Малолетка 2. Не продавайся
Аннотация
Я погиб и очнулся в своём прошлом.
Девяностые, детдом, и тот самый день, когда погиб мой друг детства.
Тогда я ничего не смог изменить. За воротами уже ждут братки. Они приехали за новыми бойцами — пацанами, которых легко сломать и втянуть в криминал. Тогда это стало началом сломанных судеб.
Но теперь всё иначе.
Я помню правила улицы. Помню, кто предаст, кто станет бандитом, а кто погибнет слишком рано. И если судьба дала мне второй шанс, я не позволю этим ублюдкам искалечить наши жизни.
Пусть я снова всего лишь пацан из детдома. Но на этот раз девяностые пожалеют, что встретились со мной.
Автор: Валерий Гуров
Цикл: Малолетка
Предыдущая книга этой серии:
Малолетка. Не продавайся
Девяностые, детдом, и тот самый день, когда погиб мой друг детства.
Тогда я ничего не смог изменить. За воротами уже ждут братки. Они приехали за новыми бойцами — пацанами, которых легко сломать и втянуть в криминал. Тогда это стало началом сломанных судеб.
Но теперь всё иначе.
Я помню правила улицы. Помню, кто предаст, кто станет бандитом, а кто погибнет слишком рано. И если судьба дала мне второй шанс, я не позволю этим ублюдкам искалечить наши жизни.
Пусть я снова всего лишь пацан из детдома. Но на этот раз девяностые пожалеют, что встретились со мной.
Автор: Валерий Гуров
Цикл: Малолетка
Предыдущая книга этой серии:
Малолетка. Не продавайся
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
В медпункт я зашёл без стука. Дверь, как всегда, чуть цепляла пол, и её пришлось дожать плечом. Внутри стоял знакомый запах йода и ещё что-то тёплое, больничное, въевшееся в стены за много лет. У окна под батареей теснились облезлые шкафчики с пузырьками, на подоконнике лежал термометр в футляре, а за столом сидел доктор. Он читал газету, уткнувшись в последнюю полосу с объявлениями.
— Здрасьте, Ренат Рамилевич, — сказал я.
Он даже не сразу поднял голову.
— Здрасьте, здрасьте, Дёмин, — отозвался он, всё ещё скользя глазами по строчкам. — Что, всё навоевался, гипс пришёл снимать?
— Пора бы, — ответил я.
Доктор вздохнул тяжело.
— Садись.
Я сел на табурет у стола. Табурет привычно качнулся на короткой ножке, но устоял. Доктор ещё немного повозил взглядом по газетной полосе, поцокал языком и недовольно буркнул:
— Вот женушка велела стиралку «Малютку» найти. А они стоят, блин… Как с ума посходили. Тут, понимаешь, человеку носки стирать надо, а у них в объявлениях будто не техника, а золото Колчака.
Он сложил газету, аккуратно, с каким-то почти церковным уважением к печатному слову, отложил её в сторону и наконец перевёл взгляд на меня.
— Ну давай, показывай, что у тебя там.
Я положил руку в гипсе на стол. Старый доктор осмотрел гипс, привычно провёл по нему пальцами, постучал костяшкой, потом заметил на серой поверхности остатки надписи. От букв почти ничего не осталось, только затёртый обломок.
— «…давайся». Это что у тебя, Дёмин, «сдавайся», что ли?
Я усмехнулся.
— Не продавайся.
Доктор поднял на меня глаза.
— Во-во. Это получше будет. А то сдающихся у нас и без тебя хватает.
Он потянулся к металлическому лотку, взял специальные ножницы и ловко поддел край гипса. Лезвия скрипнули, крошка посыпалась на стол, и по комнате сразу пошёл сухой меловой запах. Доктор работал уверенно, гипс расходился ровно, и рука постепенно будто возвращалась ко мне из чужого плена.
— Терпи, — сказал он. — Сейчас волосы будет выдирать…
— Я и не жалуюсь, — ответил я.
— Это правильно. Жалобщиков у нас тоже с перебором.
Ренат Рамилевич снял половинки гипса, отложил их в сторону и взял мою руку уже голую. Кожа под гипсом была бледнее обычного, подсохшая, чуть сморщенная, будто чужая. Но это было нормально — после такого соседства иначе и не бывает. Доктор покрутил кисть, посмотрел на запястье, на предплечье.
