Ради жизни на Земле
Аннотация
Ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Совершил подвиг для защиты Родины? Изволь теперь принять ответственность за все человечество! Ведь совершенный поступок сделал тебя идеальным кандидатом на роль командира научной группы в первой в истории человечества по-настоящему дальней космической экспедиции. Экспедиции, в которой, возможно, решится судьба хомо сапиенс как вида. Или нет. Прояснить этот момент тоже является одной из целей полёта.
Авторы: Плотников Сергей, Мадоши Варвара
Цикл: Рыбка моя
Авторы: Плотников Сергей, Мадоши Варвара
Цикл: Рыбка моя
Ознакомительный фрагмент
Глава 1. Розовый робот. Большое адронное приключение
2176 г., где-то в галактике Млечный Путь
Луч фонарика выхватил из темноты нечто розовое.
Неожиданно. До сих пор внутренности пиратской базы меня разнообразием цветовой гаммы не баловали. Стены, высеченные в сером граните, пыльные серые контейнеры, местами все еще запечатанные, местами потрескавшиеся и вскрывшиеся от старости, покрытые бурой плесенью. Серые лоскуты паутины, свешивающейся с потолка. К счастью, обитатели оной размером не превышали мою ладонь, как добычу меня не воспринимали и опасности не представляли — если не дразнить, уж точно. Так-то я их на ядовитость не проверял. Ну и ящерицы разных оттенков, от зеленого до фиолетового. Иногда — серебристо-голубые панели дверей-переборок в стенах тоннеля. Ничего розового.
Да еще какой яркий цвет! Не кислотный, нет, но и не нежная пастель. Таким цветом во времена моего детства раскрашивали кукольные домики от Барби.
Что это вообще за хрень такая? Что за оборудование, которое не сгнило тут лет за пятьсот — или сколько эта база стоит тут законсервированная? Пару тысяч, может?
Я повел лучом фонарика выше, оценивая структуру. Аппарат был приличного размера, с малолитражку. По крайней мере, передняя часть. Нет, пожалуй, даже с большой автомобиль. Какой-то крупногабаритный беспилотник современности, или “паркетный” джип моего детства. По форме эта штуковина тоже напоминала автомобиль, хотя колес у нее было не видно. Розовая крышка капота, по краям что-то вроде надкрылок… может быть, они как раз колеса скрывают? “Кузов” аппарата уходил вверх в пустоту. Я скользнул туда фонариком и увидел, что из крыши “автомобиля” растет огромная башня, не розовая, но серая, блестящая, частично ажурная, частично скрытая какими-то щитовыми накладками. Фонарик добивал ровно до крупного шарнирного сочления, усиленно бронированная розовыми же щитовыми накладками.
Хм.
Я повел фонариком в стороны: сначала нужно осмотреть все интересное на этом складе, а уж потом заниматься конкретными объектами. И увидел вторую, абсолютно симметричную хреновину, стоящую на изрядном расстоянии от первой. Что-то мне это напоминало…
Эх, был бы фонарик помощнее! Но мне приходилось довольствоваться аварийным, припрятанном в моем спас-комбезе. Все остальное пираты отобрали. Может быть, они отобрали бы и сам комбез, но, не будучи гуманоидами, то ли не опознали в нем одежду, то ли побоялись, что я без него загнусь — а я им из каких-то соображений нужен был живым. Скорее всего, они видели во мне заложника. Ну или сберегали ради праздничного пира, кто их разберет, велацерапторов зубастых.
— Ладно, — сказал я вслух и по-русски. — Где наша не пропадала. Если ты — транспортное средство, возможно, мне удастся тебя перепрограммировать…
Говорил я негромко, себе под нос, эхо в пещере было слабым. Но все же мой голос нарушил вековую тишину.
И тут же последовал ответ — да какой!
Наверное, это было совпадение. Датчики, разумеется, “срисовали” меня в тот же момент, когда отмычка сработала на двери. Просто автоматике склада требовалось время, чтобы пробудиться. Но ощущалось это так, будто я заговорил — и сразу получил ответ!
Сначала вспыхнул свет. Яркие прожекторы под потолком — штук пять. Они осветили огромный каменный зал с идеально отполированными стенами и полом. В отличие от всей остальной базы здесь не было ни пылинки, что показывало — по крайней мере вентиляция здесь работала идеально! Впрочем, можно было догадаться сразу: войдя, я не ощутил затхлости воздуха.
И они осветили то, что стояло посреди этого зала.
Огромного, ярко-розового человекоподобного робота!
