислуживали в этом доме, мужчины - в качестве дворецких и лакеев, а женщины – как горничные, портнихи и прачки, но никто и никогда прежде не видел представителя славного рода Эшкомба в таком раздрае чувств.
Как позже заявила Агнес на допросе: «на лорде Эшкомбе в тот миг лица не было».
Хлопнула ещё одна дверь, на сей раз в кабинете.
Хозяин поместья мог пропадать в нём сутками, особенно после той ужасной истории с пропажей и гибелью его младшего сына от второго брака Уильяма. Два года назад трёхмесячный Уилл – любимец отца и матери, исчез из своей колыбельки, его нашли только на утро следующего дня, в саду, с перерезанным горлом.
Полиция, как всегда, показала себя только с самой худшей стороны.
Это был сущий кошмар для всех Эшкомбов.
Лорд буквально в один день поседел, его роскошная тёмная шевелюра приобрела пепельный оттенок, он разом осунулся и постарел на добрый десяток лет.
Ещё более трагичные перемены стались с его супругой – матерью маленького Уилла. Несколько месяцев она не вставала с постели и не желала никого знать.
Два долгих года, которые могли показаться для Эшкомбов вечностью, семья зализывала раны, приходила в себя.
И тут – новый удар: тяжелая болезнь Констанции, которая вдруг начала обильно кашлять кровью.
Консилиум лучших врачей Англии вынес вердикт, больше похожий на смертный приговор.
Отец, лорд Эшкомб, категорически не пожелал в него верить, этим вечером он направился в опочивальню дочери, чтобы приободрить Констанцию и поднять дух. Всё-таки в ней текла благородная кровь Эшкомбов, и никто из них не сдавался ни при каких обстоятельствах.
В течение почти двух часов за плотно закрытыми дверями комнаты шёл их разговор, после которого глава дома и выскочил мрачнее тучи.
Он заперся в своём кабинете, достал из бара бутылку любимого виски, плеснул на два пальца в стакан, выпил одним махом, а потом сел за письменный стол, положил перед собой несколько чистых листков бумаги, взял самое острое перо и, макнув кончик в чернильницу, принялся быстро писать каллиграфическим почерком, коим славились Эшкомбы. Письмо его предназначалось шеф-констеблю Лидса – третьего по населению города Англии и первого, что касается всего остального, в Уэст-Йоркшире.
Покончив с письмом, снова налил себе виски – на сей раз щедро, до краёв, и одним махом отправил его в рот, даже не покривившись от отвращения.
Немного посидев, обхватив сильными руками седую голову, он принял самое важное и последнее в своей жизни решение.
Выдвинув ящичек стола, лорд Эшкомб достал из него тщательно смазанный револьвер, забил весь барабан патронами, поднёс дуло к виску и нажал на спусковой крючок.
23 июня 1881-го, кабинет шеф-констебля Лидса (округ Уэст-Йоркшир)
Только у себя на работе шеф-констебль Лидса – полковник Уилкинс мог предаться любимому пороку: курению трубки. Дома за его привычками с маниакальной тщательностью следила жена.
Начитавшись медицинских журналов, что денно и нощно трубили о вреде курения, она делала всё, чтобы из дома бесследно исчезал, купленный в магазине братьев Коуп их фирменный табак Cut Cavendish, который так любили английские простолюдины (солдаты, моряки, портовые грузчики, разнорабочие) и… главный полицейский Лидса.
Лишь в своём кабинете Уилкинс снова чувствовал себя человеком, которому необязательно вести себя подобно мелкому воришке в лавке, вечно, как говорят в их среде, «быть на стрёме» и пугаться каждого звука.
Только сегодня даже табак был не в радость. Уилкинс был на редкость озабочен, и эта озабоченность портила всё удовольствие.
- Скажите, Итан, неужели ничего нельзя сделать? – спросил шеф-констебль.
- Что вы имеете в виду, сэр? – удивлённо поднял правую рассечённую бровь Итан Беллинг, его правая рука, супер-интендант полиции Лидса.
- Боже мой… Неужели непонятно?! Как-то поубавить этот скандал что ли… - задумчиво произнёс Уилкинс, пожёвывая деревянный мундштук курительной трубки. – Сейчас он решительно не к месту.