— Ну-ка, пошевели рукой.
Я сжал пальцы, разжал, повернул кисть. Движение сперва пошло туго. Доктор тут же перехватил ладонь, сам прокрутил сустав, ощупал осторожно, нажал в нескольких местах и кивнул.
— Так… Ну что. Срослось хорошо. Кость встала как надо. Но ты мне тут геройство сразу не начинай. Перегружать руку нельзя. Понял?
— Понял.
— А то знаю я вас. Только гипс снимешь — и уже где-нибудь на забор лезете, в драку или шкаф двигать. Потом приходите с умным видом: «Доктор, что-то обратно заболело». Конечно, заболело. Потому что головы нет.
— Значит, шкафы пока отменяются, — сказал я.
Ренат Рамилевич усмехнулся, снова покрутил кисть и отпустил руку.
— Через пару недель будет как новая. Сейчас ещё слабовата, но это ерунда. Разработаешь потихоньку — и всё вернётся.
Я ещё раз согнул пальцы, повернул кисть, и рука уже ощущалась своей, готовой слушаться. Это было вовремя. Впереди намечались такие дела, где лучше подходить целиком здоровым, без скидок на гипс.
Доктор тем временем уже смахивал гипсовую крошку со стола и ворчал себе под нос.
— Так, ну всё, Дёмин, можешь идти, мы с тобой закончили, — сказал Ренат Рамилевич и уже потянулся обратно к газете с объявлениями, которую отложил, пока снимал с меня гипс.
Я с места не дёрнулся. Честно говоря, пришёл я сюда не ради самого гипса. Снять его я при желании мог бы и сам, без всей этой медицинской торжественности. Нужен мне был совсем другой результат. У Шмеля дело шло на поправку быстро, почти слишком быстро для тех условий, в которых мы его тянули, только вместе с этим у нас с такой же скоростью закончились все нужные вещи: обезболивающее, бинты, антисептик, хоть спирт, хоть йод, и жаропонижающее. С Игорем и Шкетом я договорился ещё до входа. Теперь оставалось дать сигнал и не завалить момент.
Я громко чихнул, с душой, так, что даже доктор вздрогнул и оторвался от своей газеты.
И почти сразу дверь распахнулась, и в медпункт ввалились Игорь со Шкетом. Игорь держал его под локоть, а Шкет хромал.
— Ай, ай, нога… нога сильно болит, — с ходу заныл он и тут же перекосился лицом так убедительно, что я бы ему сам койку уступил.
Он доковылял до кушетки и почти рухнул на неё, хватаясь за штанину и шипя сквозь зубы. Доктор моментально переключился. Стиралки, цены и семейная бытовуха сразу вылетели у него из головы. Живая свежая травма была интереснее любого объявления.
— Что опять стряслось? — недовольно спросил он, поднимаясь.
— Да бежал и не так на ногу наступил, — пояснил Игорь с невозмутимым видом.
Доктор посмотрел сначала на него, потом на Шкета и тяжело вздохнул, чуть закатив глаза.
— Понятно. У меня иногда складывается впечатление, что вы и десяти метров прямо пройти не можете. Клади его на кушетку, сейчас посмотрю ногу.
Игорь помог Шкету улечься. Тот сразу заиграл лицом ещё сильнее: сморщился, зашипел, дёрнул ногой, потом снова вцепился в край кушетки, будто ему не растяжение смотрят, а минимум пилой отпиливают полстопы. Доктор встал к нам спиной и начал щупать ему щиколотку, прижимая пальцами.
Момент настал подходящий.
Я шагнул туда, где лежало нужное, здесь у доктора всё было разложено по своей логике: бинты, пузырьки, таблетки, пузырёк с йодом, что-то спиртовое. И коробочки, которые в таких местах всегда выглядят одинаково — будто их клали ещё при Брежневе и с тех пор только передвигали с места на место.
Рука у меня работала уже нормально, и это сейчас было очень кстати.
За спиной доктор бурчал:
— Где болит? Тут?
— Ай… да, тут… — зашипел Шкет.
— А здесь?
— Ай, да не трогайте же…
Я быстро сгребал то, что было нужно.
