Партиец (ознакомительный фрагмент)

Глава 1
Октябрь 1928 года

После событий с моим исключением и возвращением в комсомол я думал, что можно на какое-то время выдохнуть. Не тут то было!
Уже на следующий день возле университета меня отыскал мальчишка лет десяти, который передал мне сообщение от Михаила Ефимовича прийти к нему. Удивившись, я лишь мысленно пожал плечами и отправился в редакцию.
— Сергей, — пожал мне руку журналист и озабоченно продолжил, — у тебя никаких проблем нет?
— Да вроде все разрешилось. Я же вам рассказывал. А что случилось?
— Да тут ко мне приходили. Спрашивали, кто статью твою написал. Сам ли ты, или я тебе помогал.
— А кто спрашивал? — насторожился я.
— В том-то и дело, что не простой человек. Из ОГПУ, — с напряжением в голосе, заявил Михаил Ефимович.
Вот тут у меня похолодело внутри. Очень уж это похоже на «почерк» товарища Сталина, как я помню рассказы о нем из прошлой жизни. И что же меня ждет? Сразу приедут, или дадут побегать, чтобы посмотреть, что делать стану?
— Ну, мне скрывать нечего, — делано беззаботно ответил я.
— Это и понятно, но тебе стоит поберечься. Как бы у кого из обиженных тобой директоров защитников в ОГПУ не оказалось. Если начнут «брать», обязательно постарайся мне дать знать! Мы с тобой решили это дело до конца довести вместе, и отступать я не намерен.

Поблагодарив Михаила Ефимовича за предупреждение и поддержку, изрядно встревоженный я покинул его. Если за меня взялся Сталин, Кольцов мне не поможет. Хороший он мужик, но против Генерального секретаря партии «не пляшет». Вот только он видимо еще не понял, какого полета «птица» могла устроить этот опрос. Просто в голову не приходит. Где я и где Сталин. Или он прав? И это у меня снова гордыня верх берет, как с Пилютиным получилось?

Вторым «звоночком» стал загадочный вид комсорга Жидунова. После того собрания он старался со мной не встречаться — видимо, чтобы не напоминал ему своим видом о его позоре. А тут — взгляд такой, оценивающий, словно я непонятная зверушка. То ли опасаться стоит, а то ли наоборот — попробовать к себе прикормить.

Последним «гвоздем в крышку гроба» стал очередной визит Борьки. Друг прибежал ко мне взлохмаченный, сразу потребовав рассказать, что у меня происходит.

