Духолов
Аннотация
Поменять артрит и заслуженную пенсию на молодое тело в магическом мире? Заверните!
Планы на новую жизнь были самые мирные: ловить духов на медовую приманку, строгать руны на оберегах и гонять чаи в тёплой мастерской.
Но спокойная жизнь закончилась, не успев начаться. Сестра притягивает духов как магнит, уличная гопота требует долю с улова, а мастер хочет втянуть нас в передряги высших Домов.
Да ещё чего!
Они думают, что загнали в угол сопливого подмастерья, но не в курсе, что опыт не пропьешь, а ловушки на крупную дичь я ставить умею отлично.
P.S. Никто не видел духа в виде зайца, бегающего со скоростью звука? У меня к нему серьезный разговор.
Автор: Виктор Ступников
Цикл: Духоловъ
Планы на новую жизнь были самые мирные: ловить духов на медовую приманку, строгать руны на оберегах и гонять чаи в тёплой мастерской.
Но спокойная жизнь закончилась, не успев начаться. Сестра притягивает духов как магнит, уличная гопота требует долю с улова, а мастер хочет втянуть нас в передряги высших Домов.
Да ещё чего!
Они думают, что загнали в угол сопливого подмастерья, но не в курсе, что опыт не пропьешь, а ловушки на крупную дичь я ставить умею отлично.
P.S. Никто не видел духа в виде зайца, бегающего со скоростью звука? У меня к нему серьезный разговор.
Автор: Виктор Ступников
Цикл: Духоловъ
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
— Стой! Кому говорят, стой!
Дух Зернового Тепла и не подумал останавливаться. Ушей у него, впрочем, не имелось — зерновые духи глухи к человеческому голосу, потому я и позволял себе орать. Единственное в этой погоне, что не стоило мне ни сил, ни дыхания.
Медовое пятно размером с детский кулак плыло над черепицей шагах в двадцати впереди. Я бежал за ним по коньку, перебирая ступнями вдоль гребня, а внизу просыпался Район Щепок. Дым из печных труб, скрип повозок на повороте к Торговому Кольцу, баба у колодца, честившая соседку через весь двор. Молодое тело шло легко, колени пружинили, и я в который раз поймал себя на дурацкой радости от того, что просто могу так двигаться.
Дух нырнул за печную трубу. Я срезал по скату, обогнул трубу с другой стороны и почти достал его — выбросил руку с плошкой наперехват, пальцы прошли сквозь тёплый воздух сантиметрах в десяти от медового бока.
Дух вильнул, ушёл свечой вверх и поплыл дальше как ни в чём не бывало.
— Да чтоб тебя…
Я рванул следом, перепрыгнул провал на соседний скат, погасил удар приседом — и на втором шаге подошва поехала по росной черепице. Колено ударилось о глину, меня протащило боком до самого жёлоба, и там я наконец остановился, вцепившись пальцами в кровельный край.
Я лежал у жёлоба и наблюдал, как уходит лучший заработок за неделю.
Старый, крупный дух, какие попадаются раз в сезон. Я разглядел его ещё с мастерской, когда вылез на крышу подышать, и сразу понял, чей это будет оберег. Пекарь Густав третий день жаловался на сырость в хлебном подвале и обещал три серебряных за хорошего духа. Три серебряных сейчас неторопливо уплывали к северу. Спокойно так, без рывков, будто их несло течением.
Если уйдёт за Торговое Кольцо, искать его придётся неделю по всем тамошним амбарам. Не вариант.
Догнать его на ногах я не мог. Это стало ясно ещё у трубы. Вместо того чтобы вставать, я прижался щекой к нагретой солнцем глине и перестал двигаться. Грудь ходила тяжело, в боку кололо, но это уходило. Когда гонишься за дичью на скорости, ты её теряешь. Дичь читается в покое.
В прошлой жизни я простаивал в камышах по четыре часа, по колено в холодной жиже, пока выпь не решит, что меня нет. Камера на штативе, объектив в триста миллиметров, и терпение — единственное, что отделяет хорошего полевого орнитолога от человека с дорогой техникой. Птица не верит твоим ногам. Птица верит твоей неподвижности.
