Второгодка. Книга 8. Кроличья нора
Аннотация
Сергей Краснов школьник, которым стал опер Бешеный, убитый в 1995м. Оказавшись в нашем времени, он с удивлением обнаружил, что некоторые бандиты из девяностых процветают до сих пор.
У него есть свой кодекс, а справедливость для него всегда была выше закона. И если закон слеп, он сам наведёт порядок. От школьника-второгодника мало кто ждал удара. И это было ошибкой. Но теперь всё иначе. Он игрок в крупной игре и с ним нельзя не считаться.
Девушки его обожают, сильные мужчины ищут его дружбы. Главное, не стать уязвимым, всё больше привыкая к новому времени!
Автор: Дмитрий Ромов
Цикл: Второгодка
Предыдущие книги этой серии:
Второгодка. Книга 7. Час гнева
Второгодка. Книга 6. Фонд
Второгодка. Книга 5. Презренный металл
У него есть свой кодекс, а справедливость для него всегда была выше закона. И если закон слеп, он сам наведёт порядок. От школьника-второгодника мало кто ждал удара. И это было ошибкой. Но теперь всё иначе. Он игрок в крупной игре и с ним нельзя не считаться.
Девушки его обожают, сильные мужчины ищут его дружбы. Главное, не стать уязвимым, всё больше привыкая к новому времени!
Автор: Дмитрий Ромов
Цикл: Второгодка
Предыдущие книги этой серии:
Второгодка. Книга 7. Час гнева
Второгодка. Книга 6. Фонд
Второгодка. Книга 5. Презренный металл
Баранкин, будь человеком
— Всё-таки поговорить придётся, Настя, — улыбнулся я.
— Душнила, — покачала она головой и состроила удручённую гримаску. — Ну, давай, говори. Только не через порог же? Ты заходишь или нет? Могу я к тебе…
— Заходишь… — я подмигнул и переступил символическую черту из-за которой уже нельзя было вернуться прежним.
Настя повернулась, подошла к кровати и уселась на высокий упругий матрас.
— Странно, да? — сказала она, разглаживая покрывало слева и справа от себя. — Номер одноместный, а кровать широкая, двуспальная.
— А у меня две узких вместе составлены.
— Наверное, когда приедет, допустим, семья, родители и двое детей, родителям отдают одну большую кровать, а детские раздвигают. Ну, и дверь между комнатами удобно иметь, да?
— Ага, — усмехнулся я и уселся рядом. — Ух ты, какой пружинистый.
— И жёсткий, — кивнула Настя. — Классный матрас. И подушки отличные, целых шесть штук. А ловко ты моих родителей охмурил. Отец вообще, кажется тебя полюбил и загорелся.
— В смысле, загорелся? — удивился я.
— Замуж меня за тебя отдать решил. Не сейчас, конечно, а вообще. Идея его озарила.
— А ты что?
— Я? Я-то ещё ребёнок, сидела, рот раскрыв.
— Понятно, — засмеялся я. — Хотя, судя по фоткам, созданным нейросетью, не так, чтобы… ай! ребёнок… Ты меня ударила!
— Прости, это случайно! — серьёзно кивнула она, и я увидел, что она еле сдержалась, чтобы не улыбнуться.
Мы сидели на краю кровати, бок о бок. Сидели и глядели на чёрный матовый прямоугольник телевизора, стоящий на стандартном гостиничном столе перед нами.
— Значит, отец у тебя скорый на решения, да?
— Есть, такое, — согласилась она, выдохнув. — Я в этом плане в него пошла. Если чего решила, то чего кота за хвост тянуть? Решила — делай. Не ходи вокруг да около. А ты всё взвесить любишь, да? Семь раз отрежь, один отмерь. А потом наоборот.
Я усмехнулся.
— По-разному.
— То есть, только со мной так что ли? — хмыкнула она.
— Тебя не проведёшь, — кивнул я. — Да, только с тобой. Сам себе удивляюсь... Жалко, что стены в комнатах обычные, а не из брёвен как в фойе, согласна?
— Да погоди со стенами, про стены потом поговорим. А почему так? Я что бракованная? Почему ты с такой подозрительностью и рассудительностью именно ко мне относишься?