— К нам из НКВД приходили! Сначала на завод, а потом и к Николаю Николаевичу. Да и после, я слышал, до Андрея Николаевича добрались. Все о тебе расспрашивали.
— А зачем, не говорили?
— Нет. Отмахивались служебной необходимостью. Ну, Николая Николаевича ты знаешь — описал он тебя в лучших красках. Но все равно, странно это.
— Согласен, странно, — кивнул я.
А внутри все замерло от предчувствия скорой беды. Информацию обо мне собирают. Что-то накопать хотят? Компромат или еще что, чтобы меня как говорится «за яйца взять»? Так никаких грехов за мной нет. Я чист и в делах и в высказываниях. Если не считать той статьи. Так и там — я искренне радел за рабочих, в чем моя вина?
Так успокаивая себя, я проводил друга и занялся перебором своих записей по речам Сталина и Бухарина. Вот за этим занятием меня и застал требовательный стук в дверь.
— Кто там? — спросил я, мысленно радуясь, что родных нет дома. Не хотел я их беспокоить, особенно отца.
Родители были на работе, а Настя в детском саду. Ходит туда давно, уже шесть лет малой, в следующем году в школу должна поступить. Хотя может и еще на год в саду задержится, сейчас чаще с восьми лет принимают.
— Откройте, ОГПУ! — раздался из-за двери уверенный мужской голос.
«Все-таки пришли, — промелькнула мысль в голове. — Как бы Михаила Ефимовича предупредить?»
— Минуту, ключ найду, — крикнул я, а сам побежал в свою комнату.
Быстро собрав в кучу свои записи, я поискал взглядом, куда бы их засунуть. В итоге не нашел. Да, мебель мы покупали, когда мне премию дали, но у меня был обычный письменный стол, да шкаф под одежду. Под матрас кинуть? Выхода нет, засунул туда. Показывать, что работаю над речами видных партийцев, работникам госбезопасности я не собирался. После этого начеркал записку для Кольцова и положил ее в мамин тапок. Авось заметит, отнесет. И уже потом открыл дверь.
Два сотрудника в форме с треугольниками в петлицах уверенно зашли в квартиру и оттеснили меня в сторону. Один сразу прошел вглубь дома, а второй строго спросил:
— Товарищ Огнев? Сергей Федорович?
Это обращение «товарищ» вселило в меня надежду, что все обойдется. Даже если куда сейчас и повезут, то уж не в тюрьму точно. Почему-то была уверенность, что иначе меня бы «гражданином» назвали.
— Да, а вы кто?
— Помощник командира взвода Савинков. Вы должны проехать с нами.
— С чего это? И куда?
— У нас приказ и он не обсуждается, — отрезал мужик и вопросительно посмотрел на своего напарника.
— Никого нет, — ответил тот на молчаливый вопрос.
— Могу я хоть записку родителям оставить, чтобы не беспокоились?
Задумавшись, Савинков все же кивнул. Под его строгим взглядом я прошел в комнату и написал уже нормальную записку для отца. Что вынужден был уехать с сотрудниками ОГПУ, когда вернусь — не знаю. Куда именно меня везут, Савинков так и не сказал.
В итоге мы спустились вниз и сели в машину. Широко живут. Сейчас автомобилей по дорогам совсем мало ездит, наш автопром только набирает обороты.
Доставили меня не куда-то, а в сам Кремль, что лишь подтвердило мои догадки о личности, кому я потребовался. «Не гордыня это была, — мысленно кивнул я сам себе, — действительно Сталина заинтересовала та статья. Ну, буду стоять на своем».
Меня довели до приемной, где за столом рядом с дверью сидел мужчина лет тридцати.
— Товарищ Огнев? — уточнил он, глядя на меня.
Я лишь кивнул.
— Секунду.
Встав, мужчина заглянул в кабинет за дверью.
— Товарищ Сталин, Огнев ожидает.
Ответа я не услышал, но повернувшийся ко мне секретарь кивнул мне на дверь. Мои конвоиры, по-другому их воспринимать у меня почему-то не получалось, хотя в целом вели они себя относительно культурно, остались в приемной. Ну и то хорошо.