Серьезно, робота. Как в мультиках, которые я смотрел в детстве! Только там у многих роботов такого плана имелась еще и голова — а у этого ничего подобного, только головогрудь с “окошком”, которая, если японским мультипликаторам двадцатого и двадцать первого века можно верить, скрывала пилотскую кабину. Но руки с чем-то, похожим на пулеметные дула, с крабовой клешней слева и обычным почти “человеческим” кулаком справа, имели место! И ноги — именно ступни робота я принял за автомобили!
Робот мигнул огнем кабины и что-то сказал мне.
Нет, на самом деле я не был уверен, что это сказал робот. Может быть, просто автоматика склада. Но голос шел словно бы со стороны аппарата, звучал механически и безлично. Женский, кстати, голос, и абсолютно человеческий! Как у девушки-олененка.
О, может, он и есть человеческий? Может, на этой планете все-таки была забытая человеческая — в смысле, земная — колония? И именно поэтому планета оказалась отмеченной на карте? И этот робот — тоже земной, построенный много тысяч лет назад какими-нибудь продвинутыми шумеро-аккадцами?
Идиотская идея, я это понял сразу же, как только подумал ее. Но, с другой стороны, со мной случилось уже столько идиотского, в духе самого отбитого фантастического сериала типа какого-нибудь “Доктора Кто” или десятка клонов “Стар-Трека”, что мне ли удивляться любым совпадениям?
Ладно, об этом потом. Пока нужно понять, что делать, чтобы этот робот меня не пригладил лазерами в превентивном режиме. Как нарушителя периметра и все такое.
— Не понимаю, — честно сказал я. Потом добавил, просто по приколу: — Я пришел с миром! Ради всего человечества!
И робот снова что-то мне сказал! На сей раз, похоже, вопросительное. Возможно, что-то вроде: “Я вас не понимаю, уточните запрос”.
Речь робота показалась мне ужасно похожей на все земные языки разом. “Р” как в испанском, носовое “н” как в английском, какие-то межзубные — и при этом родная русская “ы”. А, и еще, судя по всему, тоны, как в китайском или каком-нибудь таиландском. (Нет, я не лингвист, просто много работал в интернациональных командах, наслышанность есть определенная.) Но конкретно земного языка с такими характеристиками я вспомнить не мог. Не думаю, что прежде слышал нечто подобное!
Нет, правда, может, какой-нибудь шумеро-аккадский?
— Жалко, что в тебе нет какого-нибудь встроенного автопереводчика, как в старой фантастике, — заметил я, ощущая все большую нереальность происходящего. — Я бы с тобой пообщался!
Или у меня от голода уже так голову ведет? Или девушка-олененок меня все-таки чем-то траванула?
И тут робот пошевелился.
Медленно и плавно он изменил позу — я даже не знал, что робот способен на такие естественные движения. Хотя, если подумать, жесты такого огромного механизма и могут быть только плавными! И — опустился на одно колено, словно вассальную присягу принимал.
Колпак откинулся, явив миру кресло-ложемент — к счастью, пустое, без трупа пилота (а то кто их знает, этих инопланетных роботов на пиратских базах!) Женский голос снова что-то произнес.
А затем ярко-розовый металлический щиток на “бедре” гигантской машины встопорщился металлической же чешуей, которая сложилась в лестницу. Это приглашение, я так понимаю?
М-да, ситуация только что стала еще интереснее! А она, надо сказать, с самого начала была любопытной: конец двадцать второго века, несколько сотен световых лет вдали от Земли, на базе космических пиратов в заложниках у них же — это при том, что я родился в год распада Советского Союза и так-то мне всего-навсего тридцать восемь лет.
Что ж, жаловаться не на что, сам виноват! Я дважды мог — точнее, даже собирался — погибнуть, чтобы решить задачу, которая казалась мне более важной, чем моя жизнь. Первый раз результат закинул меня на сто пятьдесят лет в будущее. Второй раз — в плен к пиратам.
Если я сейчас заберусь в кабину этому роботу, и он растворит меня каким-нибудь бионическим гелем, чтобы использовать ткани моего тела для самопочинки (это еще не самый безумный вариант, который я могу придумать!) — будет, конечно, кисло. Но если мне удастся разобраться в системах управления этого робота, поднять его на орбиту планеты и помочь моему экипажу в битве с космическими бандитами — получится хорошо. Что же выбрать, что же выбрать? Ах, какая интрига!
Естественно, я поднялся по ноге робота в кабину.
— Так, ну и как мы будем с тобой объясняться, чудо техники?
— Я бы предпочла, чтобы вы использовали голосовой интерфейс! — сообщила робот слегка чопорным тоном, на чистейшем русском языке.
Кла-а-асс.
___
ДОСЬЕ № 738-АК/Кузнецов
Федеральная служба безопасности РФ // Архив «Проект "Горизонт"»
Дата формирования: 15.11.2170
Уровень доступа: ОВ (Особой важности)
1. ЛИЧНЫЕ ДАННЫЕ
ФИО:Кузнецов Иван Петрович
Дата/место рождения: 16.10.1991, г. Долгопрудный, Московская обл.