Я лежал и смотрел.
Дух Зернового Тепла шёл не куда попало. Дух, которого спугнули, мечется, ныряет в первую щель, теряет голову. А этот, хоть я и дышал ему в спину минуту назад, уже выровнялся и плыл размеренно, по одной линии, чуть забирая к северо-востоку. Меня он за угрозу больше не принимал. Так движется тот, кто возвращается домой: так идут по привычке
Я поймал щекой ветер. Тянуло с северо-запада, ровно, поверху крыш. Дух шёл не по ветру и не против — он шёл к чему-то осознанно, и ветер ему был безразличен. Оставалось понять, куда.
Зерновые духи любят старое тепло, отстоявшуюся муку и солод. К юго-востоку отсюда, через четыре дома, помнится был заброшенный амбар у самых южных складов. Сейчас он стоял пустой, но наверняка пропитанный зерновой пылью так, что доски пахли хлебом даже сейчас. Туда дух и тянулся.
Перед глазами проступили золотистые буквы, тонкие, будто выведенные пером.
Дух Зернового Тепла (Эхо). Селится у зернохранилищ с историей от трёх урожаев. Активен на рассвете.
Я кивнул сам себе. Значит, амбар.
Гнаться по крышам бессмысленно. Дух придёт туда раньше и устроится, а я приду загнанный и спугну его на влёте. А вот если спуститься сейчас, пройти низом напрямик через два переулка, я окажусь в амбаре первым. И буду ждать его уже там, в темноте и тишине, как ждал выпь.
Я съехал с крыши по водостоку, спрыгнул в проулок и пошёл низом.
Щепки внизу пахли иначе, чем сверху. Печной золой, навозом от стойла за углом, дублёной кожей. Поверх всего этого катил тёплый, сытный дух свежего хлеба от пекарни Густава, и я невольно сглотнул.
Куры рылись в грязи у плетня, разбегаясь из-под ног с возмущённым квохтаньем. Я перемахнул через широкую лужу, нырнул под верёвку с мокрым бельём и вышел к амбару с тыльной стороны, где доска в стене отходила ровно настолько, чтобы пролез худой парень.
Внутри стояла плотная амбарная тишина, от которой звенело в ушах. Свет падал косыми пыльными полосами через щели в крыше. Я постоял, привыкая к полумраку, потом присел в центре, под главным проёмом, и достал из сумки всё нужное.
Сперва насыпал круг из муки. Прямо на утоптанный земляной пол, аккуратной и тонкой линией, шириной в две ладони с растопыренными пальцами. Там же пристроил осиновую плошку, гладко выскобленную изнутри, с вырезанной по дну руной Якоря. Три линии равностороннего треугольника были тщательно вырезаны по центру.
В центр же положил кусочек сушёного яблока и капнул сверху прошлогоднего липового мёда.
Приманка верна.
— Спасибо, что подтвердила, — шепнул я Системе одними губами, и стал ждать.
Пылинки висели в косом луче, медленно поворачиваясь. Где-то под полом скреблась мышь, потом затихла. Тишина затягивалась. Я дышал ровно, коротким вдохом длинным выдохом, и не двигался. Ничем не шевелил, лишь бы не спугнуть духа. Колени затекли почти сразу, но это была старая, привычная боль засидки, и я её отпустил.
Прошло, наверное, минут десять.
Доска в крыше пропустила медовое пятно света, и оно поплыло вниз. Дух Зернового Тепла втёк в амбар через верхнюю щель, помедлил у балки, потом опустился к полу. Двумя тонкими усиками-щупальцами он ощупал воздух, нашёл запах мёда и потянулся к кругу.
Сердце частило. В грудь садилась охотничья дрожь, которая приходит сама, сколько бы раз ты ни ловил. Голова при этом была спокойной и холодной. Я считал.
Дух навис над яблоком. Усики тронули мёд, и пятно мягко осело на приманку, присосалось, начало кормиться. По его медовому телу прокатилась довольная волна.
Раз.
Я не шевелился.
Два.
Дух почти на плошке. Расстояние меньше ладони.
