Фармазон
Аннотация
Бей первым, таков закон улицы. А лучше — стреляй в упор. Мы умыли Лиговку кровью, собрали арсенал и пустили его в ход. Налеты, трупы, пальба средь бела дня — Петербург в панике. Никто не ищет безжалостных хищников среди истощенных сирот. Но по нашему следу уже идет гений сыска - легендарный Путилин. Справится ли он и в этот раз?
Авторы: Дмитрий Шимохин, Виктор Коллингвуд
Цикл: Пришлый
Предыдущие книги этой серии:
Центровой
Фартовый
Мазурик
Заморыш
Авторы: Дмитрий Шимохин, Виктор Коллингвуд
Цикл: Пришлый
Предыдущие книги этой серии:
Центровой
Фартовый
Мазурик
Заморыш
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Дверь в кабинет директора приюта распахнулась от грубого, нетерпеливого толчка. Никакого деликатного стука.
Внутрь тяжело ввалился грузный полицейский чин. Околоточный надзиратель был зол, продрог до самых костей, пока месил грязь, и настроен предельно решительно. С него на истертый паркет капала мутная вода.
Вопреки всем правилам приличия, он даже не подумал стянуть с мокрой головы фуражку. На потемневшую икону в красном углу тоже не взглянул — не до Господа Бога сейчас было, когда в голове алчным огнем горели мысли о бесхозных деньгах. Тяжело отдуваясь, околоточный по-хозяйски выдвинул стул для посетителей и с размаху ухнул на него, уставившись на хозяина кабинета тяжелым, сверлящим взглядом. Гнутые ножки стула жалобно скрипнули.
Владимир Феофилактович, до этого момента тихо корпевший над бумагами, вздрогнул и поднял голову.
При виде полицейского мундира внутри у директора все мгновенно оборвалось и заледенело. Внезапный визит разъяренного стража порядка мог привести к катастрофе.
Но многолетняя выучка и чиновничья гордость взяли свое. В долю секунды директор подавил панику, загнав ее на самое дно души.
Владимир Феофилактович медленно отложил перо, аккуратно промокнул чернила пресс-папье и выпрямился в кресле. На его лице застыла маска холодного, напряженного недоумения. Он строго сдвинул брови, смерив незваного гостя взглядом.
— Господин околоточный надзиратель? — сухо, с легким оттенком брезгливости произнес директор. — Чем обязан столь бесцеремонному вторжению? И, будьте любезны, снимите головной убор. Вы находитесь в благотворительном учреждении, а не в кабаке.
Никифор Антипыч от такой отповеди на мгновение опешил. Взгляд его тяжелых, заплывших жирком глаз скрестился с непреклонным взором директора. Скрипнув зубами, околоточный все же сорвал с головы мокрую фуражку и небрежно бросил ее прямо на край стола. По зеленому сукну тут же начало расползаться темное влажное пятно.
— Не учите меня манерам, господин директор. Я к вам не чаи гонять пришел и не с благотворительным визитом, — грубо, словно топором отрубил Антипыч, подаваясь всем своим грузным телом вперед. — У вас в приюте числится один оголец. Шкет лет двенадцати. — Легавый прищурился, впиваясь взглядом в лицо Владимира Феофилактовича. — Белобрысый такой, кудрявый, что твой херувим с храмовой росписи. Юркий. Мне точно известно, что этого кудрявого отрядили на Апраксин двор. Вроде как торговле обучаться, мальчиком на побегушках при барыгах.
Владимир Феофилактович похолодел. Сердце сделало болезненный кульбит и тяжело ухнуло куда-то к желудку. Описание было пугающе точным. Бяшка.
— Прозывают его тут у вас Бяшкой. Тьфу, прости Господи, кличка, как у дворовой собаки! — Антипыч брезгливо скривился и тяжело ударил пухлым кулаком по столу, заставив жалобно звякнуть бронзовую чернильницу. — Так вот, господин хороший. Не будем тянуть кота за хвост. Выдайте мне этого паршивца. Немедленно. Он мне нужен для дознания по одному крайне... серьезному делу. И если вы, господин директор, вздумаете его покрывать или юлить — пойдем в околоток! Где щенок?
Владимир Феофилактович почувствовал, как по спине под крахмальной сорочкой прокатилась ледяная капля пота. Дело пахло даже не керосином — оно явственно смердело порохом и каторгой. Если бы пришли за Арсением, он бы еще понял.
Ум бывшего чиновника работал лихорадочно.