Дата/место смерти: пропал без вести 1.12.2024 г., Женева, Швейцария. Признан умершим 3.06.2025 г. Москва, суд Таганского р-на.
Гражданство: РФ
УИН: [удалено] !! Имеются данные устаревших идентификаторов (СНИЛС, ИНН, номер паспорта)
Последнее известное место жительства: [удалено]
Семья: Не женат, детей нет. Родители: С. В. Кузнецова (1960-2045), П. И. Кузнецов (1958-1996). См. особые отметки.
2. ФИЗИОЛОГИЧЕСКИЕ ПАРАМЕТРЫ (по состоянию на 11.2170)
Фенотип: европеоидный, восточно-славянский. Рост 188 см, вес 83 кг. Волосы: русые, глаза: серые. Шрам на левом предплечье (длина 4 см, бытовая травма, 2005 г.).
Генетический паспорт: [засекречено]
Нейротип:сангвиник с элементами холерика. Нормотипик. IQ (по тесту Векслера): 142. Уровень эмпатии в норме. Склонность к альтруистическим поступкам в стрессовых ситуациях.
Заболевания/аддикции: Не выявлены. Группа здоровья I.
3. ОБРАЗОВАНИЕ
Специалитет: НИЯУ «МИФИ», факультет экспериментальной и теоретической физики, специальность «Ядерная физика и технологии» (диплом с отличием, 2008–2013).
Аспирантура:Госуниверситет «Дубна», кафедра ядерно-физических технологий в медицине и биологии (2013–2017).
Кандидатская диссертация: «Исследование методов фокусировки пучков заряженных частиц для адресной радиотерапии с использованием квадрупольных линз на сверхпроводящих соленоидах» (защищена 15.06.2018, научный руководитель — д.ф.-м.н., проф. А.В. Казанцев). Гриф: ДСП (Для служебного пользования).
Трудовая деятельность: (Информация засекречена. Уровень доступа: «ОВ» — Особой важности). Известно о стажировках и проектной работе в ОИЯИ (Дубна) и НИЦ «Курчатовский институт».
Навыки: Экспериментальная физика высоких энергий, работа на ускорительных комплексах, основы радиационной биологии, программирование (Python, C++ для систем управления).
4. ОСОБЫЕ ОТМЕТКИ
Семейная история: Отец (П.И. Кузнецов, капитан) погиб при исполнении (Чеченская Республика, 1996). Значительное влияние деда (И.П. Кузнецов, генерал-лейтенант в отставке, 1936-2024 г.) как ролевой модели. Патриотическое воспитание с учетом особенностей эпохи (конец XX/начало XXI вв.)
Нано-ассистенты в кровотоке: НЕ ОБНАРУЖЕНО (статус: 0 кл/мл). Примечание: Полное отсутствие следов нанороботизированных комплексов в организме.
Биочипы и импланты: Отсутствуют.
Интересное досье, не правда ли? Мне его дали просмотреть целиком, там еще много строчек и вся моя биография разбирается в деталях. Но именно последняя часть из процитированного отрывка — где про отсутствие нано-ассистентов в крови — и стала той причиной, по которой я попал в Первую Дальнекосмическую экспедицию.
Впрочем, чтобы рассказать об этом, надо вернуться немного назад.
Я родился в начале девяностых в небольшом подмосковном городке, и о первых тридцати с лишним годах моей жизни рассказывать неинтересно. Но все-таки надо, чтобы дать вам общее представление.
Мой дед был генерал-лейтенантом, мой отец — капитаном, и погиб во время первой чеченской кампании. Мать перебралась к деду, “чтобы я ни в чем не нуждался” — и сразу же попала под жесткую диктатуру, чтобы не сказать тиранию. Впрочем, матушка и сама женщиной была из тех, что гнутся, но не ломаются. Она подчинялась деду, поскольку мы жили в его доме (точнее, огромной московской квартире из четырех комнат) и ели его хлеб, но при этом исподволь вела свою линию.
Например, именно ей я обязан тем, что стал все-таки физиком, а не танкистом или, на худой конец (по мнению деда) военным инженером. Он хотел отдать меня в кадетский корпус, но мама постепенно за несколько лет убедила его, что для моей социализации и более успешной карьеры в будущем мне нужно как следует повидать “гражданку”, и что в кадетском корпусе меня могут научить плохому.