— Бракованная? — переспросил я. — Слово какое неприятное нашла.
— Скажи. Раз уж мы наврали с три короба родителям и приехали за сотни километров, чтобы поговорить по душам, есть ли смысл уклоняться от ответов?
— Нет, конечно, говорить нужно, как есть.
— Ну, тогда скажи… — кивнула она, глядя перед собой.
— Мне не хочется сделать тебе больно, — ответил я. — Ведь, если честно, я не подарок.
— То есть… ты типа обо мне беспокоишься?
— Ну, типа да…
— Такая забота, потому что я, на твой взгляд, ещё ребёнок? Или, как ещё говорят, он боится взять на себя ответственность?
Она повернулась ко мне, посмотрела пытливо и снова отвернулась.
— Вообще-то, если тебе что-то дорого, ты пылинки с этого предмета сдуваешь, сломать боишься, разве нет? — пожал я плечами.
— С предмета?! — воскликнула она и снова посмотрела на меня, а я на неё.
Глянул и заметил озорные искорки в глазах.
— С какого ещё предмета?! — нахмурилась она. — С неодушевлённого? Или с предмета интереса? Или с предмета страсти? С чего ты там пылинки сдуваешь? Я пылеустойчивая и антиаллергенная, если что.
Она помотала головой, волосы шевельнулись, и я почувствовал тонкий аромат духов, уловил запах розы и ещё чего-то волнующего. Аромат появился и исчез, а мышь внутри свернулась в клубок…
— Ладно, хорошо, — прищурился я, — согласен, ты уже не дитя…
— Наконец-то! Не прошло и года!
— Но я-то повзрослее, — хмыкнул я.
— Ой, на пару лет. Подумаешь! Нормальная разница, кстати.
— Да не всегда дело в годах, — пожал я плечами. Есть ещё такая скучная и душная штуковина, которая даже называется занудно.
— Ты про… ответственность что ли? Тебе самому не душно, кстати? То, что я хочу… Блин… не думала, что придётся такие вещи объяснять… То, что я хочу быть с тобой... это мой… осознанный выбор, мой собственный, безо всякого принуждения с твоей стороны. Но и я тебя не хочу принуждать. Такое чувство, будто я тебя на аркане тяну.
Настя повалилась на спину и молча скрестила руки на груди. Взгляд её упёрся в потолок. Я повернулся, глянул на неё и тоже повалился и повернулся на бок, подставил руку под голову.
— У меня есть дело, — сказал я. — И его нужно завершить.
— Оно важнее всего на свете? — прошептала она.
Я не ответил, лежал и смотрел на неё. В конце концов, я ведь находился здесь больше трёх месяцев и совсем не похоже было, что в какой-то момент вернусь обратно. Куда? В мёрзлую яму в лесу? К кому? Для чего? Я уже и не хотел. Я помотал головой.
— А что важнее всего? — тихонько спросила Настя.
— Я не знаю, — так же тихо ответил я.
— Может быть, та вещь, с которой ты готов сдувать пылинки? У неё ведь тоже такая вещь имеется. И желание сдувать. И способности…
— Ты же не про вентилятор сейчас говоришь? — спросил я.
— Нет, — ответила она и повернулась ко мне спиной. — Не про вентилятор, и не про пылесос. Я про то, что трудно делать важное дело, не имея поддержки. Кто тебя поддерживает? А я могу… И пистолет спрятать. И ещё что-нибудь…
— Я не знаю, чем оно закончится, и где я окажусь после этого, — произнёс я. — Да и когда, или если, закончится, жизнь рядом со мной та ещё радость.
Я протянул руку и положил ей на талию. Она вздрогнула и замерла.
— Такое чувство иногда, будто ты пришелец, заброшенный из далёкой галактики, — проговорила Настя после паузы. — Пришелец со сломанным звездолётом. Знаешь, что дороги назад нет, но и здесь не можешь найти покоя… Будто боишься притвориться человеком, потому что типа, а вдруг звездолёт починится и надо будет улетать…
Я окаменел. В висках застучали маленькие и мелодичные молоточки космического ксилофона…
— И что бы ты сказала такому пришельцу? — после долгого молчания спросил я.