Эти мальчишки, какими бы отчаянными они ни были, оставались его мальчишками, которых он учил и пытался привить совестливость, и у него, как он думал, получалось. Каким бы ни был Сеня, он последний кусок нес в приют. Теперь настала его очередь держать удар.
Владимир Феофилактович устало потер переносицу. Он сделал предельно честные глаза и бессильно развел руками.
— Бяшка... — с неподдельной горечью вздохнул директор. — Был такой, не спорю. Светленький, кучерявый. И на Апраксин двор я его, грешным делом, пристраивал. Думал, хоть к какому-то ремеслу приучу, к торговле, чтоб с голоду не помер. Только где ж его теперь сыщешь, господин надзиратель?
Антипыч нахмурился, его грузное тело напряглось.
— То есть как это — где сыщешь?
— Сбежал паршивец. — Владимир Феофилактович сокрушенно покачал головой. — Давно сбежал, и след простыл. А что вы хотите?
Директор повысил голос, вложив в него всю ту настоящую, выстраданную боль за свое учреждение, которую носил в себе каждый день.
— Приют-то наш на одном честном слове держится да на грошах редких благодетелей! Финансирования от казны нет. Детей кормить нечем, дрова купить не на что. Вот они и разбегаются, кто куда, словно мыши из-под веника. Побираться бегут, воровать... У меня по бумагам тут половина коек пустая стоит! Можете сами проверить, если не брезгуете. Вы думаете, я могу за каждым уследить?!
Ложь прозвучала пугающе убедительно, потому что частично состояла из чистой, беспросветной правды. И побеги воспитанников для таких заведений были суровой обыденностью.
Никифор Антипыч разочарованно засопел, буравя взглядом тщедушную фигуру директора. Околоточный нутром чуял, что где-то здесь кроется подвох, но придраться было решительно не к чему.
В кабинете повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем ходиков на стене да шумом дождя за окном.
И вдруг эту звенящую тишину разорвал звук.
БУХ!
Сверху, прямо с дощатого потолка, раздался глухой, тяжелый стук, от которого с деревянных балок на зеленое сукно директорского стола посыпалась серая труха. Словно кто-то не удержал в руках и уронил пудовую гирю.
Или... тяжелый мешок.
Никифор Антипыч отреагировал с проворством, которого трудно было ожидать от его грузного, оплывшего тела. Стул жалобно скрипнул. Околоточный мгновенно подобрался, хищно задрав голову к потолку, а его пухлая ладонь привычным, отработанным движением легла на тяжелую кожаную кобуру.
— А это еще что за возня? — рявкнул он, и в его заплывших глазках блеснул опасный, охотничий огонек. — Кто там у тебя наверху прячется?
Владимир Феофилактович почувствовал, что ему стало дурно. В глазах на секунду потемнело.
— К-крысы-с, господин околоточный надзиратель! — Владимир Феофилактович судорожно сглотнул, изображая брезгливую дрожь, которая получилась на удивление натурально. — Спасу от них нет, одолели, проклятые! Здоровенные, с доброго котенка размером. У них там, под крышей, гнездовье...
Антипыч недоверчиво сощурился, не убирая руку с вороненого замка кобуры:
— Крысы? Чтоб такой грохот стоял?
— Истинно так-с! — истово закивал директор, умоляюще прижимая сухие ладошки к груди. — Давеча дворник туда кота пустил, крысолова знатного. Думали, хоть он их передушит. Так они его, ироды, загрызли насмерть! А вытащить тушку теперь некому, дворник-то у нас старый, больной, на лестницу не полезет. Смердит там теперь нещадно, падалью тянет...
Владимир Феофилактович сделал крошечную паузу и, словно собравшись с духом, указал дрожащим пальцем на потолок.
— Вы, если желаете, сами гляньте! Я сейчас ключи кликну принести. Только... — директор сокрушенно вздохнул и посмотрел на ноги полицейского. — Вы уж простите великодушно, но там грязища вековая. Вы свои сапоги казенные да шинель непременно в дерьме крысином извозите да блох нахватаете. Там же ступить некуда-с.
Никифор Антипыч машинально опустил взгляд на свои грязные сапоги, потом скосил глаза на добротную шинель. Воображение услужливо подкинуло ему яркую картину: темный, провонявший дохлятиной и мышиной мочой чердак, липкий помет, в который он вляпается по колено, и жирные, злобные крысы, шныряющие под ногами.
Он брезгливо, всем лицом сморщил нос. За долгую службу он такого добра навидался досыта, и лезть в эту клоаку и портить обмундирование ради призрачного шанса поймать мальчишку ему расхотелось совершенно.