Обезболивающее — в карман. Бинт — туда же. Йод. Что-то от температуры. Всё шло быстро, но не настолько гладко, как хотелось бы. В какой-то момент баночка у меня всё-таки стукнула о край полки — негромко, но достаточно, чтобы этот звук услышал Ренат Рамилевич.
Доктор тотчас обернулся.
Я среагировал сразу — подхватил рукой край рукава и сделал вид, будто разбираюсь, куда деть старый гипс, который лежал на столе после снятия. Вид у меня был такой, словно я с этой штукой уже минуту мучаюсь и никак не пойму, то ли выбросить, то ли на память забрать.
— Куда это девать? — спросил я, чуть приподняв обломок гипса.
Но доктор не успел ни всмотреться, ни связать звук с моим вопросом, потому что в этот же момент Шкет зашипел так, будто ему ногу на живую выкрутили.
— А-а-ай! Да там же больно!
Доктор мгновенно развернулся обратно к нему.
— Да не дёргайся ты, — раздражённо бросил он. — Перелома точно у тебя нет. Скорее всего, самое обычное растяжение.
— Обычное, — простонал Шкет, хватаясь за кушетку. — А мне ходить теперь как?
— Ногами, как все ходят, — отрезал доктор. — И поменьше бегать, если уж не умеешь.
Игорь рядом очень вовремя подыграл серьёзным голосом:
— Я же ему говорил, не несись как угорелый.
— Поздно ты ему говорил, — буркнул доктор. — Раньше надо было.
Пока они доигрывали свою часть спектакля, у меня всё уже было в кармане. Я аккуратно убрал руку и отступил от полки. Доктор ещё раз прощупал ногу Шкета, покачал головой и вынес окончательный приговор:
— Жить будешь. Сиди сегодня спокойно, не скачи, и завтра полегче станет. Если распухнет — тогда придёшь.
— А сильно распухнуть должно? — спросил Шкет с выражением на лице, будто морально готовился к ампутации.
— А это как пойдёт, — сухо ответил доктор.
Я усмехнулся и кивнул на прощание.
— Ладно, док, спасибо.
— Угу, — отмахнулся Ренат Рамилевич, всё ещё щупая ногу Шкета.
Я вышел во двор, плотно закрыв за собой дверь. И сразу вскинул бровь от удивления. Фантик больше не шнырял один. Рядом с ним топал Мишка Сопля. Сопля так размахивал руками, что ещё чуть-чуть — и сам бы взлетел, и с жаром втирал что-то про вкладыш из Turbo, который ему попался утром.
— И там не просто тачка, понял? — тараторил он, захлёбываясь от восторга. — Там «Феррари», красная, а сзади огонь такой нарисован. Я тебе говорю, это редкий. У Корня такого не было, отвечаю. У него только «Порш» был, и тот мятый.
Фантик слушал его с таким видом, будто речь шла минимум о военной тайне. Он даже щурился серьёзно, чтобы ничего не упустить, и кивал в такт.
— А ты его менял уже? — спросил он.
— Ты чё, дурак? — возмутился Сопля. — Такое не меняют.
Рядом с малолетками шагал Копыто своей тяжёлой, уверенной походкой и краем уха слушал эту ахинею про жвачки и вкладыши так, будто ему и правда было не всё равно.
— А «Ламба» была? — неожиданно спросил он.
Сопля аж сбился с шага от счастья, что с ним заговорили всерьёз.
— Была! Жёлтая! — выпалил он. — Но её Сенька, дурак, в штанах постирал.
Копыто хмыкнул себе под нос.
— Дебил.
Прозвучало без злобы, почти по-доброму. Фантик покосился на Копыто снизу вверх, будто до конца ещё не верил, что этот здоровый лоб реально заинтересовался вкладышами.
Я двинулся по двору к складу, где ожидал Шмель. Сопля заметил меня первым и тут же сбился, словно его поймали на секретной передаче важных сведений.
— О, Валер… — сказал он и зачем-то вытер нос тыльной стороной ладони.
Фантик тоже сразу подобрался инстинктивно. Копыто повернул ко мне голову.
— Сняли?
Я поднял руку на ходу, уже без прежней тяжёлой белой болванки.
— Сняли.
Он глянул коротко, оценил и кивнул.
— Ну и нормально.