Ну а дальше благодаря успешному участию в научном конкурсе в восьмом классе я попался на глаза моему будущему научному руководителю — Александру Владимировичу Казанцеву, который сыграл огромную роль в моей судьбе. Например, не поленился даже явиться к деду домой и два часа убеждать его, что на военной карьере свет клином не сошелся и такой талант как я куда лучше послужит Родине из научного института, а не из кабины танка или даже из закрытого КБ.
Далее последовала довольно успешная академическая карьера и работа на гигантском ускорителе частиц — да-да, том, что построили в Швейцарии и том, что эпично рванул в начале двадцатых годов двадцать первого века, знаменитый “Большой Адронный Взрыв”, который проходят в школе наряду с Чернобыльской катастрофой[1]. Не потому, что жертв там было много — как раз-таки нет, почти всех успели эвакуировать. А потому, что взрыв, как потом выяснилось, был вызван испытанием оружия нового поколения, призванного обеспечить перевес одной из сторон в некоем военном конфликте.
Сто пятьдесят лет прошло, тот военный конфликт, из-за которого все происходило, уже совершенно изгладился из публичного поля, о нем вспоминают лишь фрики-историки — но в Европе и США сведения о том “квантовом оружии” считаются либо городской легендой, либо вовсе пропагандистским измышлением разведок вражеских стран.
Вот только попытка создания оружия все-таки была.
Откуда я знаю? А это именно я взорвал адронный коллайдер, чтобы провалить этот эксперимент. Не в одну каску, понятное дело. Нас там двое было.
2024 г., Земля
Всем русским специалистам велели выметаться с Большого адронного коллайдера (ну или Большого ускорителя элементарных частиц, как по-нашему), что в Швейцарии, в Женеве, до первого декабря две тысячи двадцать четвертого года. Внезапно велели, буквально за пару дней. Что очень сильно ударило по моим научным перспективам и ближайшим планам, так как эксперименты были расписаны до апреля двадцать пятого.
О несправедливости или неразумности этого шага разоряться не буду: в мире правит сила, порою замаскированная лицемерием, а вовсе не справедливость или разум. Почему нас выставляют? Потому что могут. (По крайней мере, так я посчитал сперва.) И плевать, что без нас летят не только наши личные, но и чужие исследования. И плевать, что один Новосибирский академгородок поставил в Женеву оборудования на сотни тысяч долларов — а уж о разнообразных московских университетах я вообще молчу.
— Гребаные ЦРУ-шники! — ругался Майлз Бернс, мой коллега и в некотором смысле приятель — мы не общались вживую до той осени, но переписывались много и не только по делу. Он мне присылал фото жены и детей, например, а я ему — фото дедовой собаки, потому что своей животиной так и не обзавелся. — Нахрена?! Нахрена они сейчас-то оживились?
— Средства России в Европе так и не смогли конфисковать, поэтому… подбирают мелочь?
Я не знал, как по-английски “мелочиться”.
Увидев удивленный взгляд Майлза, махнул рукой:
— Неважно. Хочу сказать, Россия побеждает, вот и не знаю, как нагадить.
Нам “настоятельно рекомендовали” не говорить о политике и обо всем, что с политикой может быть связано хоть каким-то краем, но теперь-то уж чего.
Майлз хмуро улыбнулся, покачал головой.
— Побеждает или не побеждает, я не знаю, — твердо сказал он, — я не слежу за этим сюжетом…
“Следит, — тут же подумал я, — Си-Эн-Эн какой-нибудь смотрит. Но не говорит из вежливости. Ладно, проехали, Майлз — отличный мужик, зря я начал, в самом деле”.
— …но отстранение российских ученых от работы с таким малым предупреждением — отвратительный ход. Могли бы дать хотя бы полгода, чтобы завершить эксперименты!
— А что, — сказал я, вспомнив начало его фразы, — тот факт, что за безопасностью на БАК следит ЦРУ, на самом деле тут ни от кого не секрет?
Майлз кисло улыбнулся и передернул плечами.
Да, этого тоже открыто не говорили ни на одном брифинге. Но меня еще с самого начала, еще когда я сдавал предварительную квалификацию для приезда и штудировал обучающую документацию, поразил тот факт, насколько институционально тут организована работа. Отделы внутри отделов внутри отделов внутри секций, у каждой секции собственные департаменты, у каждого департамента собственные рабочие группы. И у группы вентиляционных сооружений западного блока, например, собственная бухгалтерия! Общение между отделами не поощряется, расписание смен составлено так, что их всех разводит даже в рамках вроде бы общих мероприятий… И поверх всего этого жизнерадостные плакатики повсюду (“Вот из чего состоит наша Вселенная!”) и тестики на ориентации — “Какая ты частица”! Отвечаешь на вопросы теста, получаешь прикольную фишечку, которую положено носить на бейджике.
