Глава 2
Июнь 629 года. Братислава. Словения.
Тайный Приказ — это последнее место, куда хотят попасть порядочные горожане, кроме, разве что, Нави, темной стороны Подземного царства. Не идут сюда люди по доброй воле, обходя зловещее здание в Белом городе по широкой дуге. Язычники держатся за амулет, а христиане мелко и пугливо крестятся, стараясь проскочить поскорее жуткое место. Но вот сегодня горожане пришли в немалое удивление. На дверях Приказа висел огромный замок ромейской работы, а рядом с ними скучал стражник с копьем и колотушкой, который дремал на солнышке, да так крепко, что не чуял, как огромная жирная муха села ему прямо на нос. Дивились люди такому чуду. Не бывало еще, чтоб средь бела дня остановился сыск у Псов государевых, как называли воинов Тайного Приказа. Разгадка была проста. И сам Большой боярин Горан, и подручные его, и даже оба палача отбыли в новую столицу, что строили в словацких землях.
***
Худо, когда попадаешь в Тайный Приказ, но еще хуже, когда он сам приходит к тебе. Это на своей шкуре узнали старосты всех двадцати семи сотен бывших аварских рабов, которые трудились на стройке Братиславы. Пять дознавателей трясли местное начальство как груши. И вот уже те, кто еще утром мог прописать пару-другую плетей загулявшему работнику, теперь сидели тихо, как мышки, и отвечали на вопросы. Они, казалось, даже ростом меньше стали. Штатный палач ладил дыбу, любовно проверяя, как сидят крюки в свежем дереве, а его помощник мочил плети и засыпал уголь в низкую жаровню, которую обычно ставили под пятки испытуемого. Но сегодня палачи сидели без работы. Старосты, видя всю серьезность намерений, пели как соловьи. И те из них, кто начинал говорить что-то интересное, шел на беседу к боярину, который уже потрошил их до самого конца.
— Какая, говоришь, твоя сотня? — уточнил Горан, а писец рядом водил пером по листу бумаги, высунув от усердия язык.
— Семнадцатая, боярин, — проблеял староста, который обильно потел, но утереть лоб не решался, а потому мужественно терпел, пока пот разъедал ему глаза. — Меня жупан Любуш перевел туда.
— Почему перевел? — сурово смотрел на него Горан.
— Дык это… Старосту Мирко убили. И мужичка еще одного убили тож.
— Кто убил? За что? — Горан чуть наклонился вперед.
— Стряпуха убила, — с готовностью ответил староста. — Стана ее звали. Она с другой стряпухой подралась и камнем голову ей разбила. А потом в бега подалась. За ней жупан Любуш погоню наладил, а она и Мирко убила, значит, и мужичка того из их сотни.
— Кто в погоню ходил? — ноздри Горана зашевелились, как у собаки, которая взяла след. — Где вторая стряпуха?
— Сыновья жупана с собаками в ту погоню ходили, — ответил староста. — У них добрые псы, из самого Солеграда. Они Стану в болоте утопили за такое лиходейство. А вторую стряпуху я, боярин, и не знал. Жупан сказал, что ранили ее тяжело. Сказал, что он ее к себе в усадьбу на излечение заберет, а потом легкую работу даст. Я ее и не видел никогда.
— Как стряпуху звали? — Горан с каждой минутой наливался черной злостью, которая того и гляди, готова была выплеснуться наружу.
— Милица, боярин, — несмело сказал староста. — Как ту бабу, про которую в эстафете сказано было. Я удивился еще, почему это жупан ее в Тайный Приказ не представил.
— Славомир! Ждан! Негода! — заревел Горан. — Гоните старост на работу, не нужны они больше. Семнадцатую сотню на допрос. Всю! До последнего человека! Всех дворовых людей Любуша найти, всю его родню, друзей и соседей!
— Ты чего это взбеленился, боярин? — удивился Добран, который зашел в контору жупана, где Горан вел допрос.