Рука моя пошла вниз медленнее капающего мёда.
Три.
Дверь амбара рванули наружу с грохотом, который ударил по ушам.
Свет хлынул внутрь.
В проёме встали двое, и сразу за ними в амбар вломился белый луч магического фонаря размером с дыню, в руке тощего, суетливого парня. Луч заметался по стенам, по балкам, по полу, выжигая все тени разом. Дух вздрогнул всем телом, оторвался от мёда и метнулся под пол, в первую же щель, мигнув напоследок медовой искрой.
Да что ж такое-то, а!
Здоровяк впереди шагнул через порог, и его сапог опустился ровно в мой мучной круг. Белая линия размазалась в кашу.
Я остался сидеть на корточках посреди растоптанной муки, с осиновой плошкой в теперь пустой ловушке, а затем поднял голову.
Двое взрослых смотрели на меня сверху вниз. Здоровяк лет тридцати с небольшим, в кожаном фартуке, перетянутом крест-накрест ремнями, на которых болтались пустые деревянные плашки. Лицо обветренное, спокойное, без злости. Тощий с фонарём немного мельче и явно моложе, остроносый, с быстрыми бегающими глазами.
— Это ещё что такое, Шило? — медленно проговорил здоровяк, разглядывая меня, муку, плошку.
— Доброе утро, — сказал я. — Похоже, мы пришли за одним и тем же.
Тощий хохотнул и опустил фонарь. Свет упал мне на лицо.
— А я его знаю, Гридень, — он ткнул в меня пальцем. — Это Велесов щенок. Подмастерье, который по крышам скачет.
Гридень посмотрел на меня внимательнее. Перевёл взгляд на плошку и руну, а затем на размазанный круг муки под своим сапогом.
— Подмастерье, значит, — сказал он. — А разрешение на самостоятельную ловлю у тебя есть?
Горло у меня перехватило. Я знал, к чему он ведёт.
— Нет разрешения, — сказал тощий с удовольствием, будто сам читал её отсутствие у меня на лбу. — Откуда у подмастерья разрешение. Это значит что, Гридень?
— Это значит, мальчик ловит сам, без мастера, на чужой территории, под наш контракт, — ровно проговорил здоровяк. — А штрафуют за такое кого? Не мальчика. Мастера штрафуют.
Шило подошёл к моей ловушке и протянул ладонь.
— А это я конфискую, — поднял он мою плошку с Якорем.
Драться с двумя взрослыми ловчими с разрешениями было нельзя. Бежать тоже было нельзя, они знали, чья я подмастерье. Да что там, где лавка Велеса находится, знал любой в Щепках.
Тощий повертел плошку в пальцах, поднёс к фонарю, рассмотрел руну.
— Осина, — фыркнул он. — На осине режет, молодо-зелено. Дешёвка. И руна кривовата, гляди, грань вот тут гуляет.
Грань не гуляла. Я резал её сам, вчера вечером, по волокну, и она была чище, чем всё, что этот тощий вырезал в своей жизни. Но я промолчал.
Лавка и без того была в долгах. Это не выговор и не запись в реестре. Это лишние монеты, которых нет, и которые добьют лавку.
Где-то под рёбрами проснулся мой внутренний голос. Тот, кем я был пятьдесят шесть лет в прошлой жизни. Мысленно сел в продавленное кресло, поправил очки и тихо сказал: вот так оно и бывает, мальчик. Делаешь всё чисто, а платят за тебя другие.
Я задавил самокопания в зародыше и поднял глаза.
Шило всё ещё крутил мою плошку и ждал, когда я начну оправдываться.
Оправдываться я не стал. Вместо этого опустил взгляд на пояс Гридня и посчитал.
Три плашки и все три пустые — индикаторы в центре не светились. За утро двое ловчих обошли не один амбар: грязь на сапогах Гридня и запавший бок выдавали пару узких лазов. И не поймали ничего.
Гридень тронул крайнюю плашку большим пальцем. Не нарочно, просто рука потянулась, как тянется язык к больному зубу.