Рука околоточного нехотя сползла с кобуры.
— Тьфу ты, мерзость какая, — разочарованно процедил Антипыч, брезгливо отряхивая рукав, словно на него уже прыгнула чердачная вошь.
Он нахлобучил на голову влажную фуражку и навис над директором, уперев кулаки в стол.
— Значит так, господин благодетель. Слушай меня внимательно. — Голос легавого понизился до зловещего, хриплого шепота. — Если этот кучерявый щенок здесь нарисуется... или хоть слух пройдет, что он объявился — немедленно слать за мной. В ту же секунду! Иначе я твой богоугодный приют по бревнам раскатаю, а тебя самого по миру пущу, в кандалах. Усек?
— К-как перед Богом, господин околоточный надзиратель! — Владимир Феофилактович истово, размашисто перекрестился на потемневшую икону Спасителя, клятвенно обещая исполнить приказ. — В ту же секунду весточку пришлю-с! И помыслить не посмею утаить!
Антипыч еще раз тяжело, с нескрываемым подозрением посмотрел на директора, затем резко развернулся и, печатая шаг, вышел из кабинета, с силой хлопнув дверью.
Тяжелая створка с натужным скрипом закрылась за спиной Никифора Антипыча, отсекая его от казенного, но все-таки тепла. Околоточный тяжело сбежал по истертым ступеням крыльца на раскисшую землю Чернышева переулка.
Жадность, липкая и сосущая, не желала разжимать когти. Директор крестился больно истово. А старые сыскари знают непреложный закон: где много божатся и клянутся, там знатно врут.
Околоточный поднял воротник теплого пальто, пряча толстую, багровую шею от пронизывающего ветра, и, тяжело ступая, нырнул в спасительный мрак соседней подворотни. Отсюда, из-за угла грязного, облупленного доходного дома вход в приют и часть двора просматривались как на ладони.
«Подождем, — злорадно подумал легавый, привалившись спиной к отсыревшей кирпичной кладке. — Посмотрим, какие такие мыши оттуда полезут, как только я уйду».
Прошел час. Проклятый петербургский осенний морок пробирал до самых костей. Влажная, промерзлая сырость просочилась сквозь толстое сукно пальто, забралась под форменный мундир, заставив околоточного мелко, противно дрожать. Ноги в щегольских, начищенных сапогах окончательно окоченели, так что отнялись пальцы.
Мимо арки по раскисшей улице то и дело сновал местный люд: чумазые, злые от холода мастеровые с фабрик, закутанные в серые платки бабы с тяжелыми плетеными корзинами, какие-то забулдыги, бредущие в поисках спасительного опохмела. И, конечно, беспризорники.
Антипыч хищно, до рези в глазах вглядывался в лицо каждого шмыгающего мимо подростка. Вон пробежал один — в рваной чуйке, на голове отцовская кепка набекрень. Не он? А вон второй, из-под козырька светлые кудри торчат! Легавый подался вперед, сжав пухлые кулаки в карманах, готовясь коршуном выскочить из засады и скрутить паршивца, как вдруг...
...вдруг замер, пораженный внезапным, оглушительным осознанием собственной непроходимой глупости.
«Кудрявый белобрысый шкет лет двенадцати».
И все! Это были все приметы! Он же в глаза никогда не видел этого паршивого Бяшку! Лица-то он не знал!
Никифор Антипыч обвел ошалелым, злым взглядом серую улицу. Матерь божья... Да тут, в центре Петербурга, таких грязных, кучерявых и светлоголовых оборванцев терлись многие сотни! Под слоем въевшейся уличной сажи, копоти и осенней грязи они все были на одно лицо — одинаково худые, одинаково шмыгающие красными носами и стреляющие глазами по сторонам. Пойди разбери, кто из них с Апрашки, кто из приюта, а кто просто из подворотни вылез! Это было все равно что ловить черную кошку в темной комнате, не зная даже, есть ли она там вообще.
Окоченев окончательно и почувствовав, как от лютой злости на самого себя и холода сводит челюсти, Никифор Антипыч грязно, витиевато выругался сквозь стиснутые зубы и в сердцах смачно сплюнул на мокрую брусчатку.
Сидеть тут дальше не было никакого смысла — только чахотку наживать на потеху местным упырям. Околоточный решительно отлип от стены, покинул стылую подворотню и быстрым шагом, яростно притопывая замерзшими ногами, направился в сторону ближайшего кабака.