— Ага, — сказал я и перевёл взгляд на мелких. — Что у вас тут, международный автосалон?
Сопля оживился моментально.
— Да я ему объясняю, какой мне вкладыш попался. Редкий вообще. «Феррари». Красная.
— С огнём сзади, — важно добавил Фантик, чтобы показать: он в теме и детали усвоил.
— Ну тогда да, серьёзное дело, — сказал я.
Сопля мигом оживился.
— Я потом покажу, если хочешь, — сказал он мне. — Ну, вкладыш.
— Покажешь, — ответил я. — Но не сейчас.
Я подмигнул Копыту и собрался идти дальше, но в этот момент со стороны корпуса послышалось:
— Эй, Дёмин, ты же утюг обещал глянуть!
Я обернулся и сразу понял, что мимо не проскочу. С крыльца спускалась наша повариха. С ней так не работало. Если уж зацепила, значит, пока не ответишь по-человечески, не отпустит. А время и так поджимало. К Шмелю надо было быстро, там сейчас каждая мелочь могла решить, будет человек дальше вставать на ноги или снова свалится в жар.
— Обещал, — сказал я. — Зайду. Буквально через пять минуточек.
Игорь как раз вышел следом за мной из медпункта, и я сразу сунул ему лекарства.
— Отнеси, — сказал я. — Скажи, чтоб пока не дёргали. Сейчас подойду.
Он быстро глянул на меня, потом на лекарства и кивнул без лишних вопросов.
Шкет маячил рядом, уже почти не хромая. После спектакля в медпункте он, видно, сам едва сдерживался, чтобы не начать нормально идти.
— А я? — спросил он.
— А ты не лечись так быстро, артист, — бросил я. — А то роль провалишь.
Он ухмыльнулся.
— Да я и так на «Оскар», блин, наиграл.
— На подзатыльник ты наиграл, — ответил Игорь и двинул дальше.
Я развернулся и пошёл за поварихой. У неё в корпусе была отдельная комната, где женщина часто оставалась на ночь. На столе у стены лежал тот самый утюг — тяжёлый, старый, ещё с тканевой оплёткой на шнуре, с подкопчённым боком.
Повариха ткнула в него пальцем.
— Вот. Опять, зараза, искрит. Я его включаю — он трещит, как будто сейчас взорвётся! Глянешь, Валерочка?
— Гляну, — сказал я и подтянул утюг к себе.
— Инструмент сейчас дам.
Она открыла нижний ящик шкафа и достала небольшой жестяной коробок, в котором глухо звякнули отвёртка, плоскогубцы, изолента, пара винтов и ещё какая-то железная мелочь. Набор был старый, но толковый. Повариха поставила коробок рядом со мной и добавила:
— От мужа осталось. Хороший был мужик, рукастый. Умер несколько лет назад… По счастью, не увидел всего этого безобразия, что у нас потом началось.
Я кивнул и взялся за утюг. Шнур там действительно отходил. Контакт гулял как хотел, а в одном месте тканевая оплётка уже лохматилась, будто её кто-то теребил не первый месяц. Я перевернул утюг, нашёл винты, начал разбирать корпус. Металл был тёплый, и один винт я ковырнул так, что он полетел на ковёр.
— Чёрт, — тихо выругался я, отдёрнув пальцы.
Повариха тут же фыркнула:
— Ага, мастер. Уже вижу, как ты мне сейчас всё починишь.
— Это я просто с утюгом знакомлюсь, — ответил я. — Он характер показывает.
— Ну-ну.
Пока я возился с крышкой и шнуром, на крае стола появился стакан в подстаканнике и блюдце с пирожками. Чай был крепкий, тёмный, а пирожки ещё тёплые.
— На, поешь, — сказала она. — А то вечно носитесь, как беспризорные, и делаете вид, что вам еда не нужна.
— Спасибо, — сказал я и, не отрываясь от дела, взял пирожок.
— С капустой, — предупредила она.
Я, поедая пирожок, снова занялся шнуром. Контакт там был и правда дрянной. Пришлось поджимать, аккуратно вычищать, заново сажать, потом ещё проверить, не гуляет ли дальше по креплению. Работа была простая, но требовала рук и внимания, а не великой инженерной мысли.
Повариха тем временем налила себе чай, присела напротив и, будто между делом, спросила:
— Как дела-то у вас?