— Тагму свою поднимай! — посмотрел на него из-под бровей глава Тайного Приказа. — Пойдете лес прочесывать. Проводники есть?
— Найдем проводников, — серьезно кивнул трибун, который игривое настроение растерял вмиг. Не тот был человек Горан, чтобы впустую колыхать воздух. — Что искать будем?
— Сам пока не знаю, — поморщился боярин. — Заимку, усадьбу, лесную весь в глуши, где-то на левом берегу Моравы, у мелкого притока. Туда торная тропа должна идти. А вот что мы там найдем, мне, Добран, неведомо.
***
В то же время. Баварская граница.
Башня Мартелло, одно из лучших защитных укреплений, что придумали люди. Пока не появилась нарезная артиллерия, эти круглые бастионы с толстыми стенами и крошечными бойницами играючи выдерживали любые осады и штурмы. Стоили они довольно дешево, оборонять их было легко, а взять эти башни, напротив, оказалось очень и очень сложно. Каменный цилиндр высотой в двадцать пять локтей не имел входа. Точнее, он был, но находился где-то посередине между землей и кровлей. Попадали туда по приставной лестнице. Внутри такой башни копали колодец, и складывали припасы, которые позволяли десятку воинов сидеть в осаде полгода. Почему десятку? А потому что больше и не нужно. Каменный зуб со стеной толщиной в четыре шага был для этого времени укреплением совершенно неприступным.
— Молодец, Витомир, — одобрительно сказал Самослав, оглядывая сооружение. — Быстро управились.
— Так дело несложное, государь, — смущенно ответил каменщик из своих, из обученных калекой-мастером словен. — Я, когда родовичам сказал, для чего эта башня нужна, даже малые дети на помощь пришли. Да и староста здесь из увечных воинов. Он тут быстро порядок навел.
— Смотри-ка, Лют, — повернулся к Большому боярину князь. — Сработала задумка твоя. Старост из местных в новые веси послали, а на их место бывших воинов поставили. И ведь хорошо вышло. Франки именно здесь пойдут, если что.
— Зажрались людишки, княже, — степенно сказал боярин. — Большими людьми себя почувствовали. Надо их местами менять, а негожих и вовсе гнать со службы. Иначе у нас в каждом жупанстве по два десятка князей будет. Да и воровать старосты начали не по чину… — боярин внезапно осекся и густо покраснел.
— А по чину воровать, это как? — от души захохотал князь. — Ну-ка, расскажи мне.
— Не подумав, ляпнул, государь, — сказал багровый, словно неизвестный тут помидор, боярин. — Ну, по мелочи все бывают грешны…
— Ладно, — махнул рукой князь. — Я про это и так знаю. Ты, Витомир, на следующий объект переходи. Тебе еще девять таких башен надо построить. Срок — два года.
— Не справлюсь я, государь, — покачал головой мастер. — Надо с другого конца навстречу идти. Тогда успеем ко времени. Нешто я не понимаю, для чего такая башня нужна! Тут сроки никак нельзя сорвать, иначе большая беда выйдет.
— Лют, — повернулся князь к боярину. — Готовь еще одну бригаду. Каждые семь миль ставьте по башне. Выбирайте холмы повыше. Сигнальные огни далеко должны быть видны.
— Сделаем, государь! — склонил голову боярин.
— Бакута! — начальник почтовой службы тронул бока лошади и оказался перед князем. — Голубей наловили?
— Наловили, государь, — подтвердил бывший сотник. — И проверили уже не раз. Дивное дело. Они завсегда назад дорогу находят. Колдовство какое-то, не иначе!
— Десятников на эту службу только грамотных ставить, — дал команду князь.
— Слушаюсь, — ударил кулаком в грудь Бакута.
***
Две недели спустя. Новгород.