Ему жизненно необходимо было залить этот позорный провал кружкой обжигающего чая, а лучше — хорошим штофом водки. Согреть окоченевшее нутро и в тепле хорошенько раскинуть мозгами, как зайти к этим малолетним душегубам с другой стороны. Не мытьем, так катаньем, но свои деньги он с них сдерет.
***
От Старки я двинулся прямиком на Разъезжую. Осенний день уже начал клониться к вечеру, сумерки сгущались, размывая контуры петербургских зданий. Нужный доходный дом я нашел без особого труда. Свернув в сырой, колодцеобразный двор, спустился по вытертым, щербатым каменным ступеням к тяжелой, обитой двери полуподвала.
Постучал. Сначала тихо, потом настойчивее.
За дверью послышались легкие шаги, звякнула щеколда, и створка робко приоткрылась.
Я ожидал увидеть опустившегося, опухшего от сивухи старика, но на меня из полумрака испуганно смотрели огромные темные глаза. Это была миловидная девушка лет семнадцати, настоящая брюнетка с тонкими, изящными чертами лица. Одета она была в простенькое, выцветшее, но безукоризненно чистое и опрятное платье.
— Что вам угодно, сударь? — тихо, словно боясь собственного голоса, спросила она, пугливо рассматривая мою потрепанную персону.
По едва уловимому грассированию и породистому профилю я мгновенно догадался — внучка. Видимо, французская кровь мастера дала о себе знать.
— Добрый вечер, барышня. — Я постарался улыбнуться как можно миролюбивее и снял кепку. — Мне бы хозяина вашего увидеть. Ивана Ермолаевича. У меня к нему деловое поручение от общего знакомого.
Девушка замешкалась, но все же сняла цепочку и впустила меня внутрь. Сама она тут же, словно пугливая мышка, юркнула за цветастую ситцевую занавеску, отделяющую жилую каморку от мастерской.
Я шагнул вперед и осмотрелся. В полуподвале стоял густой, специфический дух. Из глубины помещения, шаркая стоптанными шлепанцами, ко мне вышел сам Иван Ермолаевич Паланто.
Выглядел он колоритно. Невысокий, невероятно худой, в заляпанном пятнами кожаном фартуке поверх несвежей сорочки. Седые волосы стояли на голове всклокоченным венчиком, а на лбу был криво сдвинут черный ювелирный окуляр. Вылитый чокнутый профессор из старых фильмов, только с поправкой на XIX век и жесткий алкоголизм.
— Слушаю-с, молодой человек? — Он слегка покачнулся, ухватившись сухой рукой за край верстака. Глаза его были мутноваты, но смотрели цепко.
— Я от Старки, — не стал я разводить политесы и выдал пароль.
Лицо Паланто мгновенно оживилось, мутная пелена в глазах на секунду рассеялась.
— Ах, Осип! — всплеснул он руками, и в его речи зазвучали вычурные, книжные нотки. — Архинадежный человек-с! Экстраординарный мастер лудильного дела, хоть и сугубо утилитарного толка. Делал я ему некоторые заказы, да и сам иной раз скидываю простую пайку, когда руки... кхм... не в той кондиции. Ну-те-с, молодой человек, извольте артикулировать, чего желаете?
— Есть часы, Иван Ермолаевич. Массивная золотая крышка. А на внутренней стороне — глубокая дарственная гравировка. — Я обрисовал в воздухе круг. — Вензеля, имена. Мне нужно эту надпись свести. Бесследно. Сможете?
Паланто смешно пожевал губами и профессионально нахмурился.
— Категорически заявляю, мон шер ами, что абсолютно бесследно сие действо не пройдет, — выдал он свой вердикт, наставив на меня испачканный в полировочной пасте палец. — Гравировку-с я, разумеется, удалю. Вырежу шабером, отшлифую, заполирую бархоткой и пастой... Но металл уйдет! Понимаете-с? На крышке неминуемо образуется микроскопическая вогнутость. Линза-с, как мы это называем.
Он брезгливо поморщился.
— Профан, уличный скупщик, может, и не заметит. Но если вещь попадет в руки опытного ломбардщика или, не дай бог, оценщика — это будет моветон. Он пальцем проведет и сразу поймет, что клеймо или надпись варварски соскоблили. Цена упадет кратно-с.
Пока француз разглагольствовал, пересыпая речь сложными словечками, я перевел взгляд на его рабочий верстак. Там в специальных тисочках была зажата незаконченная работа — изящная золотая серьга. Паланто, продолжая говорить со мной, машинально, не глядя, взял какой-то тонкий инструмент и потрясающе ловким, легким движением подправил крошечный золотой крапан[1].