— Нормально, — ответил я, не поднимая головы.
— Ну конечно, нормально, — протянула она таким тоном, что сразу стало ясно: в это «нормально» она не поверила ни на секунду.
Я поправил контакт, вставил обратно шнур.
— А что, по мне видно, что ненормально?
— По тебе — нет, — сказала она. — А вот по Зинаиде Игоревне видно.
Я поднял на неё глаза.
— С чего вы взяли?
Она отхлебнула чай и посмотрела на меня поверх стакана так, будто не первый год людей насквозь читала.
— С того, что я не слепая. Зина нервничает, дёргается, ищет что-то, вынюхивает. Ходит с таким лицом, будто у неё под полом бомба тикает. А когда она так ходит, значит, чует: где-то неладное. И, как правило, неладное это крутится вокруг вас.
Я ничего на это не ответил. Просто вставил винты на место и начал закручивать обратно крышку.
— Да ты не переживай, — сказала она уже мягче. — Я не для доноса спрашиваю. Мне ваши войны ни к чему. Мне бы, чтоб вы тут с голоду не подохли и друг друга не поубивали раньше времени.
— Мы стараемся, — сказал я.
— Вижу я, как вы стараетесь, — хмыкнула она.
Я собрал утюг, повертел его в руках, потом кивнул на розетку.
— Включать можно?
— Включай, — сказала она, сразу подавшись чуть вперёд.
Я воткнул вилку. Утюг глухо щёлкнул, но уже не затрещал и не заискрил. Я подождал пару секунд — всё работало ровно.
— Ну вот, — сказал я. — Живой.
Повариха даже брови подняла.
— Ого. А я думала, ты сейчас поковыряешься для вида и скажешь, что нужен новый.
— Новый каждый дурак попросит, — ответил я, вынимая вилку. — А этот ещё поработает.
— Ну ты даёшь, Дёмин, — сказала она.
— Ладно, если что надо покушать вне расписания — приходи, понял?
— Понял, спасибо, — сказал я.
Я поднялся, допил чай в два глотка, сунул в рот последний кусок пирожка и поставил стакан обратно на стол.
— Иди уже, мастер, — отмахнулась она. — Пока я тебе ещё что-нибудь не всучила.
Я усмехнулся, вышел из кухни и сразу ускорил шаг. Теперь можно было идти к Шмелю. Но только я свернул к двору, как увидел Зинаиду. Стояла у крыльца, будто никого не ждала. Руки сложены на груди, губы поджаты, взгляд спокойный, но слишком уж неподвижный.
— Дёмин, подойди.
— Да?
Она скользнула взглядом по моей руке без гипса, отметила это сразу, но вслух начала не с того.
— Ты что-то слишком часто в последнее время оказываешься там, где без тебя и так хватает проблем.
— Так место у нас тихое, — сказал я. — Событий мало. Вот и бросается в глаза.
Она на шутку не отреагировала.
— Из медпункта идёшь?
— Оттуда.
— Сняли?
Я чуть приподнял руку.
— Сняли, как видите.
Она кивнула, будто именно это её и интересовало, но я видел: не это. Её вообще редко интересовало то, о чём она спрашивала прямо.
— А потом куда заходил?
— К поварихе.
— Зачем?
— Утюг посмотрел, — рассказал я. — Искрил.
— Ты у нас, я смотрю, на все руки мастер, — сказала она.
— Так, по мелочи.
Она помолчала. Говорить Зина хотела явно о другом.
— Дёмин, мне не нравится, что вокруг тебя началась возня.
— Какая именно?
— Такая, после которой обычно кто-то едет отсюда в больницу, а кто-то — в малолетку.
— Пока вроде никто не едет, — я коротко пожал плечами.
— Пока, — повторила она. — Вот именно.
Я молчал. Пусть договаривает сама.
Она перевела взгляд во двор, где Копыто вёл мелких вдоль стены. И вот тут стало ясно, что заметила она куда больше, чем хотела показать.
— Даже странно, — сказала она. — Ещё недавно у нас Копытик только кулаками махал, а теперь, смотрю, воспитателем заделался.
— Люди меняются, — сказал я.
— В детдоме? — она посмотрела на меня уже прямо. — Не смеши.
Я пожал плечами.
