Подпольщик. Город, который не сдался.
Аннотация
Я очнулся в августе 41-го. Фронт ушёл на восток, армия отступила. Я, лейтенант Красной Армии остался в окружении. Собрав небольшой отряд красноармейцев, мы грызли землю, прорывая кольцо окружения. Потом приняли бой вместе с защитниками белорусского города Гомель.
И я сознательно оказался в оккупированном городе. На улицах немецкие патрули, кругом доносчики и облавы, а за связь с партизанами виселица. Нацисты убивают людей, свозя их в расстрельные ямы за городом, сгоняют в концлагерь.
И мой фронт теперь здесь.
Немцы решили, что Гомель покорился, но они ошибаются. Сначала пропадёт патруль, потом сгорит склад... А после впервые произнесут новое имя, которое станет дурной приметой для оккупантов. Призрак Гомеля. И пусть огонь горит под ногами фашистских мразей.
[Основано на воспоминаниях защитников Гомеля и очевидцев, допросов немцев, приказов гомельского подполья. Прототип главного героя – героический подпольщик Иван Шилов]. Вечная слава героям!
Автор: Денис Старый
И я сознательно оказался в оккупированном городе. На улицах немецкие патрули, кругом доносчики и облавы, а за связь с партизанами виселица. Нацисты убивают людей, свозя их в расстрельные ямы за городом, сгоняют в концлагерь.
И мой фронт теперь здесь.
Немцы решили, что Гомель покорился, но они ошибаются. Сначала пропадёт патруль, потом сгорит склад... А после впервые произнесут новое имя, которое станет дурной приметой для оккупантов. Призрак Гомеля. И пусть огонь горит под ногами фашистских мразей.
[Основано на воспоминаниях защитников Гомеля и очевидцев, допросов немцев, приказов гомельского подполья. Прототип главного героя – героический подпольщик Иван Шилов]. Вечная слава героям!
Автор: Денис Старый
Глава 2
Дорога Жлобин-Гомель.
17 августа 1941 года.
Я замер и прислушался. Было удивительно, насколько четко, до мельчайших нюансов, я теперь способен воспринимать звуки. Шум листвы, треск раскачивающихся деревьев. Казалось, что идиллия: природа, солнце, красота но... взрывы, гудение самолетов в воздухе, трупный запах, и мухи, роящиеся над мертвыми телами.
Стреляют... значит куда сейчас прилетят снаряды, бомбы. Война, та, которая имеет последствия и в будущем, которое я покинул. Сейчас идет борьба добра со злом. И нельзя никому оставаться в стороне, иначе зло получит шанс.
Не привык я к такому слуху. В своей прошлой жизни — а сейчас я был абсолютно уверен, что начал проживать совершенно новую, — одно ухо у меня было почти глухим из-за старой контузии. Да и второе, откровенно говоря, работало с перебоями.
А здесь… Я закрыл глаза и ясно услышал, как сорванный ветром сухой древесный лист шуршит в полете, цепляясь за ветки. Наверное, мозг с непривычки немного додумывал картину, образ, но ощущения были поразительными.
Вдруг самолеты улетели, артиллерия перестала бить. Вокруг повисла та самая тяжелая, зловещая тишина, которая всегда опускается на поле боя сразу после скоротечной бойни. Солнце нещадно палило в затылок, но резкий, ощутимый ветер бил прямо в лицо. Он был мне на руку. Я стоял с подветренной стороны по отношению к раскиданным по поляне телам, и ветер скрадывал любые мои звуки.
Все мысли пролетели, как гоночный болид. Думал, но действовал. Пошел к машине. Двигался медленно, тихо: ступал мягко, “лисьим шагом”, носка на пятку, сначала проверяя поверхность стопой, и только потом перенося на нее вес тела.
Вот и первый убитый. Наша форма. Хотя еще во время перестрелки я отчетливо слышал в их группе не только гортанные команды, но и польский мат, и совершенно чистую русскую речь. Предатели, ну или тот самый пресловутый Бранденбург 800. Полк или батальон, среди которых было немало русскоговорящих вот для такой диверсионной работы.