— А скажи мне, Шило, — проговорил я, не вставая с корточек. — На сколько амбаров у вас контракт?
Тощий дёрнулся. Глаза его метнулись к Гридню, потом к двери.
— Тебе какое дело, — буркнул он.
— Да никакого. Просто думаю вслух, — я выпрямился, медленно, держа руки на виду. — Хозяин восточных складов нанял вас вычистить амбары от лишних духов. Утро на исходе, а у вас на двоих ни одного духа. И если контракт у вас обычный, с авансом, то к вечеру, когда хозяин спросит улов, возвращать его придётся из своего кармана.
Гридень молчал. Лицо у него не дрогнуло, но палец на плашке замер.
— Складно поёшь, — сказал он наконец.
— Вот эта штука вас и топит, — невозмутимо продолжил я и кивнул на белый фонарь в руке Шила. — Амбарные духи боятся резкого белого света. Они уходят под пол и замирают, как мыши в спячке. Вы прошли амбары, посветили, духи зарылись. Вы их не выловили, вы их спрятали поглубже.
Шило открыл рот, чтобы огрызнуться, и закрыл. Гридень опустил взгляд на свои пустые плашки и долго на них смотрел.
В амбаре стало очень тихо. Где-то под полом снова заскреблась мышь.
— Допустим, — сказал Гридень. — И что ты хочешь этим сказать, умник?
Я перевёл дыхание. Сердце колотилось ровно и быстро, но голова работала холодно, по-старому, как в дни, когда нужно было уговорить лесника не сносить гнездо.
— Я наловлю вам духов. Прямо сейчас, здесь, вашими плашками. Улов будет, что надо. Хозяин склада доволен, вы получаете оплату. Взамен вы забываете, что видели тут какого-то подмастерья, и возвращаете мне плошку.
— С чего нам тебе верить? — Шило сжал мою осиновую плошку крепче.
Я посмотрел на него и улыбнулся.
— Верить мне не надо, но у вас сейчас два пути. Первый: уходите отсюда с полными плошками и довольным хозяином. Второй: уходите с пустыми руками, а я иду к Велесу и говорю, что двое ловчих попортили инвентарь мастерской. Плошка с руной Якоря — собственность мастера, и Велес подаст заявление в магистрат. И там уже будут разбираться, кто у кого что отнял на чужом амбаре. Вам оно надо, господа хорошие?
Здоровяк хмыкнул, провёл ладонью по лицу. Усталость на нём проступила разом, будто я её этим вопросом вытащил наружу.
— Ладно, но сперва духи, — сказал он.
Я выдохнул.
— Тогда первое. Погасите фонарь и встаньте у стены, оба. И не двигайтесь, пока я не скажу.
Шило фыркнул, но Гридень глянул на него, и тощий послушно щёлкнул заслонкой. Белый луч умер. Амбар снова налился пыльным полумраком, и косые полосы света из щелей в крыше легли на пол, как раньше.
Из сумки я достал три дубовые дощечки, каждая с вырезанным по центру Якорем, и разложил их веером по утоптанной земле, шагах в трёх одна от другой. Теперь нужна была приманка, и разная.
— Чего ты там копаешься, — буркнул Шило от стены.
— Тише, — сказал я, не оборачиваясь.
Дальше пошла работа, которую я любил больше всего. На первую дощечку капнул мёда и положил половину сушёного абрикоса. На вторую раскрошил сухарь и тоже мазнул мёдом, втёр его в крошки пальцем. На третью только яблоко, политое сверху. Три разные приманки на три разных духа.
Гридень за моей спиной шевельнулся.
— Зачем по-разному? Дух один, приманка одна.
— Дух один, да приходит не один, — я опустил последнюю дощечку и выпрямил спину. — Поставишь три одинаковых блюда, и второй с третьим учуют подвох. Духи не дураки. Чуют, когда их зовут слишком навязчиво. Это как стая чирков на воде: одна птица вскинулась, и снялись все разом.
Гридень с Шилом замерли у дальней стены, но я слышал, как тощий переминается с ноги на ногу.
— И меньше топчитесь, — сказал я через плечо. — Всех духов распугаете.
Шило замер.