Большой боярин Горан сидел за столом к княжеской горнице, сжав пудовые кулаки до хруста пальцев. Стыдно ему было. До того стыдно, что глаз на князя поднять не смел. Пропустил он явную измену и воровской промысел, за который по Уложению тупой кол в задницу положен. Это, по меткому выражению государя, был залет.
— Говори, — обронил Самослав, который ничего хорошего от этого разговора не ждал. Он никогда не видел своего вернейшего соратника таким убитым.
— Мне на покой пора, государь, — невесело усмехнулся Горан. — Стар я стал и глуп. Прости меня.
— Да ты что говоришь-то такое? — резко спросил Самослав. — Ты чего раскис, боярин? Говори по делу. Я и сам вижу, что ничего хорошего ты не принес сегодня.
— Любуш нас за нос водил, государь, — хмуро сказал Горан. — У него в лесу тайная заимка была. Ну, как заимка… Острог небольшой. Там он мальчишек холостил, которых в дальних весях крал. Мы нашли их. Их там… Много их там… Он целую мануфактуру открыл.
Могучий, крепкий, как дуб, мужик махнул рукой и прикусил губу. Ему то зрелище до сих пор во сне являлось. Щуплые тельца ребятишек лет пяти — восьми от роду, что не вынесли ножа живодера. Самослав задумался вспоминая. В той реальности, что он покинул, в Вердене, в Лотарингии, была целая фабрика, где из славянских мальчишек делали евнухов, которых везли потом на продажу в арабскую Испанию. Епископы проклинали тех купцов, но им было плевать, они не были христианами. А герцоги франков закрывали на все глаза. Купцы исправно заносили золото, а погибшие славянские мальчишки … Да плевать на них, кому интересны эти язычники!
— Вот ведь тварь! — с шумом втянул в себя воздух князь. — Куда ушел, не узнали?
— Пока нет, государь, — покачал головой Горан. — Но скоро узнаем. Награда объявлена тому, кто «Слово и дело» государево скажет. Но, думаю я, он с сыновьями к ромеям утек. У него с ними дела были. Евнухов туда на продажу везут. У него и ключник был ромей. Слуги показали, что он самого Любуша и его сыновей языку учил.
— Пошлем в Константинополь верных людей, — сказал после раздумья князь. — Пусть ищут их. Никаких денег не пожалею, но эти твари ответить за свои дела должны.
— Это не все, государь, — хмуро сказал Горан. — У него была Милица, и как раз ее мы не нашли. Думается мне, она теперь тоже у ромеев.
— Ах, вот как? — Самослав сел, бессильно опустив плечи. — Да как же так? Мы весь белый свет перерыли, а она у нас под самым носом была?
— Мать? — испытующе посмотрел на князя Горан. Он никогда раньше не задавал этот вопрос, держа свои догадки при себе. Самослав молча кивнул.
— Если она у ромеев, то мы о ней скоро услышим, — сказал Само. — Они такой козырь в рукаве долго держать не станут.
Горан согласно кивнул. Он любил раскинуть картишки, да и шулеры в княжестве уже появились, равно как и добрая традиция бить их чем попало всем трактиром и голышом выкидывать на мороз. Горан стал гораздо чаще понимать, что говорил государь. Они давно были вместе.
— Вацлава пошлем, — сказал после раздумья Горан. — Парень достойно выучен. Он верный пес государев, он не отступит, пока не покарает предателя.
***
Месяц спустя. Фракия. Имперские земли.