Будущий вождь сидел за рабочим столом и с интересом смотрел на меня.
— Здравствуйте, товарищ Сталин, — первым нарушил я возникшую тишину.
— Здравствуйте, товарищ Огнев.
И снова пауза. Словно Иосиф Виссарионович предлагает мне начать разговор, а сам лишь готов его поддержать. А я не знаю, что конкретно говорить. Как бы мои слова против меня же не использовали. Но все же молчать не выход.
— Чем обязан?
Сталин чуть не хрюкнул, так его развеселила моя фраза.
— Вот вы, товарищ Огнев, вроде не дворянин, а выражаетесь как в дореволюционные времена. Где только навострились?
Черт! Само как-то вырвалось. Но назад уже слова не заберешь. Поэтому лишь неопределенно пожал плечами. Поняв, что первым я говорить не собираюсь, Сталин все же задал мне конкретный, а не риторический вопрос.
— Скажите, товарищ Огнев, где и когда вы познакомились с товарищем Бухариным? И насколько разделяете его взгляды?
Я чуть не подавился от удивления. Когда это я с Бухариным успел познакомиться? Или это провокация?
— С товарищем Бухариным я не знаком. А про какие взгляды вы говорите, товарищ Сталин?
— Не знаком? Как же так получилось, что товарищ Бухарин лично вмешался, когда вас из комсомола исключили?
— Случайно вышло, — пожал я плечами.
И подробно рассказал всю историю с исключением и возвратом назад.
— Хорошо. Скажите, а читали ли вы его статью в газете «Правда» — «Заметки экономиста»?
Что интересно, Сталин общался со мной подчеркнуто на «вы», но это не выглядело насмешкой. Скорее, привычкой человека ко всем так обращаться.
— Читал.
— И что думаете?
Вот что его волнует! Являюсь ли я сторонником Бухарина. Но это с самого первого вопроса было понятно. А от того, как я отвечу, уже он и будет делать выводы в моем отношении. Врать я не собирался, тем более успел обдумать все, что написал Николай Иванович, заранее, сравнивая его экономическую политику будущего страны с предложением Сталина.
— Считаю, что предложенный товарищем Бухариным путь в долгосрочной перспективе для нашей страны смерти подобен.
Иосиф Виссарионович удивленно вскинул брови.
— Даже так? А если подробнее?
— Товарищ Бухарин в своей статье предлагает равняться нам на американских фермеров. Уж не знаю, насколько правдивы его слова об их зажиточности и о том, что они свободны и способны прокормить свою страну сами, но допустим это правда. Но кто тогда такой «американский фермер». Богатый землевладелец, а по-нашему — кулак, помещик. Что уже идет в разрез с нашей идеологией. Хорошо, допустим, что такой фермер — просто работящий зажиточный крестьянин. Сможет ли он обрабатывать большую территорию самостоятельно? По мнению товарища Бухарина — сможет. Но для этого ему нужны современные средства механизации. Теперь представим, что он их получил. Возникает вопрос — откуда? Вариантов всего два: либо с наших заводов, либо из-за границы. Наши заводы не смогут обеспечить всех землепашцев нашей страны. Получается, мы будем вынужденно в любом случае закупать, хотя бы поначалу, трактора, сеялки и прочие инструменты за рубежом. В обмен мы будем продавать зерно, которое вырастят такие фермеры. К чему это может привести?
Я сделал паузу, как бы приглашая товарища Сталина задать мне вопрос. Тот это понял и не стал меня разочаровывать.
— И к чему же?
— К тому, что наше собственное производство не будет развиваться. Зарубежные машины пока что объективно эффективнее наших. И их наши фермеры будут покупать охотнее. Нагрузка на наши собственные заводы ослабнет, надобности в большом количестве рабочих не будет. Соответственно и мест тоже. Безработные будут смотреть на более успешных товарищей, которые обрабатывают землю, и выбирать их путь, не пополняя армию рабочих. Что не даст развиваться уже нашим заводам, и они станут еще больше отставать от зарубежных конкурентов. В итоге мы станем сырьевым придатком Европы: они нам — трактора и машины, мы им — зерно и хлеб. А стоит нашей стране как-то возмутиться на мировой арене, то тут же пойдут ограничения на экспорт станков и оборудования. Я такое уже видел, когда работал на авиационном заводе. Нам тогда Англия отказалась моторы продавать и на другие страны давила. И что тогда? Старые машины постепенно сломаются и придут в негодность. Новых почти не будет — наши заводы не смогут удовлетворить спрос. И придется нам либо начинать все заново, либо произойдет контрреволюция. Причем я склоняюсь к последнему. «Фермеры» не захотят терять свои доходы, а когда их будет много — уже они придут к власти.