— Иногда и тут.
Она прищурилась. Потом сказала совсем тихо. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Вот это уже был нормальный разговор, когда оба всё поняли, но вслух ещё ничего не признали.
— Я тебе вот что скажу, — произнесла она наконец. — Если ты опять решил, что самый умный и сейчас здесь сам всё разрулишь, то плохо кончится не только для тебя.
— А для кого ещё?
— Для тех, кто рядом с тобой трётся.
— Вы переживаете?
— Я не люблю бардак, — отрезала она. — А после тебя бардака стало больше.
Я понимал, что последнее время я для Зины, как заноза в заднице. Но сделать заведующая ничего со мной не могла.
— Смотри у меня, Дёмин, — сказала она наконец. —
Я пока не понимаю, во что ты играешь. Но если из-за тебя тут ещё раз что-нибудь рванёт, я тебя прикрою быстро. Понял?
— Понял.
— И ещё, — добавила она. — Хватит шляться по хозяйственным помещениям, по кухне и где тебя не просили. Это не твоя территория.
— Хорошо.
— Иди.
— Разрешите совет?
Зина чуть не поперхнулась от удивления.
— Ну-ка… советчик тут нашёлся.
— Когда будете готовы поговорить по-настоящему — я к вашим услугам, — бросил я.
Развернулся и пошёл прочь к сараю, где лежал Шмель. Зина осталась сзади, хлопая глазами от изумления. Наш разговор уже назревал, но пока заведующая была к нему не готова.
Игорь сидел на корточках у Шмеля и осторожно перематывал братку бок, стараясь не дёргать лишний раз. Работал он молча, собранно, как будто не первый раз этим занимался. Рядом валялись бинты, пузырёк, тряпка, всё разложено по делу.
— Жар ещё есть, — бросил он. — Но уже не так колотит.
Я кивнул и присел рядом.
Шмель всё равно выглядел паршиво. Серый, губы пересохли, на висках лип пот, глаза то закрывались, то снова с трудом открывались, будто он каждый раз вытаскивал себя обратно не из сна даже, а из какой-то тёмной ямы, где проще было остаться.
— Давай сюда, — сказал я Игорю.
Он чуть сместился, освобождая место, но руки от бинта не убрал.
— Осторожно только, — сказал он. — Тут чуть сильнее тронешь — его опять корёжит.
— Я вижу.
Шмель повёл глазами. Сначала просто смотрел в мою сторону мутно, как через грязное стекло, потом всё-таки зацепился взглядом и узнал. Узнал — это было видно. Попробовал шевельнуться, сразу дёрнулся и тут же скривился, будто ему в бок снова вошло то, что мы оттуда еле вытащили.
— Лежи, — сказал я. — Не дёргайся.
Он сглотнул, облизал сухие губы и всё равно упрямо попробовал что-то выдавить. Голос шёл плохо, хрипло.
— Сын… — прошептал он.
Я наклонился ближе.
— Что?
Шмель с усилием вдохнул, и от этого у него даже скулы свело.
— Сын… коммерсанта… — выдал он по слогам.
Я сразу положил ладонь ему на плечо, прижал крепко, чтобы не рыпался.
— Тихо, — сказал я жёстко. — Тебе сейчас не базарить надо. Оклемайся сначала. Потом скажешь нормально.
Он будто ещё хотел дожать что-то одно, самое важное, то, ради чего и цеплялся за сознание, но силы кончились раньше. Глаза у него опять поплыли, взгляд сорвался в сторону, веки дрогнули и опустились.
Игорь коротко посмотрел на меня, потом затянул бинт, поправил край повязки и осторожно выдохнул.
— Упрямый.
— Воды давал? — спросил я.
— Понемногу, — ответил Игорь. — Больше не идёт. Сразу мутить начинает.
За спиной глухо стукнуло по косяку. Я поднял голову. В проходе стоял Рашпиль. Он посмотрел на меня и бросил:
— Надо перетереть.
Я и без этого понял, что пришёл он не просто так. Значит, что-то срочное.
Я вышел за Рашпилем наружу. Мы отошли за створку, в узкую щель между сараем и стеной, где нас не было видно от корпуса.
Рашпиль не стал тянуть.
— Тебе стрелку забили.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 7 дней со дня публикации.