Я, кстати, тау-нейтрино. Но частицу эту с некоторых пор не ношу: что-то как-то стал параноить. А может, там микрофон внутри. Хотя, казалось бы, какая разница — комната моя запирается электронным замком, сто процентов там уже все обшарено и зафиксировано. Хотели бы — хоть на все бы мои вещи прослушку налепили.
Остается только надеяться, что я как тот неуловимый Джо — никому нафиг не нужен. Не самый именитый из всех физиков, не самая оригинальная тема… Ну, дед у меня непростой, но он уже почти тридцать лет на пенсии. И генералом он был пехоты, ни в спецназе, ни в разведке никогда не служил. Старые знакомства у него соответствующие, “люди в штатском” ко мне никогда не подходили. Если не считать уже здесь, в ЦЕРНе.
— Если у тебя есть такое желание, ты можешь передать мне свою программу экспериментов, — предложил Майлз. — Оттестирую и твои параметры.
— Спасибо, — сказал я. — Но ты знаешь, что у меня другая концепция телепортационных тоннелей, чем у тебя.
— Что ж, нет худа без добра: заодно докажу, что ты ошибаешься.
— Мечтай!
Мы понимающе похмыкали друг другу и разошлись. Говорить особо было не о чем: как-то сразу стало ясно, что, несмотря на долгое общение, друзьями мы с Майлзом так и не стали. А может, моя реплика насчет того, что “Россия побеждает” его оттолкнула, кто его знает. Говорю же, ранее я с ним о политике вообще не говорил ни слова, даже не намекал, какие у меня взгляды.
А они у меня, конечно, патриотические, но я с пониманием отношусь к чужим заморочкам. По мне так моя страна самая лучшая, даже если в ней есть проблемы и недостатки. Ее приоритеты превыше всего, ее культура роднее и ближе. Однако я признаю за другими людьми право на их собственные приоритеты и дорогие сердцу заблуждения. Как я уже сказал, миром большой политики правит только сила, но это не значит, что большая политика должна править отношениями между людьми. И не думаю, как некоторые патриоты, что за границей сплошь извращенцы, лицемеры и идиоты. Бывал, общался, знаю. Помню, в двадцать втором году мне один коллега даже предложил за рубеж выехать, с жильем помочь на первое время и билеты оплатить, если у меня денег нет. Не Майлз, другой. Этот жест меня очень тронул, я искренне поблагодарил и так же искренне предложил лучше приезжать в Россию — мол, заработки в несколько раз меньше, зато цены ниже и на улицах не стреляют. Он вежливо отказался, и наше общение после обмена заверениями в теплейшей дружбе как-то сошло на нет.
А я пошел по своим делам, которых набралось в количестве. Действительно поглядеть, кому, кроме Майлза, я могу передать мои эксперименты — как я уже сказал, квантовая телепортация — тема распространенная, а первого декабря, как раз намечался нужный мне эксперимент. Раз я сам не смогу подать свои настройки, может, кто-то другой их подаст. Но не все замеры интересны всем, значит, нужно разделить.
Плюс нужно было решить с билетами. То ли лететь в Москву через Стамбул, то ли пытаться выехать через Эстонию сушей. А может быть, плюнуть на все, да и отправиться отмокать на теплое море на недельку-другую в Катар или Дубай? Или вообще на Хайнань? Деньги есть, в институте у меня рабочая командировка оформлена как раз до апреля, меня не ждут — запросто можно отпуск за свой счет написать.
К теплому морю душа не лежала. Вообще на сердце было тяжело: кипел бессильный гнев и недовольство ситуацией. Отвратительно было сносить этот щелчок по носу. Хотелось писать гневные письма в наш МИД: какого хрена вы позволяете так пинать ценнейших специалистов?! Или пойти и набить морду кому-то из местного лощеного начальства.
Понимая всю бесполезность ситуации, я только молча скрипел зубами. Потом мне пришло в голову, что бессилие не является константой во времени. В смысле, я все-таки могу отомстить — просто не сейчас. Жизнь не такая уж короткая, момент еще может представиться — если не щелкать клювом. Так почему бы не собрать побольше информации?
Как я уже сказал, с точки зрения безопасности БАК управляется очень жестко. У него внутренний интранет, внутреннее все, все носители данных проверяются, с собой вынести ничего нельзя, электронную почту отправить нельзя, все флэшки — особого стандарта, просто так ничего в комп не всунешь. Но, во-первых, у меня очень хорошая память. Не фотографическая, но я ее много тренировал, в детстве еще. Точнее, тренировал дед, но я потом продолжил: любил впечатлять одноклассников. Если что прочту — то, как правило, уже не забуду. Вспомнить быстро не всегда получается, я ж не супермен. Но уложенная в голове логическая последовательность обычно довольно легко всплывает при необходимости.