Я замолчал, высказав все, что думаю. Я сейчас не пытался понравиться Сталину, а реально считал, что предложенный Бухариным путь — в никуда. О независимом государстве тогда можно забыть. Иосиф Виссарионович тоже молчал. Даже взял со стола лежавшую трубку и стал неторопливо ее набивать, смотря как будто сквозь меня.
Наконец он словно вспомнил обо мне и сказал.
— Очень интересные мысли, товарищ Огнев. Вы потому пошли на факультет советского права?
— В том числе. Я хочу быть полезен своей стране и посчитал, что так принесу гораздо больше пользы, чем в ином месте.
— А что насчет вашей критики декрета о «семичасовом рабочем дне»?
«Вот и до моей статьи добрались», — мелькнуло в голове.
Но первоначальный мандраж уже прошел и ответил я уверенно.
— Считаю, что любой декрет должен быть подкреплен законами. Причем, максимально проработанными. Указания партии и законы нашей страны должны идти рука об руку, а не вставать в клинч. Иначе получается, мы боремся сами с собой. Не сочтите за дерзость, — решился я, — но я читал вашу речь на Пленуме и думаю, что и коллективизация крестьян прежде, чем быть введенной очередным декретом, нужно доработать законами.
— Почему же? — напрягся Сталин.
— Потому что иначе будет много перегибов на местах. Как сейчас с переходом на новый рабочий день. А в масштабах нашей страны, где большинство людей — крестьяне, это приведет к большой крови. Даже рискну предположить, возможен бунт. Но этого можно и избежать, максимально проработав законы и введя их одновременно с декретом. И законы должны быть однозначные, не допускающие двойного толкования. А то получится как в той поговорке.
— Это какой?
— Закон что дышло — куда повернул, туда и вышло.
— Много думаете, товарищ Огнев, — недовольно сказал Иосиф Виссарионович, заставив меня замолчать.
Похоже, не понравилось ему, что я еще и тут его начал критиковать. Раскурив трубку, Сталин постучал пальцем по столу и после паузы продолжил.
— Интересные у вас взгляды, товарищ Огнев. Удивительно взрослые для семнадцати летнего студента. И разговор у нас вышел Интересный. Можете идти, я вас больше не задерживаю.
Мысленно вытерев пот, я попрощался и покинул кабинет. Заглянувший к Сталину секретарь, получил от него какие-то указания, после чего подозвал к себе все еще стоящего здесь Савинкова.
— Идемте со мной, товарищ Огнев, — махнул мне рукой ОГПУшник, после разговора с секретарем.
Вопреки не отпускавшим меня опасениям, он привез меня назад домой. Только зайдя в квартиру, я облегченно выдохнул и буквально сполз спиной по закрытой двери. Неужели пронесло?
— Сережа! — облегченно воскликнула мама, выйдя из кухни. Настя с любопытством выглянула следом. — Что случилось? Где ты был? Почему тобой заинтересовалось ОГПУ? — завалила она меня вопросами.
— Все потом, — отмахнулся я и поплелся в свою комнату.
— Сереж, я отнесла твою записку Михаилу Ефимовичу, — донеслось мне в спину.
«Вот блин! — пронеслось в моей голове. — Лишь бы Кольцов ничего не учудил!»

***

Иосиф Виссарионович неторопливо курил, размышляя над прошедшим разговором. Очень интересный молодой человек оказался, этот Огнев. Чем-то на старых революционеров похож — «со взором горящим», ищущий справедливости и не стесняющийся правду в глаза говорить. Не то что новый набор в партию. Правда мужчина и планировал тот набор с такой целью — набрать лояльных лично ему, чтобы подвинуть старых сопартийцев. Да и люди из нового набора меньше подвержены неподчинению, что хорошо. Правда и сказать поперек боятся, что уже не всегда хорошо. Нужны отдельные люди, подконтрольные, но способные высказать свою точку зрения. Указать на ошибки.
— Этот Огнев мог бы стать таким, — прошептал Сталин себе под нос. — Только нужен поводок. Чтобы не сорвался и своевольничать не стал.
После бегства своего личного секретаря Бажанова в начале года, Иосиф Виссарионович стал гораздо подозрительнее относиться к людям. А тут еще и старый соратник против выступает. Нет, определенно для каждого человека нужен рычаг влияния, чтобы в самый неподходящий момент не предал.
— Чем же тебя привязать? А может, в чем-то замазать? Надо подумать, что будет эффективнее. А уже после можно и о его идеях поговорить.
То, как Огнев интерпретировал статью Бухарина, понравилось Иосифу Виссарионовичу. Буквально на пальцах показал, почему тот не прав. Что и сам Сталин чувствовал, да так доходчиво объяснить не мог. Определенно у парня есть талант, объяснять сложные вещи простым языком. Вон, и этот его альбом про «коммунизм» это подтверждает. Такие люди тоже очень нужны.
— Определенно нельзя выпускать его из поля зрения, — пришел к выводу Сталин.

Поделится в соц.сетях