— Прими уже свой земной путь, сказала бы я ему. Будь человеком.
— Баранкин, будь человеком… — кивнул я и снял руку с её талии.
— Что? — удивлённо спросила она и резко повернулась.
— Одевайся, — ответил я, поднимаясь с кровати. — Вставай и одевайся.
— Зачем?!
— Мы идём гулять. Я хочу посмотреть на этот ваш земной Шерегеш. Поднимайся-поднимайся, я не шучу. Глянь какой снегопад. Идём, Настя. Скорее!
***
Мы ворвались в снежное кружение, в медлительное шоу сияющей белой ваты, в безмятежный хаос. Не было ни сломанной ракеты, ни земного пути, ни забот. В лучах фонарей плыли белые перья, как будто кто-то вспорол подушку. Стояла тишина, снег глотал посторонние и ненужные звуки.
Крупные хлопья медленно и сонно опускались на наши шапки, плечи и ресницы, укутывая нежнейшим белым пухом, заворачивая в коконы, придавливая воспоминания, опыт да и вообще всё прошлое. Делали его невозможным, не существующим и несущественным.
Они устилали наш путь, превращая его в чистый и белый лист, пустой, нетронутый, неисписанный. Пиши, что хочешь, делай, что хочешь, будь, кем хочешь. Сзади — непроглядная мгла, а впереди — бесконечный свет… Всё было новым…
— Ты похож на снежного человека, — засмеялась Настя.
— А ты… — прищурился я и повернул её к себе так, чтобы свет от фонаря падал на её лицо.
Я не договорил. Она раскраснелась, разрумянилась, взгляд её затуманился от этой красоты, от чистого воздуха и чистой, совершенной картины мира. За брови и за ресницы цеплялись снежинки, тут же таяли и превращались в маленькие переливающиеся капельки, похожие на бриллианты.
Я притянул её к себе и поцеловал. Не чмокнул, а поцеловал. Крепко, с силой и ёлки-палки, так, будто долго сдерживаемый вихрь, каким-то чудом вырвался из меня и теперь горе тому, кто оказался бы на его пути.
Когда я оторвался от неё, чувствуя во рту солёную пряную свежесть, глаза её были огромными, испуганными и недоумёнными. Настя неловко всплеснула руками, ноги её подкосились, голова запрокинулась и она, как стояла, рухнула в сугроб, утонув в его пуховой нежности.
— Настя! — крикнул я и бросился к ней. — Что случилось?!
Я наклонился, смахивая с неё снег, освобождая лоб, шапку, щёки.
— Настя!
Глаза её вдруг открылись, и она часто захлопала ресницами.
— Ты чего?! — встревоженно воскликнул я.
— Ещё! — прошептала она.
— Что-что?
— Ещё! — повторила она громче, засмеялась и, обхватив мою голову руками, притянула к себе. — Давай ещё так же, Красивенький…
Мы бродили по улочкам городка, встречали весёлых и радостных людей, смотрели на огни отелей, на кафешки, на освещённую трассу, на вечернее катание, на лучи прожекторов, на траки, ползущие по склону.
— Как красиво, Серёжка... Как здорово…
Мы пили чай, мы пили пиво, мы ели дурацкую и почему-то невероятно вкусную пиццу прямо на улице, прямо со снегом. И да, целовались, как сумасшедшие.
— Я замёрзла, — сказала наконец Настя виноватым голосом. — Может, пойдём домой?..
Мы вошли в свою избу, похожие на снеговиков.
— Бр-р-р…
— Побежали! Давай-давай!
— Да уже нормально…
Мы поднялись в номер. К ней.
— Сбрасывай с себя всё.
— А?
Даже сквозь нагулянный румянец было видно, что она покраснела.
— До последней нитки! — скомандовал я. — Я не смотрю.
Она сжала губы и, ничего не сказав, начала медленно расстёгивать куртку. Я повернулся, перехватил собачку замка и вжикнул, быстро его расстёгивая. Потрогал Настину руку, она была ледяной. Быстро зашёл в ванную и включил горячую воду в душе.
— Иди! -- повторил я из ванной.
— Я сама, сама, — замотала она головой. — Сама! А ты… не замёрз?