Так что вместо экскурсии по Женеве напоследок или лодочной прогулки по озеру — девчонки из числа студенток-практиканток давно звали — я полдня просидел за своим рабочим компом, стараясь запомнить как можно больше “внутренней” информации. Не всей, а только той, которую нельзя найти в открытом доступе и которая может пригодиться.
Параллельно я отвечал на многочисленные письма. К моему удивлению, мне даже просить не пришлось — множество коллег изъявили желание провести эксперименты с моими параметрами! Забавно. Такое ощущение, что к тридцатому ноября в Женеве оставалось аномально много телепортационщиков.
Размышляя об этом, я спустился в кафетерий, выпить кофе. Кофе для сотрудников ЦЕРН бесплатно, сливки тоже, а вот за пироженку какую-нибудь надо платить.
Но к выпечке душа не лежала, я только мазнул взглядом по витрине.
— Иван, здравствуйте. Уделите мне минутку? Что вы возьмете? Я угощаю.
Обернувшись, я увидел совсем рядом с собой Тимофея Шнайдера — тоже из русских, причем явный ФСБ-шник, такой, что ему только пистолета Макарова в кобуре под мышкой не хватало. Ну как явный. Для меня явный, насмотрелся я их. Так — ничего особенного. Среднего роста, среднего телосложения, лицо спокойное, меланхолично-невыразительное, волосы русые, глаза серые, родинок и татуировок нет, часы механические на руке. (Что, скажете, это и мои приметы? Не-а, у меня внешность поярче, я обычно девушкам нравлюсь. И часы я ношу как все, электронные.) Он приехал вроде как на стажировку как инженер высокотемпературного оборудования. Неофициально… не мое дело, хотя слегка любопытно. Но инженерный диплом у него вполне настоящий: я с ним как-то перекинулся несколькими словами на общем сабантуе, который наша русскоязычная команда тут устраивала.
— Ничего тут не хочу, — сказал я. — Душа просит печенья “Юбилейное” на топленом молоке.
Я не издевался, само вырвалось. Правда люблю это печенье, с детства еще.
Брови ФСБшника взлетели вверх. Потом он расстегнул тканевую мужскую сумку-портмоне, которая висела у него на боку, и достал оттуда красно-белую пачку.
— Если что, их можно купить в городе.
Ни хрена себе как они меня пасут!
Мы устроились за столиком в дальнем углу кафетерия. Черный кофе с “Юбилейным” — самое то, что надо, и никто меня в обратном не переубедит.
— Чем же я заинтересовал вашу контору? — спросил я. — И неужели вы прослушки не боитесь?
Шнайдер вздохнул.
— Вот вы тоже думаете, что я ФСБшник… А я, может быть, из СВР.
Я фыркнул. Шнайдер едва заметно улыбнулся.
— Если серьезно, Иван, то я с вами совсем не ради шпионских приключений хотел пообщаться. Местное руководство тоже с подозрением ко мне относится. Доступ к интранету уже отрезало полностью, я даже не успел данные со своими учебными материалами забрать — хотя по договору их положено мне выдать, я же студент.
Студент — в смысле, тут, в ЦЕРНе. Здесь в “студентах” ходят многие вполне взрослые, давно отучившиеся люди. Тимофей выглядел моим ровесником, только, пожалуй, более “уставшего” формата.
— Безобразие, — сказал я, помешивая кофе.
— Не одолжите ли мне ваш пропуск? На вечер. Я знаю, как вытащить данные из того места, где они физически хранятся.
Не лишнее уточнение: тут все было адски распараллелено, данные разных групп даже лежали на разных серверах, которые не всегда имели выход в общую сеть.
— А почему вы его просто из кармана у меня не стащили?
— Потому что я не из ФСБ и не из СВР. Я просто огорчен тем, что меня обворовали, и не хочу никого обворовывать, — спокойно проговорил Тимофей. — А еще вы трудоголик. Захотите поработать вечером — и хватитесь.
Я пожал плечами.
— Пропуск — не одолжу. А с вами схожу.
— Исключено, — Шнайдер нахмурился.
— Там еще учет по месту, — заметил я. — Система замечает, если не из той точки подключиться. То есть обворовывать вы не хотите, но придумали, как систему безопасности обмануть? И вообще, что-то вы темните. Вы, как я понимаю, хотите получать доступ в интранет из рабочего кабинета вашей собственной группы. Но я совсем в другой группе состою. Если будет оттуда доступ из-под моей учетки — у кого-то сигналка сработает. У вас что, бэкдор есть?
Шнайдер промолчал.
— Вы инженер, но не специалист по физике частиц, не так ли? Если вы хотите сразу же, на ходу, проверить гипотезу или обобщить нужные данные, не кажется ли вам, что лучше прихватить меня с собой?