Вацлав Драгомирович был единственным человеком в княжестве, который прозывался по отечеству. Не было пока у местной знати таких предков, чтобы их именем гордиться можно было. Каждый из княжеских сподвижников сам таким знатным предком стал. И вот Вацлав, сын знаменитого отца, ехал в Константинополь в обозе словенского торговца. Двое воинов Тайного Приказа ехали с ним, притворяясь, как и он, приказчиками княжеского торгового дома. Сын жупана Дражко, в честь которого назвали целый город, получил гривну на шею в двенадцать лет, за что почет имел от всего войска. К удивлению многих, парень пошел служить не в легион, а в Тайный Приказ. Он, окончив Сиротскую Сотню, поначалу жил в доме Люта, старого друга своего отца. Там-то он и познакомился с самим боярином Гораном, именем которого в княжестве пугали малых детей. Простая правда могучего седого мужика задела сердце юноши. Он попросился служить под его начало, а потом перешел в разведку, где и постигал эту нелегкую науку, став лучшим из всех. Да это и немудрено было, ведь сам князь учил его, поручая то одно дело, то другое, подробно разбирая потом каждую ошибку. Немногим такая честь достается. Именно так он лучшим и стал, получая задания все сложнее и сложнее с каждым разом. Легкая военная недалекость, когда думать не нужно, потому что за тебя думает начальство, улетела без следа очень быстро. Тут, в Тайном Приказе голова должна работать без вбитых намертво пунктов Устава. Воин Тайного Приказа сам себе уставом становился. У него была цель и были дозволенные методы, чтобы этой цели достичь. А уж дальше — его дело, как он там ее достигать будет.
Методы бывали дозволенные, а бывали и недозволенные. Всякое происходило в жизни Вацлава, но такого, чтобы ему дозволили абсолютно все, еще никогда не случалось. Сам князь тогда его к себе позвал и задачу поставил. Предателя жестоко покарать, а мать государя найти и в Новгород привезти в целости и сохранности. Провести сыск нужно будет в самом Константинополе, где людей живет больше, чем во всех словенских землях, вместе взятых. И как он это делать будет, государя не интересовало вовсе. Воин получил полную свободу действий.
— Надеюсь на тебя, Вацлав, — обнял его на прощание князь. — Как на самого себя надеюсь. Если выбор будет, моя мать или предатель, иди за предателем.
— Почему, государь? — Вацлав даже растерялся от неожиданности. — Разве она не важнее?
— Важнее, — согласился князь. — Но ей ромеи пока ничего плохого не сделают. Они ее для торга берегут. А когда время для торга придет, мы и так узнаем. Думаю я, далеко ее спрятали. Так что не теряй зря времени. Убей Любуша и его выродков, а потом снова ищи княгиню.
— Все сделаю по твоему слову, княже, — Вацлав ударил кулаком в грудь. — Пес государев след не бросит. Клянусь, голова предателя на капище Мораны поставлена будет. Умру, но службу исполню.
— Умирать не надо, — серьезно посмотрел на него Самослав. — Ты мне живой надобен. А если исполнишь эту задачу, то богатое имение и любая боярская дочь твои будут. Только пальцем покажи. А через десять лет ты и сам боярскую шапку наденешь. Пока рано, молод еще.
С такими мыслями Вацлав ехал по торговому тракту, где через каждые двадцать миль построили постоялые дворы, а через каждые полдня встречался разъезд воинов кочагиров, которые зорко бдили за порядком, получая по пять рублей серебром ежемесячно. Хорошие в степи времена настали. Серебро само в руки идет. И не нужно для этого подставлять грудь под ромейские мечи и словенские копья.
Два десятка авар встретились ему в тот день сразу после выхода с постоялого двора. Довольные всадники вели на север группу пленных, связанных попарно. Небольшой приработок у воинов никто не отнимал. И если словене во Фракии считались законной добычей, то ромеев трогать было строжайше запрещено. И вот прямо сейчас в толпе словен, которых гнали в Белград на поселение, Вацлав увидел смуглого, черноволосого мальчишку лет тринадцати. На словена он походил примерно так же, как сам воин Тайного Приказа на эфиопа, и это было полнейшее безобразие. Вацлав тронул коня и поехал наперерез всадникам, которые от такой наглости слегка ошалели.
— Кто старший? — властно спросил он, плавясь под недобрыми взглядами степняков.