Я опустился на колено возле трупа. В открытой кобуре торчал ТТ — точно такой же, как у меня. Я выщелкнул магазин из трофейного оружия, проверил пружину и загнал его в рукоять своего изрядно опустевшего пистолета. Чужой ствол брать нельзя: моя машинка была проверена в деле и отлично пристреляна, а как поведет себя в критический момент чужое оружие — вилами по воде писано.
Справа раздался влажный, булькающий стон. Русские слова, больше похожие на скулеж.
Осознание того, что среди врагов были мои соплеменники, лишь туже затянуло холодный узел внутри. Вставал ли передо мной моральный выбор — добить подранка или проявить милосердие и оставить в живых?
В гражданской жизни — возможно и есть место для прощения. Но здесь действовали иные, первобытные правила выживания, мести, присущее войне жесткое понимание справедливости. Око за око! И никогда нельзя оставлять за спиной врага. Даже умирающий, способен в последнем рывке нажать на спусковой крючок и выстрелить тебе в спину.
По всем человеческим меркам, контрольное добивание — тяжелейший шаг. Но моя психика давно деформировалась под тяжестью прошлого опыта. А человек, в тело которого я провалился и чей слепок сознания получил в нагрузку, успел пропитаться к нацистам такой дикой, концентрированной ненавистью, что она выжигала любые намеки на моральные терзания.
Я подошел вплотную. Враг смотрел на меня снизу вверх блестящими, полными животной жалобы глазами. Я молча достал из сапога “финку”, нож НА-40, который уже давно неприятно натирал ногу. Примерно прикинул, где под сукном гимнастерки должно находиться сердце — хотя всегда оставались сомнения, есть ли у этих тварей вообще такой орган. Левой рукой я жестко зафиксировал острие ножа на груди немца. А затем резко, с вложением корпуса, ударил ладонью правой руки по навершию рукояти, вгоняя сталь по самую гарду.
Взгляд немца, ну или кто там этот нацист по национальности, остекленел.
Я не остановился. Прошел по поляне, методично проделывая то же самое с остальными телами. Враг мог оказаться хитрее — притвориться мертвым, дождаться, пока я отвернусь, и всадить пулю мне в затылок. Я лишал их этого шанса.
Фоном, сквозь шум леса, до меня доносились глухие, ритмичные удары канонады. Линия фронта была совсем близко. И судя по всему они скоро попрут. Комкор и ехал на этот участок, чтобы лично проследить за обороной концентрированного удара врага в сочленение двух дивизий 63-го корпуса 21-й армии.
И только после того, как поляна была полностью зачищена, когда я собрал немецкие, вернее, подделки советских документов, поднял документы, что германцы взяли с машины, я позволил себе подойти к главной цели. К комкору. Раньше не сделал этого. Бессмысленно. С дыркой в голове не выживают. Ну или почти никогда. И он не проявлял признаков жизни, а крови под героем было столько, что уже от ее потери он умер бы.
Генерал-лейтенант Петровский сидел на примятой траве, тяжело привалившись спиной к пыльному колесу машины со стороны пассажирского сиденья. Китель расстегнут, руки безвольно опущены вдоль тела. Рядом с расслабленной ладонью валялся табельный пистолет, а над правым ухом чернело аккуратное входное отверстие. Кровь у головы уже успела запечься, а вот под ногами, в которые по всей видимости он почти сразу, в начале боя, получил ранения, и было озерцо алой жидкости.
Петровского хотели взять в плен, очевидно. Такой герой! Только что получивший звание генерал-лейтенанта, не сдался. Выбрал пулю вместо плена.
Я замер перед ним. Горло перехватило от странной смеси острой, сосущей досады и искреннего благоговения перед силой духа этого человека.
— Но я ведь мог… мог бы попытаться вас вытащить, Леонид Григорьевич, — глухо произнес я, глядя в мертвое лицо генерала.