Шнайдер внимательно поглядел на меня.
— Ладно, Иван. Что вас-то самого интересует?
— Мне очень не нравятся направления исследования ученых, которые согласовали параметры большого эксперимента завтра вечером, — заметил я. — И не нравится, что россиян выставляют аккурат накануне этого эксперимента. Я не могу понять, зачем. Даже в свете этого… международного бардака, который сейчас творится. А я не люблю неясностей такого масштаба.
Шнайдер хмыкнул.
— Тогда вы неправильно выбрали профессию.
— И тем не менее.
— Хорошо, вместе так вместе.
***
Мы отправились “на дело” не поздно ночью и не на рассвете, а наоборот, около семи вечера. Это своеобразная пересменка: те, кто живут в нормальном ритме, уже пошли отдыхать, те, кто собирается поработать ночью — а их все-таки меньшинство — только раскачиваются. Правда, времени таким образом оставалось впритык: до полуночи следовало освободить комнату на территории ЦЕРН. Но я уже забронировал номер в женевской гостинице и рассчитывал успеть.
Шнайдер привел меня в ту часть главного комплекса, где я никогда не был, и привел очень странным образом. Не то что перебежками, но мы периодически ходили вдоль стен или, наоборот, иногда срезали углы в неочевидных местах, пересекая огромные пустые пространства.
— По слепым зонам ведете? Или так, чтобы камеры были далеко? — поинтересовался я.
— Нет, — сказал Тимофей. — Откуда здесь слепые зоны?
Помолчав, он добавил:
— Не хотите — можете не ходить.
— Нет уж, — сказал я.
У меня было зверски сильное предчувствие, что возможность отомстить тем, кто похерил мне план исследований, появится прямо сейчас, а не тридцать лет спустя, и отказываться от такой возможности я не планировал.
Про себя я решил, что, возможно, у Шнайдера действительно был доступ в местную систему безопасности и он умудрился сделать так, что некоторые камеры нас не видели или не узнавали.
Интересно, а по вентиляции ползать не придется, как в американских фильмах? Забавно было бы.
Не пришлось. Мы относительно спокойно вошли в обычную рабочую зону над входом во вспомогательную шахту — ту, через которую можно попасть к кольцу и к детекторам, если очень хочется. Так-то туда обычно никого не пускают, да и не нужно это.
Затем Тииофей достал из своей тканевой сумки целый веер пропусков и начал прикладывать их по одному, чтобы система в итоге пропустила нас в небольшой рабочий кабинет, по времени пересменки — пустой. Четыре стола, три — с компьютерами на них, на одном — кофемашина, банка с молотым кофе, скопище пустых кружек, разноцветных бумажек, блокнотов и прочего разнокалиберного офисного хлама. Мой Вергилий целенаправленно направился к тому столу, что был расположен на углу, разблокировал его, вызвал командную строку и начал быстро набивать команду за командой. Причем у меня сложилось впечатление, что Шнайдер не следовал заученному алгоритму, а реально раздумывал над тем, что предлагал ему компьютер.
Сам я в программировании не силен: знаю нужные мне инструменты — и все. С той же программной строкой я работаю, затвердив наизусть десятка два команд на крайний случай. Однако Шнайдер показывал класс.
Он закончил, и на экране появилось стандартное окошко ввода учетных данных.
— Входите в систему, — сказал он.
— Это не моя группа, — напомнил я.
— Он вас пустит.
Я пожал плечами и сделал, как сказал спецслужбист, уж не знаю, откуда там он был конкретно.
…Система действительно меня пустила. Более того, по названию папок я с удивлением обнаружил, что мы оказались в неком — агрегаторе, что ли? Месте, где хранились общие данные разных научных групп, а не только одной.
— Надо же! — воскликнул я. — Как это вы умудрились?
— Лень человеческая, — хмыкнул Шнайдер. — Они вообще не должны были создавать такое единое хранилище, и уж тем более не должны были подключать его к интранету. Смысл тогда в изолированных песочницах?.. Ну да ладно. Раз уж вы здесь, попрошу вас пройтись по содержимому вот этих папок и изложить мне свои выводы. У вас есть около двух часов. Кофе вам сделать?
Я поглядел на него с иронией.
— То есть про мою отличную память и способность быстро анализировать большие массивы данных вы уже в курсе?
Он пожал плечами.
— Было бы странно не изучить вас получше, коли уж вы со мной напросились. Так как насчет кофе? Печенье у меня с собой.
— Тогда черный, пожалуйста, — попросил я.
…Через полтора часа я впервые в жизни был уверен, что моя способность “анализировать большие массивы данных” меня подвела. Не в том смысле, что я ошибся — нет, я был уверен, что мой вывод верен. Просто сам вывод казался таким фантастическим, что впору было усомниться в самой способности к логическому анализу — или уж решить, что я галлюцинирую.