Я отступил от дощечек и снова опустился на корточки в стороне, где тень от балки ложилась гуще. Слышно было только их дыхание да мышиную возню под полом.
Выровнял дыхание, сделал его длинным и тихим, опустил плечи. В охоте главное не приманка и не ловушка. Главное — научиться исчезать.
Прошло несколько минут, и щель в полу пропустила первое медовое пятнышко.
Маленькое, с горошину, бледнее того старого. Молодой дух втёк в амбар, помедлил у балки и потянулся вниз, к запаху. Усики его тронули воздух, нащупали сухарь с мёдом. Пятно осело на вторую дощечку и присосалось.
Пойман.
Дух дрогнул, попробовал подняться и не смог. Руна затянула его в дерево мягко, без сопротивления, как затягивает вода брошенный камень. На дощечке в самом центре Якоря остался светиться маленький медовый шарик, как индикатор того что внутри есть дух.
— Один, — шепнул я.
Шило у стены подался вперёд, и я не глядя поднял ладонь. Тощий замер.
Второй пришёл скоро, через щель пониже. Этот сразу метнулся к яблоку, жадный, неосторожный. Я взял его так же, щепотью. Третий помедлил дольше, покружил под потолком, спустился, поднялся снова, и я не торопил его, ждал, дышал ровно, пока он сам не выбрал первую дощечку с абрикосом.
Пойман. Пойман.
Старого крупного духа всё не было. Я скосил глаза к дальней щели, через которую тот ушёл под пол, и не увидел медового света. Сидит ещё, отлёживается. Оно и к лучшему. Этого я возьму себе, позже, своей плошкой. Сам поймаю, жалко такого отдавать.
Три дощечки светились ровными кружками на земляном полу. Я поднялся, размял затёкшие пальцы и обернулся к ловчим.
— Давайте плашки.
Гридень отцепил все три от пояса и шагнул ко мне, осторожно ступая мимо дощечек. Я взял первую, поднёс к первому Якорю. В центре светящегося кружка дрожала крохотная горошина самого духа, вокруг которого расплылось медовое тело. Большим и указательным пальцем я подцепил её, отделил от руны коротким движением, будто снимаю клеща, и тут же опустил в отверстие плашки. Дерево вспыхнуло изнутри. Дух внутри развернулся обратно в полное тело, медовый шар закрутился, толкнулся в стенки и затих.
Я протянул плашку Гридню.
Он принял её обеими руками. Поднёс к лицу, повернул так и эдак, глядя на тёплое свечение внутри. Что-то в его обветренном лице сдвинулось. Так смотрят на деньги, которых не ждали к вечеру.
— Гляди-ка, — выдохнул он.
— Вторая, — сказал я и протянул руку.
Он отдал мне две оставшиеся плашку сразу, торопливо. Я пересадил духов один за другим, тем же движением щепотью, и оба раза стекло вспыхивало и наливалось медовым теплом. Гридень принял их так же бережно, как первую, развесил по поясу. Теперь три палшки на нём светились, и он то и дело косился на них, будто проверял, не приснилось ли.
Шило стоял в стороне и молчал. Фонарь свой он опустил к самой земле.
Гридень сунул руку за пазуху, порылся и вытащил серебряную монету. Шагнул ко мне и положил её на ладонь, сверху прижал своим заскорузлым пальцем.
— За работу, — сказал он. — Чисто сделал.
Я покачал головой.
— Деньги оставь себе, мне другое нужно.
Гридень нахмурился, не убирая монеты.
— Чего тебе?
— У восточных складов есть ряд амбаров со стороны переулка кожевников, — я кивнул в ту сторону. — По утрам, до полудня, вы туда не суётесь. Это моё. Хозяину скажете, что та сторона чистая, лишних духов нет.
Шило у стены дёрнул головой.
— Ишь чего захотел. Да тут лучшие амбары как раз…
— До полудня, — перебил его Гридень, глядя на меня. — После полудня сторона наша. И только до конца месяца. Дальше как контракт ляжет.