Его руки не дрожали. Алкоголик едва мог стоять на ногах, но, когда дело касалось металла, он превращался в бога.
И тут в моей голове громко щелкнула просто-таки гениальная мысль.
Я вспомнил, как на Сенной площади барыги поступают с крадеными пальто и шубами. Они их не просто чистят — они их перешивают, спарывают подкладку, меняют пуговицы и красят так, что старый хозяин пройдет мимо своей вещи и не узнает. В ювелирке, по сути, все то же самое. Так почему бы не изменить лежащие у нас драгоценности до неузнаваемости?
— Иван Ермолаич... — Я прервал его размышления, шагнув ближе к верстаку. — Оставим пока эти часы и линзы. Скажите вот что: у меня остались, скажем так, некоторые ценные вещи. Они мне не нравятся. Можно их, э-э-э, перелицевать?
Француз удивленно вскинул бровь.
— То есть как-с?
— А так. Сменить фасон. Где-то поменять камни — из одного изделия вынуть, в другое вставить. Где-то — переделать оправу на французский манер. Добавить или, наоборот, убрать какие-то детали. Ну, то есть переделать, обновить так, чтобы я сам в упор ее не узнал?
Паланто замер. В его мутных, пропитых глазах вдруг зажегся настоящий профессиональный азарт художника, которому предложили чистый холст.
— О, юноша... — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Да вы мыслите экстраординарно! Это же не просто ремонт, это филигранная задача! Создать новое из старого, вдохнуть иную жизнь в золото... Архисложно, но абсолютно реализуемо-с! Если камни хороши, а металл благороден — я сделаю вам такую красоту, что сам Карл Густавович обзавидуется!
Я понял, что Старка не обманул — этот пьянчуга был именно тем человеком, который поможет нам легализовать многие вещи.
— Договорились. — Я улыбнулся. — Скоро принесу первый материал на пробу.
— Буду ждать, мон шер ами. Непременно-с!
В приподнятом настроении я вышел из полуподвала на сырую улицу. Ветер все так же рвал полы куртки, но внутри меня горел ровный огонь уверенности. Бизнес-модель выстраивалась просто идеально. Оставалось только решить текущие проблемы.
От Разъезжей до нашего Чернышева переулка я долетел как на крыльях. Осенние сумерки уже плотно укутали Петербург, в мутных лужах дрожали желтые отражения редких газовых фонарей, а ледяной ветер с Невы норовил забраться за шиворот. Но я холода почти не замечал. Внутри меня горел ровный, согревающий огонь: план легализации через чокнутого ювелира-француза складывался просто идеально.
Не заходя на чердак, я толкнул тяжелую, обитую дверь приюта, надеясь на кухне перехватить чего горячего, шагнул в тускло освещенный коридор — и едва не сбил с ног человека, метнувшегося ко мне из полумрака.
— Арсений! Слава Создателю... — раздался сдавленный, прерывистый шепот.
Передо мной стоял Владимир Феофилактович.
Он был бледен как полотно, а руки, вцепившиеся в лацканы пиджака, мелко и противно дрожали.
Чуйка мгновенно взвыл об опасности.
— Что стряслось? — Я жестко перехватил его за запястья, заставляя смотреть мне в глаза. — Говорите четко и быстро.
— П-полиция была, — выдохнул директор, затравленно озираясь на пустой коридор, словно тени по углам могли греть уши. — Околоточный надзиратель... Никифор Антипыч его звать. Ворвался ко мне в кабинет, как к себе домой. Злой как черт.
— Что искал?
— Он искал шкета... белобрысого, кудрявого. Спрашивал, где Бяшка. Тьфу ты, прилипло же… Николая. Грозил приют по бревну раскатать, если не выдам его!
Сука.
Я мысленно грязно выругался.
— Вы ему что сказали? — Мой голос стал тихим и холодным.
— С-соврал. — Директор нервно поправил съехавшие очки. — Сказал, что сбежал он давно. А когда они на чердаке зашумели... сказал, что это крысы. Большие крысы. Он побрезговал лезть. Но он караулить будет, Сеня! Я по глазам видел — этот господин так просто не отстанет!
— Вы все сделали правильно, Владимир Феофилактович. Спасибо. — Я ободряюще, крепко сжал его плечо. — Считайте, что вы спасли всех нас. А теперь идите к себе. Ничего не было, вы ничего не знаете.
— А ты куда? — робко спросил он мне вслед.
— Крыс травить, — на ходу бросил я.
-------------------------------------------------------------
[1] Крапан — в ювелирном деле крепление для драгоценного камня.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.