ОН мог вытащить, Я нет. Никак не успевал, когда оказался в теле порученца комкора. Но что смогу Я? Отомстить, бить врага, уничтожать скверну на советских землях, даст Бог, не только на них, выветривая смрад нацизма с наших земель.
Было до странного дико ощущать эту внезапную, скручивающую внутренности бурю эмоций. Разумом я понимал, что передо мной лежит совершенно чужой человек. Но по законам того мироздания, в которое я провалился, для прежнего хозяина моего тела Комкор был фигурой незыблемой. Парень, чье тело я занял, безмерно уважал его, почитал почти как родного отца, и сейчас эта острая, пульсирующая горечь утраты без спроса транслировалась в мое сознание, наше общее с ним сознание.
А ведь я был что-то вроде охранника, хотя и числился адъютантом, хотя таких должностей и назначений не было. Да не важно мне было, кем, хоть и писарем. Главное, что был рядом с гением, каким я его считал.
Вокруг был какой-то свой мир. Тела убитых людей, дятел стал долбить в дерево, шелест травы и листвы. Картина... ужасающая, но и показывающая, что пусть сейчас врагу многое удается, но тут лежат и диверсанты. Нас не возможно бить безнаказанно и мы победим.
Я заставил себя отвернуться и начать действовать. Время утекало. Принялся методично собирать разбросанное по поляне оружие, стаскивая его к уцелевшей машине и забрасывая на заднее сиденье. Сталь глухо брякала об обивку.
Вскоре очередь дошла и до того самого сержанта, который прикрывал меня в начале боя. Он успел сделать несколько метких выстрелов, определенно забрал с собой кого-то из нападавших, но удача отвернулась от него. Очередь из немецкого пистолета-пулемета прошила бойца поперек груди. Мозг упорно порывался обозвать вражеский ствол «маузером» или «шмайссером», путаясь в классификациях, но суть от этого не менялась — эта трескучая машинка навсегда успокоила безвестного героя.
А вот моему реципиенту нужно было бы лучше изучать оружие врага.
И только сейчас, осматривая позицию сержанта, я заметил в кустах чуть поодаль еще один автомобиль. С дороги его скрывал плотный кустарник. Машина была попроще, не такая статусная, как генеральская, но её наличие разом всё объяснило: у командира корпуса всё же было сопровождение. Охрана, которую грамотно отсекли и уничтожили первыми же залпами.
Я поймал себя на мысли, что память реципиента выдает информацию порциями, обрывками. И эти вспышки становились всё слабее. Создавалось стойкое впечатление, что сознание этого храброго парнишки, чье тело я занял, стремительно угасает. Со мной останется лишь то, что я успею выхватить, осознать и зафиксировать прямо сейчас, пока последние искры его личности не растворились в небытии.
Рядом со второй изрешеченной пулями машиной лежал убитый советский командир. На его петлицах отчетливо выделялись прямоугольники — полковник. Мой внутренний голос по привычке назвал его офицером, хотя я тут же одернул себя: на дворе тысяча девятьсот сорок первый год, погоны и само слово «офицер» вернутся в армию только в сорок третьем. Сейчас они — командиры.
Минут десять напряженной физической работы ушло на то, чтобы собрать оставшиеся стволы, боекомплект, документы павших воинов, и загрузить всё это в машину. Мелькнула мысль забрать с собой и полковника, но я отказался от нее. Места не хватало, да и возиться с двумя тяжелыми телами не было ни времени, ни сил. Я оставлял его здесь.
Но вот комкора я твердо решил вывезти к своим. Чего бы мне это ни стоило.
Располагать тело на заднее сиденье, поверх сваленного в кучу трофейного оружия, я не стал. К тому же мне был жизненно необходим чистый обзор через заднее стекло — уходить вслепую равносильно самоубийству. Пришлось изрядно попотеть, перетаскивая тяжелое, обмякшее тело на переднее пассажирское кресло.
Когда я наконец сел за руль и запустил мотор, рядом со мной находился только один безмолвный попутчик. Тот самый прославленный комкор, который еще недавно ехал на критически важный участок обороны.