Я прикинул. До конца месяца чистого хода по восточным амбарам мне хватало с лихвой. К тому времени Густав получит свой оберег, а у меня будет постоянный угол для ловли, о котором никто из ловчих не знает.
— По рукам, — сказал я.
Гридень убрал монету за пазуху, помолчал, потом коротко кивнул, будто ставил печать. Повернулся к двери.
— Шило. Уходим.
Тощий шагнул к выходу, потом задержался. Сунул руку за ремень, вытащил мою осиновую плошку и протянул её мне, держа за самый край.
— До полудня, щенок, — процедил он, не разжимая пальцев лишнюю секунду. — И ни минутой дольше. Я проверю.
— Спасибо, — сказал я, забирая плошку.
Шило буркнул что-то в нос и пошёл следом за Гриднем. Дверь амбара закрылась, на этот раз тихо, и косые полосы света снова легли на пол ровно.
Я убрал три дощечки обратно в сумку, расчистил мучной круг подошвой и насыпал свежий. Поставил осиновую плошку, ту самую, что вернул Шило, капнул в Якорь мёда, положил ломтик яблока и отошёл к балке.
Старый дух вышел через час, когда солнце дотянулось лучом почти до самого круга. Осторожный, как селезень, переживший три охоты, он долго висел у балки, оглядываясь, и я взял его тем единственным, что у меня против такого было, — неподвижностью.
Пойман Дух Зернового Тепла (Эхо). Зрелый.
— Попался, дружище. Вот теперь, — улыбнулся я, поднимая плошку, — будет тебе оберег, Густав. Отличный оберег будет.
Дерево потеплело у меня в ладони, будто я взял кружку с горячим чаем, и внутри я ощутил мягкую пульсацию. Дух привязался к ловушке и был готов к переноске.
Я потянулся всем телом. Спина после долгой погони и падений отозвалась только лёгким гулом, колени даже не вспомнили о себе. В прошлом теле я после такого утра неделю глотал бы ибупрофен.
Совсем недавно я был пятидесятишестилетним мужиком с больными коленями, седой бородой и диссертацией по миграционным маршрутам овсянки-ремеза, которую уже никто не читал. Как я оказался в теле голодного парня из трущоб и с золотыми буквами перед глазами, я до сих пор не понимал. И, честно говоря, не слишком усердно пытался понять.
Здесь было тепло, была магия и был дом, где сестрёнка Мила хихикает по утрам, а бабка Звана ругается на кота и варит кашу на весь двор.
Душевно так.
Я уложил плошку с дрожащим внутри духом в сумку, обернул мягкой ветошью, чтобы не стучала при ходьбе, закинул сумку на плечо и вышел из амбара.
Я втянул носом запах. Поверх всего накатывал тяжёлый дух свежего хлеба от пекарни Густава, и я невольно сглотнул. Он будет благодарен за сухой подвал. Надо было подумать насчёт скидки на ржаной.
Я пошёл по знакомой дороге к лавке Велеса, обходя лужи и тощих облезлых кур, которые рылись в грязи у забора с таким видом, словно искали ответ на главный вопрос мироздания. Плошка в сумке мягко пульсировала теплом.
Впереди ждала спокойная работа в мастерской под запах свежей стружки и, может быть, Велес даже окажется в настроении и покажет тот приём подрезки волокон, который обещал показать уже третий день и каждый раз откладывал, потому что трактирщица Зоя опять присылала за ним мальчишку с напоминанием о долге.
Лавку Велеса я услышал, ещё не дойдя до поворота. Из-за угла донёсся деревянный грохот, словно кто-то опрокинул шкаф, следом прошел жалобный звон глины, а сразу за ним зычный голос мастера, который я узнал бы из тысячи.
Прокуренный бас Велеса умел в одном предложении дважды помянуть всю родню до седьмого колена и закусить это перечислением имён местных духов. Такие связки природа генерирует один раз и навсегда.
Я ускорил шаг, завернул за угол и оказался перед знакомой дубовой дверью с криво вырезанным знаком Колодца. Знак этот сам Велес нанёс, когда-то играючи, после третьей кружки медовухи.