— Замёрз-замёрз, давай, ныряй!
Она быстро разделась, заглянула в ванную и, стыдливо проскочила от двери к душу, юркнула за стеклянную стену. Стекло запотело, а свет был тусклым, поэтому я видел только смутный силуэт.
— А ты? — робко спросила Настя, выглянув из-за стеклянной перегородки.
И я… и я… Я молча сбросил одежду. Она тихонько наблюдала, как я раздевался, но, встретившись со мной взглядом, исчезла за стеклом.
Горячие струи обожгли кожу, заставив покрыться крупными мурашками.
— Горячо, да? — спросила Настя.
Она стояла спиной ко мне, обняв себя за плечи.
— Повернись туда… — попросила она и, когда я повернулся, прижалась спиной к моей спине.
В общем, минут двадцать мы грелись, пока не стало жарко. Кожа покраснела, начала гореть, и я выключил воду. Протянул ей белый махровый халат и взял такой же себе.
— Тепло ли тебе, девица? — спросил я. — Тепло ли тебе, красная?
— Красная! — возмущённо воскликнула она и, взяв большое полотенце, начала вытирать волосы. — Жарко, дедушка!
Пока она сушила волосы, я вышел в комнату, сдёрнул с кровати покрывало, достал из мини-бара газировку, налил в стеклянные стаканы. Вскоре появилась и Настя.
— О, точно, — кивнула она, увидев газировку. — Там, как в бане было.
Настя была красной, разгорячённой, с распушёнными волосами. Я улыбнулся.
— Что? — поймала она мой взгляд. — Страшна, зараза? Как пугало, да?
— Нет, — слегка улыбнулся я. — Нет… Это… очень мило…
— Блин… Капец… Не смотри на меня…
Я подошёл ближе.
— Ну пожалуйста…
— Тише, — сказал я и взял из её руки стакан.
Поставил его на стол, рядом с телеком. Потом протянул руку и щёлкнул выключателем, комната погрузилась в полумрак. Из окна полился сказочный свет, усиленный не прекращающимся снегопадом.
Я взялся за пояс её халата, ослабил узел и потянул за кончик. Настя замерла.
— Страшно? — тихонько спросил я.
Она молча кивнула и повела плечами, освобождаясь от белого махрового полотна.
— А тебе? — прошептала она.
— Очень…
Её руки скользнули по моей груди, коснулись шрама, поднырнули под вырез халата и стянули его с плеч. Я дотронулся кончиками пальцев до её плеча, по её телу прошёл разряд и она глубоко вздохнула. Стояла передо мной, тонкая, звонкая, смятенная. Я чуть наклонился, подхватил её на руки. Она оказалась лёгкой, как пушинка.
— Не бойся, — прошептал я, коснувшись губами её губ и аккуратно положил на постель.
— Серёжа… — прошептала она. — Я…
Она замолчала, не договорила, подвинулась и взяла меня за руку.
— Иди… иди сюда…
Я наклонился к ней, а она потянула мою руку и положила себе на грудь, небольшую, гладкую, упругую и странно тяжёлую. Мне показалось, что вдруг снегопад ворвался в наш номер. Закружили, заметались лоскутки, на этот раз мягкие и тёплые. Шёлковые.
Я чувствовал невесомые касания, лёгкое дыхание, нежный аромат и радость пробудившейся жизни, отчаявшейся и вдруг обретшей то, что было наваждением и сладкой запретной мечтой.
Настя прижималась ко мне, впуская гораздо глубже, чем можно ждать от любви тел. Она хотела поместить меня прямо в центр себя, в самое сердце. И моё собственное сердце отзывалось на это учащённым стуком и тягучим томлением.
Я сжимал её плечи, гладил руки, касался губами раскалённой, наэлектризованной и влажной от пота кожи, целовал раскрытые жадные губы, ласкал её волосы, пахнущие розами и чем-то ещё, загадочным и пряным…
Наступала ночь…
***
Утром глаза её сияли, как два кохинора.
— Серёж…
— М-м-м…
— Ты спишь?
— М-м-м…
— Или делаешь вид?…
— Калара Захаровна, дайте поспать…
— Что?! Ах, ты!!!! Что ещё за Клара?!