Он, очевидно, был твердо уверен: если появится в первых рядах, если лично поднимет людей, то немцы не пройдут. И ведь эта тактика работала. Всплывшие воспоминания парня подсказали: 63-й стрелковый корпус, несмотря на некомплект и жуткие потери, умудрился не просто выстоять. Они отбросили фашистов за Жлобин и Рогачев, разом спутав врагу карты и отсрочив планы гитлеровской молниеносной войны.
Остановился у водительского сиденья. Куда направляться – понятно. В тыл, в противоположную сторону от линии фронта. Отвезти генерала и там... А там могут и взвод дать, меня многие знать должны. И в бой.
Я выжал сцепление. Коробка передач оказалась чудовищно тугой — рычаг пришлось вбивать на место едва ли не ударом, с невероятным усилием. Тяжелый руль без всякого гидроусилителя, хотя бы плохеньким, требовал участия обеих рук и крепкого хвата. Так что разворачивался я медленно, крехтя, ворочая руль с натугой.
Приходилось буквально бороться с машиной, чтобы не поймать колесами очередную глубокую воронку или колдобину, которыми была густо усыпана изуродованная взрывами грунтовка.
Двигатель натужно ревел. Я жал на газ, выжимая из незнакомого и неповоротливого автомобиля максимум возможного на этой разбитой дороге.
В голове пульсировал адреналин. Я гнал вперед, и при этом всё мое существо находилось в режиме предельной концентрации, словно я сидел не в кабине автомобиля, а в кокпите истребителя. Глаза непрерывно сканировали обочины, выискивая засады, а шея сама собой вжималась в плечи.
Наверное ощущения должны быть сродни тому, как воюют летчики. Они в кабине и вынуждены крутить головой чуть ли не на все триста шестьдесят градусов, чтобы заметить врага и не потерять друга.
По старой, въевшейся в подкорку привычке, взгляд то и дело отрывался от дороги и уходил вверх. Я, стараясь, высовывать голову в открытое окно авто, до боли в глазах всматривался в ясное, лишь на самом горизонте подернутое редкими облаками небо сорок первого года — больше всего на свете боясь услышать над головой густой, прерывистый гул и увидеть падающую сверху смертоносную хищную птицу с крестами на крыльях. Или нет... беспилотников я опасался, выработалась привычка.
Из угасающей памяти реципиента мне удалось вычленить конкретную дату, и от нее повеяло холодным ужасом. Семнадцатое августа тысяча девятьсот сорок первого года. Самое пекло. Белорусская земля под колесами и гусеницами смертельного врага.
Это дорога на Гомель, который, судя по обрывкам стратегических сводок в голове парня, должен был пока еще держаться, не смятый немецкими клиньями. Чего никак нельзя было сказать о Жлобине — прямо сейчас, в эти самые минуты, его растерзанные улицы наверняка уже содрогались под мерной, тяжелой поступью кованого немецкого сапога.
Я до боли стиснул зубы. С огромным трудом мне удавалось унимать подступающую горечь и не давать слезам застилать воспаленный взгляд. Чувства получилось вроде бы как взять под контроль, но слезные железы словно бы жили собственной жизнью, исправно выдавая влагу.
Я безжалостно, словно железным прессом, задвигал на самые задворки сознания эти чуждые взрослому мне, но такие искренние эмоции убитого горем молодого мужика. Не время раскисать. Не та сейчас обстановка, чтобы предаваться интеллигентской рефлексии и жрать себя поедом за то, что не смог уберечь комкора.
“В конце концов”, – мысленно обратился я к прежнему хозяину тела. – Ты, солдат, честно отдал свою жизнь в бою. Ты не сбежал трусливо в кусты. Тебе не в чем себя упрекнуть”.
По сторонам сплошной смазанной стеной проносились толстые, шершавые стволы сосен, лишь изредка сменяясь светлыми пятнами лиственного мелколесья. Попадались и березки, но преимущественно лес был хвойным.