Из-за двери неслась канонада: мат мастера набирал обороты, обретая всё новые слова, часть из которых, я был уверен, Велес сочинял прямо на ходу.
Я толкнул дверь и остановился на пороге.
Мастерская выглядела так, словно по ней прошёл медведь — тот самый, камчатский, что безуспешно ловил бабочку, только этот был покрупнее и держал в лапах сачок.
Длинная полка с готовыми болванками валялась на полу, светлые деревянные заготовки раскатились по всей комнате. Перевёрнутая табуретка упиралась ножками в стену рядом с осколками глиняной миски, в которой вчера была каша. Пучки сушёных трав, которые Велес развешивал под потолком для просушки, оказались сбиты на верстак, и тот теперь был завален крошевом из мяты и зверобоя.
Сам Велес был невысоким. Жилистый мужик лет пятидесяти с лишком, с красным носом бывалого выпивохи и пальцами в мелких шрамах от резцов. Он сидел на высоком верстаке, забравшись на него с ногами, и обеими руками прижимал к груди двухлитровый глиняный кувшин с медовухой.
Прижимал крепко, самозабвенно, и всем видом давал понять, что с кувшином расстанется последним. Тогда, когда в мастерской уже ничего другого не останется разносить.
А посреди этого погрома метался здоровенный парень в расстёгнутой рубахе. На голову выше меня и в полтора раза шире в плечах, с мокрыми от пота русыми волосами, прилипшими ко лбу.
Он носился от стены к стене с огромным сачком на длинной рукояти. Я опытным глазом отметил оснастку: армированная рама, двойная сетка с медной нитью и тяжёлым противовесом на конце.
Громоздкая штука, бесполезная в закрытом помещении. Парень замахивался ею так, будто рубил дрова, и каждым взмахом сшибал со стены очередную связку заготовок или сухих трав.
Под потолком метался объект охоты. Крошечный, с напёрсток размером, Дух Посудного Звона. Он сверкал и верещал на высокой ноте, летал зигзагами, рикошетя от стен, тянул за собой тонкий серебристый след и каждый раз, пролетая мимо чего-нибудь глиняного или стеклянного, заставлял это дребезжать и трескаться.
Я прислонился плечом к дверному косяку, сложил руки на груди и стал смотреть. Классический тетерев на току — перья распушены, глаза горят, хвост раскрыт веером, а толку ноль.
Велес заметил меня первым. Лицо его просветлело, и он ткнул трясущимся пальцем в сторону парня с сачком, перекрикивая грохот.
— О, Лука! Слава богам и их дедушкам! Знакомься, это Бран, твой новый напарник. Второй подмастерье, мать его за ногу. Умоляю тебя всеми святыми, сделай с ним что-нибудь, пока он не снес нам несущую стену!
Напарник? И на кой он мне сдался? Конкурентов и так полные Щепки. А тут еще один нарисовался прямо у меня под боком.
Парень сбился с шага, опустил сачок и обернулся ко мне. Он тяжело дышал, рубаха на груди потемнела от пота, с волос капало, и при этом он улыбался широкой улыбкой счастливого идиота. Такая бывает у собак, когда они разносят весь дом и не понимают, что их сейчас будут ругать.
— Здорово, Лука! — Бран махнул мне свободной рукой, забыв, что в ней сачок, и рукоять с гулким стуком ударила по балке под потолком. — Ты же Лука, да? Я Бран! Я почти поймал эту блестящую дрянь, смотри, она уже устала, сейчас я её…
Дух Посудного Звона, словно услышав его слова, спикировал вниз, на бреющем полёте прошёл над столом мастера и с разгону вмазал в любимую кружку Велеса.
Это была старая глиняная посудина, потемневшая от заварки, с отбитой ручкой и выцарапанным на боку непристойным словом, и Велес берёг её как память о покойном учителе.
Сейчас она подпрыгнула на столе, тонко звякнула и рассыпалась мелкими осколками. Велес перевёл взгляд с осколков на Брана, прижал кувшин крепче и закрыл глаза.
Бран почесал затылок рукоятью сачка и виновато пожал широченными плечами.
— Ну… Почти.