- Боюсь, это решительно невозможно, - вздохнул Беллинг. – Письмо лорда Эшкомба попало в газеты и вызвало там сущий переполох. Те, кто ещё буквально два года назад, втаптывали в грязь сержанта Лестрейда, вдруг заговорили о нём в восторженных тонах. Почитать «Дейли ньюс», так во всём Лидсе, да что там Лидс – далеко за его пределами! Никогда не было никого смышлёнее этого рыжего дурака!
- Тем не менее, этот рыжий дурак оказался прав на все сто, когда заявил, что малолетнего сына лорда Эшкомба, как там его…
- Уильяма, - подсказал супер-интендант.
- Точно, малыша Билла… В общем, рыжий Лестрейд утёр нам всем нос, объявив, что пацана в порыве ревности зарезала его же сводная старшая сестрица.
- Констанция, сэр.
- Я помню, - нахмурился Уилкинс. – Два года назад его заклевали и сам лорд, и пресса…
Беллинг хотел было добавить «и мы», но вовремя передумал, промолчав.
- Кто только не вытер ноги о сержанта, - продолжил шеф-констебль. – А лорд Эшкомб сделал всё, чтобы мы с позором выгнали Лестрейда. У лорда были такие связи…
- С другой стороны, у Лестрейда не было никаких улик, только голословное утверждение, что убийца – Констанция, которая приревновала братца к родителям. Никто другой по его мнению не мог выкрасть ребёнка из его спальни и беспрепятственно вынести в сад, чтобы там прикончить… Он утверждал, что такая глубокая рана на горле должна была оставить следы на одежде убийцы и, когда узнал, что какая-то из ночных рубашек Констанции исчезла, впал в такое неистовство, что велел арестовать девочку! – пустился в не самые приятные воспоминания Беллинг.
- Да уж… Лорд Эшкомб пришёл тогда в бешенство… А теперь, когда его собственная дочь на смертном одре призналась в убийстве брата, не нашёл ничего лучше, как отправить письмо нам и в газеты, а сам свёл счеты с жизнью, - мрачно резюмировал шеф-констебль. – Теперь пресса шумит, требует восстановления справедливости по отношению к Лестрейду.
- Но что мы можем сделать для него, сэр?
- Мы?! Если честно, мне не очень-то нужен в Лидсе какой-то сержант-зазнайка, будь он хоть и три тысячи раз прав! Ему же сразу сказали и вы, и я: Джордж, не лезьте в бутылку, не будьте таким принципиальным… Во всём, что с ним приключилось, виноват только он сам!
- Согласен, сэр! Только газетчики всё равно с нас не слезут! – осторожно заметил Беллинг. – Дело-то громкое и шумное… Под угрозой репутация полиции всего округа! Мы должны что-то предпринять, как-то загладить свою вину перед Лестрейдом, даже если эта вина мнимая…
- Пропади они пропадом эти грязные писаки! – вспыхнул как спичка и тут же успокоился Уилкинс. – К счастью, появилась отличная возможность сплавить Лестрейда с глаз долой и при этом восстановить наше честное имя!
- Что за решение, сэр?! Не будет ли наглостью с моей стороны узнать детали?
- Не будет, Итан! Считайте, хоть тут нам немного повезло.
- Даже так…
- Именно. Скотланд-Ярд очень заинтересовался нашим рыжим недотёпой. У полковника Хендерсона как раз образовалась вакансия инспектора в штатском, и он очень хочет забрать Лестрейда к себе, в Лондон. Обещает жалованье - целых сто двадцать фунтов в год…
Беллинг нервно сглотнул. Сто двадцать фунтов в год – хорошие деньги для полицейского. Даже для заместителя шефа-констебля в Лидсе.
- Кстати, а этот Лестрейд… Где он сейчас? – спросил шеф-констебль.
- Боюсь, что по-прежнему в психушке, сэр, - осторожно выдавил из себя Беллинг.
2 июля 1881-го, Бедлам - Бетлемская королевская больница (Лондон)
- А у вас здесь неплохо, - простодушно протянул Беллинг, ёжась от сырости. – Ухоженный сад, клумбы, цветочки, газон подстрижен, птички поют… И кажется, это единственное место во всём Лондоне, где нет проклятого тумана.
- Так вам у нас нравится? Хотите, обследую вас и, возможно, у вас появится возможность ещё долго наслаждаться пением здешних птиц и отсутствием тумана?
Беллинг вздрогнул.