Казалось, этому зеленому лабиринту не будет конца. Но вот и люди... Первую на пути небольшую деревушку — дворов пятнадцать потемневших от времени изб, вытянувшихся вдоль тракта — я пролетел на скорости, которая показалась бы безрассудной даже по меркам ровных асфальтовых трасс моего будущего. За машиной тянулся густой шлейф серой пыли.
Я понимал, что это самая передовая, что они уже смертники, что мне нужен штаб, чтобы передать тело героического генерала. А уже потом встать на защиту своей земли. Хотя... наивно думать, что все так легко. И я лихорадочно размышлял, как правильно подать историю с генералом, чтобы меня самого не обвинили в его смерти.
Преступный рационализм мог подсказать единственное решение: оставить тело Петровского на обочине, да и машину скинуть в кювет, и бегом, на войну, мол я ничего не знаю. Но... не всегда нужно выбирать рациональное, если хочешь быть в ладах с совестью и оставаться человеком.
Здесь, в деревушке, на обочинах, я увидел наших. Советские солдаты брели мелкими, разрозненными группами. И шли они в ту самую сторону, откуда я только что вырвался — в самое пекло, на передовую. Идущие не в строю, с понурыми, почерневшими от копоти и усталости лицами, они казались надломленными. Я внутренне сжался, ожидая, что тяжелую машину сейчас остановят, чтобы выяснить, куда бежит тыловая крыса, но происходило невероятное.
Завидев знакомый автомобиль, бредущие офицеры... — командиры, поправил я себя — вытягивались и отдавали честь проносящейся мимо машине. По их ожившим лицам я отчетливо читал: генерала в войсках не просто знали, его безоговорочно уважали. Мелькнула мысль проехать вдоль линии фронта вот так, для поднятия духа бойцов.
Одно лишь появление его автомобиля на дороге действовало на измотанных людей лучше любого приказа. И это говорило не только о высочайшем профессионализме, но и об исключительных человеческих качествах того, кто сейчас сидел рядом со мной с пробитой головой. Трагичная ирония ситуации разрывала сердце.
Заметив машину комкора, командиры тут же подбирались, зычными голосами требовали порядка от своих подчиненных. Солдаты на ходу выстраивались в подобие походной колонны, вскидывали винтовки и уже гораздо бодрее, с более уверенным и злым блеском в глазах, твердо шагали к «нулю», к самой ленточке фронта. Даже гужевого транспорта было мало, дорога почти свободная для проезда машины.
А я гнал дальше. Я был уверен: штаб должен располагаться где-то в тылу, километрах в пятнадцати-двадцати от линии соприкосновения, не меньше. Штаб 21-й армии в Гомеле, а вот штаб 63- го корпуса блуждающий. Да по сути и было так, что где Петровский, там и штаб.
Не знаю, что именно спасло меня в следующую секунду. Интуиция, звериное чутье, или всё-таки мозг успел вычленить из шума мотора нарастающий чужеродный гул, который я даже не успел осознать...
Но в какой-то миг я просто со всей дури рванул тяжеленный, неподатливый руль вправо. Машина слетела с тракта, чудом разминувшись на волосок с толстым стволом сосны, и с треском ломая кусты вывалилась на узкую лесную дорогу. Я ударил по тормозам, едва не вылетев через лобовое стекло.
Резкая остановка. И ровно в этот же удар сердца прямо над верхушками деревьев, на бреющем полете, с леденящим душу ревом пронеслась пара самолетов. Желтые, хищно раскрашенные морды капотов и черные кресты на крыльях. Те самые кресты, ненавидеть которые меня учили с самого раннего детства.
Не узнать угловатые, стремительные силуэты «Мессершмиттов» было невозможно — и кинематограф прошлой жизни помог, и память реципиента истошно вопила об опасности. Останься я на открытой дороге — стал бы идеальной, жирной мишенью.
И даже если у стервятников была своя особая боевая задача, даже если они были насквозь пропитаны своим хваленым немецким «орднунгом» и железным порядком, они ни за что не упустили бы случая всадить очередь в одинокую советскую машину. А может и вовсе могут искать именно машину командующего.