Я тихо вздохнул, снял с плеча сумку с плошкой, аккуратно поставил её в угол у двери, подальше от зоны поражения, и начал неспешно, по-деловому закатывать рукава рубашки. Перед глазами привычно всплыл золотистый текст, и я скользнул по нему взглядом, даже не сбавляя темп.
Обнаружен: Дух Посудного Звона (Редкость: Эхо)
Семейство: Резонансные, подвид Бытовой.
Повадки: Труслив. Ищет укрытие в глиняных и стеклянных предметах. Резко реагирует на громкие звуки.
Состояние: Испуган. Вероятность поимки при текущем уровне Ловкости: 98%.
Девяносто восемь процентов. Задачка для первого дня обучения.
Я даже позволил себе усмехнуться. Дух был мелкий, напуганный, загнанный в угол бестолковой погоней Брана, и ловить его следовало проще простого: подождать, пока он выдохнется и сядет на ближайшую кружку, а потом накрыть плошкой.
— Спокойно, мастер, — я поднял ладонь в сторону Велеса. — Бран, брось сачок. Сейчас я покажу тебе, как работают профессиона...
Бран послушался мгновенно. С солдатской исполнительностью и полным отсутствием какого-либо понимания момента он разжал пальцы. Тяжеленный сачок с дубовой рукоятью, армированный железом и медной сеткой, рухнул с высоты его роста на пол мастерской.
Склянки на полках подпрыгнули и зазвенели хором, половица под моей ногой отозвалась тупой дрожью, а с потолочной балки посыпалась мелкая труха. Я почувствовал этот звон всем телом. Он был сухим и плотным, как будто кто-то ударил в колокол внутри моей черепной коробки.
Дух Посудного Звона под потолком дёрнулся.
Я ожидал, что он рванёт к окну, просочится сквозь щель в раме и растворится в утренней мане над крышами Щепок. Мелкие Эхо так делали всегда. От громкого звука они рассыпались или бежали.
Этот дух сделал ровно обратное.
Серебристый огонёк напёрсткового размера вздрогнул, замер на долю секунды и вобрал в себя звон, как губка вбирает воду. Я увидел, как его тело расширилось рывком, будто кто-то вдохнул в мыльный пузырь втрое больше воздуха.
Серебро мутнело, наливалось красным, из светлого становясь тёмным, и дух рос, пока из напёрстка не стал размером с два кулака, а потом с небольшую дыню, и всё ещё продолжал раздуваться.
От него пошёл тонкий, нарастающий гул на самой границе слышимости, от которого мелко задрожали стёкла в окнах мастерской.
Золотистые буквы перед моими глазами мигнули, смазались, и на их месте проступил красный текст, с незнакомой угловатой каллиграфией, которую я видел впервые за месяц активной ловли духов.
[ВНИМАНИЕ! Акустический перегруз!]
Мутация: Дух Посудного Звона эволюционировал в подвид «Резонирующий Полтергейст» (Редкость: Тень)!
До критической звуковой волны: 20 секунд.
И ниже, деловым, но уже ощутимо торопливым почерком:
[Задание: «Тишина в библиотеке»] Нейтрализуйте мутанта до того, как он ударит по частотам. Награда: +2 к Восприятию. Редкий Якорь. Штраф за провал: Уничтожение всех хрупких предметов в радиусе 15 метров. Убыток: ~40 золотых монет в лавке. Шанс Оглушения: 30%.
Я перевёл взгляд на полки вдоль стен — три ряда стеклянных колб с заготовками, деревянные рунные болванки, тонкие пробирки с настоянной маной, всё то, что Велес копил годами и что составляло капитал его мастерской. Стекло уже дрожало. Мелкая рябь бежала по поверхности жидкости в колбах, и стенки ближайшей пробирки подёргивались, готовые лопнуть в любую секунду.
Сорок золотых — это стоимость всей мастерской вместе с верстаком, инструментами и, пожалуй, обеими почками мастера Велеса, если продавать их по рыночной цене Района Щепок.
19 секунд…
— Лука, осторожно! Он сейчас взорвется! — крикнул Велес.
Поделится в соц.сетях