- Доктор…
- Доктор психологии Чарльз Гиз, к вашим услугам, - склонил голову невысокий сухопарый джентльмен, облачённый в тёмный узкий сюртук. – Вы же – супер-интендант полиции Лидса Итан Беллинг… Мне уже доложили. Конечно, то, что я вам сказал - это была шутка.
- Я понял, - произнёс Беллинг не самым уверенным тоном.
- Что привело в нашу обитель человека вашей профессии? Хотите, чтобы я вас проконсультировал? Ваши коллеги из Скотланд-Ярда и полиции Сити регулярно наносят ко мне подобного рода визита.
- Быть может в другой раз, - сказал Беллинг. – Вы – лечащий врач Джорджа Лестрейда?
- Если вам так сказали в больнице, значит, так оно и есть, - улыбнулся Гиз. – Кстати, он ведь тоже полицейский из Лидса? Кажется, сержант…
- Бывший сержант, - поправил доктора Беллинг. – Начальство послало меня узнать о нём.
- Похвально… Лучше поздно, чем никогда. Вы, кстати, далеко не единственный человек, который интересуется Лестрейдом в последнее время.
- Газетчики?
- Да.
- Что вы им сказали? – напрягся Беллинг.
- Сказал, что не имею права обсуждать моих пациентов. Врачебная этика… - гордо провозгласил Гиз.
- А что скажете мне?
- Только то, что не сможет повредить Лестрейду. Не будь вы из полиции, я бы, скорее всего, даже не стал с вами говорить.
- Хорошо… Мы очертили границы дозволенного. Скажите, доктор, как он?
- Он… - Гиз задумался. – Примерно месяц назад я бы дал вам более чёткий ответ.
- За этот месяц что-то изменилось?
- Да. Лестрейд стал каким-то… другим.
- Что это значит? – удивился полицейский. – Он что – теперь нормальный?
- Догадываюсь, что вы вкладываете в этот термин, - хмыкнул врач. – В таком случае, Лестрейд – нормальнее нас с вами вместе взятых.
- Серьёзно?
Гиз кивнул.
- Знаете, я ещё никогда не наблюдал столь резких перемен в человеке. Где-то с месяц назад у него был приступ. К сожалению, по вине больницы…
Беллинг удивился.
- Вы спокойно говорите об этом мне – постороннему для вас человеку?
- Я – джентльмен. Я всегда пытаюсь быть честным перед собой и людьми. Честь мундира и больницы не стоят человеческой жизни. Один из наших санитаров перепутал лекарства… - голос Гиза понизился. - Лестрейд выкарабкался, но…
- Но?
- Потерял память.
- Ужас!
- Такое бывает. Его словно отбросило на много лет назад, в детство… Он многое забыл и порой удивлялся самым элементарным вещам. Как будто его личность стёрло…
- Вы меня пугаете, доктор…
- Могу предложить успокоительное?
- Только не из рук того санитара, который перепутал лекарство, - хмыкнул Беллинг.
Лицо Гиза стало серьёзным.
- Этот человек у нас больше не работает.
- Слава богу.
- И нашему директору… Но вернёмся к господину Лестрейду. Со временем всё прошло, и он резко пошёл на поправку. Мне было бы лестно полагать, что всему виной выбранный курс лечения… Но… почему-то кажется, это не так, - взгляд доктора стал грустным. – Иной раз при общении с Лестрейдом я решительно не понимаю, кто из нас пациент, а кто – врач… Его речи полны здравого смысла, мысли порой вызывают восхищение смелостью, поступки – обдуманностью. В последние недели он много и запойно читает.
- Книги?
- Газеты. Причём, его интересует всё: от «Таймс» до «Панча». И ещё немаловажная деталь: у него вдруг прорезалось любопытство. Порой он задаёт такие странные вопросы, что я диву даюсь – откуда это в нём? И зачем?
- Наверное, затем, что всё это может ему пригодиться на его новом месте службы – в Скотланд-Ярде. Господина Лестрейда придётся выписать, причём максимально быстро.
- Что значит – максимально быстро?
- Сегодня, - твёрдо объявил Беллинг. – У меня с собой все необходимые бумаги.
10 декабря 2024-го, Санкт-Петербург (Россия)
Тёплый свет пятирожковой люстры озарил маленькую комнату, обставленную по-спартански: здесь не было даже телевизора, почти всё пространство, вместо него, занимали книжные шкафы.