— Клар у Карлы украл коларлы…
— Какие ещё коларлы? — захохотала она.
Я положил ей на голову подушку, прижал и устроился сверху, но она вывернулась, уселась по-турецки вырвала у меня эту подушку и огрела ей же.
— Серё-ё-ж…
— А…
— Неудобно перед горничной…
— Почему…
— Блин… ну, неудобно… — сказала она и добавила одними губами, — пятно…
Я улыбнулся.
— Это ничего, Насть. Дело молодое. Оставим ей наши извинения. Иди ко мне…
Она подползла, обняла, положила голову на грудь.
— Показывай, — потребовал я.
— Что? — удивилась она.
— Показывай, Настя, ты знаешь, что.
— Не знаю я, — помотала она головой.
— Знаешь-знаешь, — хмыкнул я, запуская пальцы ей в волосы. — Давай. Всё равно, придётся показать.
— Нет, — сказала она уже не так уверенно, поворочалась, села и потянулась за своим телефоном. — Ладно, но только один раз. То есть… вот это всё было только для того, чтобы посмотреть фоточки?
Фотки были просто огонь. Чувственные, жаркие, а некоторые — целомудренные. Драматичные, легкомысленные, смешные, печальные... И… действительно, очень взрослые. В них читались и бунт Афродиты, и природная мудрость, и подростковая неуверенность, и принятие законов вселенной. Фотографии не для пролистывания на переменках.
— Никому больше не показывай, — сказал я.
— Не понравилось? — затаив дыхание, спросила она.
— Очень понравилось, поэтому не показывай. Они только мои.
— Так я и хотела, — немного грустно кивнула она. — Ты не представляешь, как мне… как мне жалко, что их видел кто-то ещё, кроме тебя…
— Больше не увидит, — кивнул я и представил лицо талантливого мальчика.
Представил и тут же отогнал видение. Сейчас думать о нём не хотелось. Время ещё будет. Подумаем.
***
На лыжах мы не катались. Позавтракали и валялись в постели, запретив делать уборку в номерах. Гуляли, ели что-то вкусное и снова падали в кровать. Потом снова гуляли и в изнеможении валились в постель.
А на следующее утро за нами приехала машина, ворвалась в сказку и разбила наш снежный шар. Снегопад закончился, потеплело и мы поехали домой. Вернее, по домам.
— И что нам теперь делать? — грустно спросила Настя, положив голову мне на плечо.
— Что делать? — кивнул я и провёл рукой по её волосам.
Они были упрямые и густые.
— Делать, что должны. Ходить в школу, в Новую галерею, на работу. Делать обычные дела.
— А как же… А как же мы? Что с нами?
— С нами? — переспросил я. — Не знаю. Наверно, всё будет хорошо. Я буду отстреливаться, а ты будешь подтаскивать ящики с патронами. Вдвоём против всего мира. Это наш секретный план. Тайный заговор.
— Это я могу, — кивнула она. — А когда мы всех победим?
— Можем выйти на пенсию. Как тебе идея?
— Договорились, — серьёзно ответила она. — Я готова.
***
Утром она зашла за мной пораньше.
— Ты сегодня рано, — удивился я, открыв дверь.
— Ну, а как? — кивнула она торопливо расстёгивая пуговицы. — Подумала, что перед школой можно успеть сделать что-нибудь хорошее. Прикинь? А потом весь день в школе будто в розовых очках будешь ходить.
— Это да, — засмеялся я. — Все два урока. Потому что первые четыре мы с тобой точно пропустим.
— Да и ладно, потом догоним, — тоже засмеялась она. — Смотри, у меня тут специальная юбка такая, чтобы…
Она не договорила. В дверь снова позвонили. На пороге стоял незнакомый мне лейтёха в следкомовском мундире, а позади него со скучающим видом топтались младший и старший сержант из патрульно-постовой.
— Сергей Иванович Краснов? — кивнул лейтёха и протянул лист бумаги. — Это повестка. Вы вызываетесь на допрос в СК РФ в качестве подозреваемого в совершении покушения на убийство. Собирайтесь.
— Красивенький… — прошептала Настя, — не ходи, а…
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.