— Чего надо, словен? — вперед неохотно выехал немолодой всадник с вытянутым черепом. — Ты чего это смелый такой?
— Да хана Шебу хорошо знаю, вот и смелый, — спокойно ответил Вацлав. — Отъедем в сторону? Тут лишних ушей много. Ты чего это делаешь, батыр? Почему разбой творишь? Ромеев не велено полонить.
— Тебе-то что за дело? — опасно сощурился всадник. — Лишняя голова появилась?
— Я княжий муж, и «Слово и дело» скажу, если понадобится, — заявил Вацлав. — С моим караваном полусотня охранников — консуяров идет, а они вас, кочагиров, не очень-то и жалуют. Завидуют, сам знаешь. Они спят и видят, как вас из патрулей подвинуть. Консуяры меня в обиду не дадут, а твой род потом княжеский суд по миру пустит. Замаешься виры платить. Ну что, отпустишь пацана или будешь потом хану Шебе объяснять, почему другой род серебро зарабатывает, пока вы снова баранов пасете?
— Да забирай, — сплюнул в пыль всадник. — Товар — дерьмо. Так и норовит сбежать. Эй, Хэгу! Тащи сюда мальчишку. Вон того! Чернявого!
Всадник повернул коня, и разъезд вместе с полоном поехал дальше, до места стоянки, откуда рабов погонят на север совсем другие воины. Или не погонят, продав кого-нибудь из них на месте. Людоловы свое дело знали туго, и поток новых поселенцев в окрестности Белграда не иссякал. Как и поток серебра в кошели воинов кочагиров, которые милостью князя сели на это хлебное место. Они не будут рисковать им из-за какого-то ромейского оборванца.
— Ты зачем полез к ним? — хмуро посмотрел на Вацлава Неждан, немолодой мужик, который ему в отцы годился. — Мы на задании, нам в такие дела нельзя встревать.
— Да, — кивнул Вацлав. — Нельзя, но нам кто-то из местных нужен. А у этого уж больно рожа хитрющая. На селянина он совсем не похож. Эй, паренек! — крикнул он по-гречески. — Домой хочешь попасть?
— Нет, — недобро зыркнул на него мальчишка. Худой, как палка, обожженный солнцем пацан смотрел на Вацлава исподлобья. Он, словно невзначай, поглядывал по сторонам, как бы половчее сбежать от странного купца, который только что смог запугать два десятка страхолюдных авар.
— Чего так? — удивился Вацлав.
— Нет у меня дома, — ответил тот, шмыгнув носом. — И родителей тоже нет. Бродяга я, добрый господин. Может, покормишь, раз уж от аварского плена спас? Там иногда кормили.
— Откуда ты родом? — заинтересовался Вацлав.
— Из Константинополя, — ответил мальчишка. — Мать с отцом и братьями от чумы померли, а я на улице жил. Как государь с войны вернулся, городская стража просто озверела. Не украсть ничего, сразу в цепи куют и в Трапезунд на серебряные рудники отправляют. Голодно стало, вот я и ушел из города. Думал, к словенам прибиться, они люди вольные. Вот и прибился, на свою голову…
— Город хорошо знаешь? — сощурился Вацлав.
— Как мамкину сиську, — удивленно кивнул пацан. — И даже лучше.
— На службу ко мне пойдешь? — спросил Вацлав.
— Что платишь? — деловито спросил мальчишка.
— Кормлю, — коротко ответил Вацлав.
— Маловато будет, — разочарованно отвернулся ромей.
— Досыта.
— Мы договорились, новый хозяин, — торопливо ответил мальчишка. — Я Константин, как младший василевс. Но по имени лучше не надо, а то меня за это уже несколько раз били. Зови Костой. Когда у нас обед, хозяин? Я два дня ничего не ел, и ты уже успел изрядно мне задолжать.

Читать книгу полностью (на АТ)

Поделится в соц.сетях