Диван-раскладушка, покрытый уютным клетчатым пледом, который дед называл «шотландским», письменный стол, за ним он много и часто работал. Даже сейчас на столе лежал разобранный дверной замок и какие-то непонятные запчасти.
После выхода на пенсию, дед постоянно что-то мастерил, переделывая и подстраивая вещи под себя.
Та же настольная лампа – типичный представитель Made in China - его стараниями может и приобрела вид крайне «колхозный», зато теперь была способна служить веками. Знай только меняй лампочки.
- Знаешь, мне будет его не хватать, - грустно произнесла Ольга, красивая женщина тридцати лет.
Она была матерью трёх детей, но при этом сохранила изящную девичью фигуру.
- Мне тоже не будет хватать Максима Ивановича, - кивнул её муж. – Сама понимаешь – таких больше не делают. Кремень был, а не мужик! В Главке о нём до сих пор легенды слагают. Кстати, Оль… меня просили принести его фотографию для музея полиции… Ты не против – если я возьму эту?
Он показал на висевшее на стене выцветшее фото, на котором широко улыбался Максим Иванович Орлов, её дед… вернее, дедушка, в далёком прошлом ветеран войны, генерал-майор милиции, затем почётный пенсионер и прочая, прочая, прочая, а для неё… пожалуй самый любимый человек на свете. После мужа…
- Конечно. Он тут здорово получился, - кивнула она. – Молодой, красивый, хоть и постарше тебя.
- Сколько ему тогда было?
- Сорок пять… Как раз полковника дали.
- С ума сойти – полвека прошло, - покачал головой муж.
- Больше. Пятьдесят шесть лет, - поправила Ольга. - Дед всегда мечтал прожить больше века. И у него получилось. А теперь его нет уже целых сорок дней… И мне очень грустно.
Она сняла со стены фотографию, погладила и прижала к груди.
- Эх, дедушка-дедушка! Ну почему ты не загадал себе ещё столько же лет жизни…
- Считаешь, от него это зависело?
- От дедушки? – удивилась она. – Конечно… Он всегда держал слово.
Муж внимательно посмотрел на Ольгу.
- А ты очень похожа на него. И не только внешне.
- Знаю, - улыбнулась она. – И очень этим горда.
2 июля 1881-го, Бедлам - Бетлемская королевская больница (Лондон)
- Джордж Лестрейд… Мистер Лестрейд, я к вам обращаюсь….
Я поднял взгляд на массивную железную решётку. За ней, в коридоре, стоял мой эскулап – доктор Гиз. В сущности, не самый вредный тип из тех, что встречались на моём (или уже не моём – пока не знаю, как сказать правильно) жизненном пути.
- Вы опять о чём-то задумались? – спросил он, поймав мой взгляд. – Могу ли я знать, о чём?
- Здравствуйте, доктор.
- Здравствуйте.
- Если вас так интересуют мои мысли, то в них я пытаюсь себе представить – каково оно там, за пределами этих серых каменных стен…
- Думаю, точно так же серо, - усмехнулся Гиз. – Опять стоит туман, не видно ни зги. Но у меня хорошие новости!
- Какие? – равнодушно спросил я.
Когда ты в психушке, радостного в том мало.
- За вами приехали.
- Меня перевозят в другой дурдом? – напрягся я.
Бедлам – не место моей мечты, но есть лечебницы, по сравнению с которыми, он покажется пятизвёздочным отелем.
- Вас выписывают.
- Неужели? – заморгал я, пытаясь понять: не шутит ли почтенный эскулап или не ставит ли на мне психологические опыты как на подопытной крысе.
- Мистер Лестрейд, скажу больше: вы не только признаны совершенно здоровым, но ещё и займётесь прежним ремеслом.
- Это каким же?
- У вас опять провал в памяти?
- Нет-нет, что вы!
Вдруг «псих» передумает, и я продолжу гнить в сырых стенах Бедлама?
- Разумеется, я помню! Но хотелось бы уточнить! – я был осторожен и изворотлив как дипломат.
- Вы снова вернётесь в полицию и поступите на службу в Скотланд-Ярд! – торжественно объявил доктор.
- А генерал-майора мне снова не дадут? – напомнила о себе моя основная сущность бывшего питерского опера.
- Что?
- Нет-нет, ничего… К слову пришлось. Так я могу собираться прямо сейчас?
- Конечно можете. Я здесь ради того, чтобы сообщить это вам!

Поделится в соц.сетях