Хищный гул стих вдали. Я сглотнул вязкую слюну и дернул рычаг коробки передач. Нужно было возвращаться на тракт. Но сдать задним ходом оказалось невыполнимой миссией. Избалованный комфортом современных автомобилей из покинутого будущего, где в помощь водителю натыкана куча камер, парктроников и умной электроники, я банально не смог сходу «найти» заднюю передачу в этой архаичной, тугой коробке. Шестеренки лишь жалобно скрежетали.
Чертыхнувшись сквозь зубы, я бросил эти попытки. Включил первую и погнал вперед по ухабистой просеке, царапая борта о ветки. Лишь проехав метров пятьсот вглубь леса, я выскочил на достаточно просторную зеленую поляну, с трудом развернул неповоротливую машину и, взметая колесами дерн, направился обратно к дороге.
Я вывернул руль, вырываясь из спасительного лесного полумрака обратно на разбитую грунтовку, и до упора вдавил педаль газа. Мотор натужно взревел. Спустя двадцать минут безумной, вытрясающей душу гонки, глотая густую серую пыль, я резко ударил по тормозам перед заставой.
Это был обычный полевой блокпост. Хмурые, измотанные до предела бойцы с землистыми лицами стояли здесь, тяжело опираясь на свои винтовки. Их командир — старший лейтенант — выглядел еще мрачнее. Узнав издали статусную генеральскую машину, он инстинктивно подобрался, хотел было отдать честь и уже рявкнул солдатам, чтобы те оттащили в сторону тяжелый сосновый ствол, служивший импровизированным шлагбаумом.
Но в этот момент его взгляд скользнул сквозь запыленное лобовое стекло.
Лицо офицера в мгновение ока побелело, став цвета старой бумаги. Он понял, кто сидит за рулем, и, что еще страшнее, увидел кого я везу на пассажирском сиденье. И как раз в это время тело Покровского не могло напоминать живого человека. Даже спящего. Голова генерала была вывернута неестественным образом, туловище съехало по сиденью.
Старший лейтенант тут же судорожно заерзал рукой по бедру, стараясь как можно быстрее выхватить из кобуры ТТ. Но в этой лихорадочной спешке, дрожащими от внезапного выброса адреналина пальцами, он сделал только хуже — зацепился за ремешок, дернул не в ту сторону, и тяжелый пистолет с глухим стуком выпал из его рук прямо в дорожную пыль.
Однако солдаты, заметив панику своего командира, среагировали мгновенно. Раздался сухой, зловещий лязг затворов — сразу четыре мосинских ствола синхронно уставились мне в грудь. Воздух зазвенел от напряжения.
И тут к машине подошел он. Шагал мерно, тяжело чеканя шаг на грунте, как истинный хозяин положения. Он бросил на растерявшегося старшего лейтенанта (который уже успел подхватить пистолет с земли и теперь трясущимися руками неумело целился в меня) взгляд, полный ледяной укоризны и откровенной брезгливости.
Это был... Особист... нет, сотрудник НКВД. Политрук? Точно – НКВД.
Важно понимать: передо мной стоял не тот карикатурный чекист из позднего кино, которых принято рисовать маньяками с обязательной гнилой червоточинкой в душе, словно среди них вообще не было нормальных, достойных людей. Были. И еще какие. И я рассчитывал, что такой попадется и мне. Хотя... нервозность обстановки нарастающей катастрофы никому не придает психологической устойчивости.
Однако, выглядел он даже дружелюбно, спокойно, курносый, что, почему-то сразу умиляет. Впрочем, нечего расслабляться.
Я смотрел на особиста с фуражкой с краповым околышем и васильковым верхом с не животным страхом, а с мрачным пониманием.
— Руки, чтобы я их видел. Медленно выходишь из машины, — не повышая голоса, но так, что мороз продрал по коже, скомандовал политрук.
Про “умиляет” я не прав.
Поделится в соц.сетях
Комментарии 2