—...Давайте проверим, верно ли я вас понял, — подытожил Тимофей Шнайдер, выслушав меня. — Вы уверены, что эксперимент от первого декабря — это и не эксперимент вовсе?
— Нет, это эксперимент, но в силу особенностей используемого метода телепортации, его невозможно провести в мелких масштабах, — пояснил я. — Он требует сразу применения “на местности”.
— Значит, в рамках этого эксперимента они действительно… — он сделал паузу, подбирая слова, — собираются переместить нейтронную бомбу в центр Москвы?
— Нет, — сказал я. — Они собираются создать туннельный эффект с локализацией в центре Москвы, и эффект будет сравним с разрывом небольшой нейтронной бомбы. Много-много ионизирующего излучения, обширное радиационное заражение, довольно слабая ударная волна. Во всяком случае, такой прогноз. Как оно будет на самом деле — вопрос.
Шнайдер помолчал, обдумывая. Я тоже думал, лихорадочно открывая и закрывая на экране один документ за другим, чтобы проверить, не почудилось ли мне.
— Однако, — проговорил Шнайдер. — И у них получится?
— На микронных расстояниях вроде бы получилось, — осторожно сказал я. — А на макроуровне — как раз пробуют.
Мы переглянулись.
— Это глупости, — сказал я. — Херня какая-то. Если бы они реально такое планировали, тут бы не протолкнуться было от больших шишек из Пентагона! И вообще…
— Штаб-квартира ЦРУ находится под озером Женева, — скучным голосом произнес Тимофей, как будто говорил не о городской легенде, а об общеизвестном факте. — Им достаточно прилететь в Лион, а не в Женеву, и тут всего сто пятьдесят километров.
— Почему в Лион?
— Потому что там там база НАТО Мон-Верден.
Снова молчание.
— То есть вы хотите сказать…
— Я ничего не хочу сказать. У меня нет ни малейшего желания говорить. Но я вынужден перед вами извиниться, Иван. Я не подозревал, что все настолько серьезно. Боюсь, я не смогу замести следы до конца. Как только мы выйдем из этой секции, вас автоматически выгрузит из системы. К сожалению, после этого за нами тут же выдвинется служба безопасности.
— То есть ЦРУ? — предположил я.
— Они самые. Я планировал использовать кое-какие личные связи и элементы шантажа, чтобы нас отпустили. Но если дело зашло настолько далеко, моя домашняя заготовка точно не сработает.
М-да. В девяностые я с детским любопытством начитался много всякого страшного о зверствах спецслужб при допросах — в основном, советских спецслужб. Впоследствии слышал такую версию, что самые страшные из них как раз-таки придуманы ЦРУ и представляют собой простейшую зеркалку. Так это или не так, но проверять на своей шкуре как-то не хочется.
А еще меньше хочется, чтобы в центре Москвы реально что-то рвануло. Первые эксперименты редко бывают удачными, это надо понимать. То есть ребята, скорее всего, не то чтобы всерьез рассчитывают на успех — скорее, надеются, но особенно не ждут. Однако даже если там есть процентов десять вероятности…
У меня почти что в центре Москвы мама, если что. И дед. И девушка, с которой я чуть было не завел семью — увы, в итоге она решила, что со мной слишком много хлопот, и отдала предпочтение мужчине на десять лет старше, который готов был больше времени проводить дома с семьей. Разошлись честно, без обид, так что дружеские чувства к ней у меня сохранились. Не говоря уже о всяких разных однокашниках или дедушке-тренере по легкой атлетике, который по воскресеньям выводит подопечную малышню на тренировку в Покровское-Стрешнево — парк, где я обычно бегаю.
— Тогда мы не должны выходить из этого комплекса, только и всего, — сказал я Шнайдеру.
— Поясните.
— Если вы можете открыть замок на лифте, можно спуститься к детектору и оттуда перенастроить параметры ускорителей. Точнее, одной из групп ускорителей… ладно, неважно. Но этого вполне достаточно, чтобы точно сорвать эксперимент. Главное, высидеть там… — я поглядел на часы, — двенадцать часов, как раз до запуска. За двенадцать часов нас не найдут?
Шнайдер покачал головой.
— Ну, хватиться хватятся, что мы с территории не вышли. Но следов в системе засечь не должны.
— Я так и подумал. Если уж нас все равно арестуют, то хотя бы этот план сорвем. А если перенастроить чуть сильнее… — я запнулся.
— То что? — уточнил Шнайдер.
— То можно взорвать коллайдер, — сказал я. — Но. Только в том случае, если они действительно там подадут сумасшедшую энергию на вход, столько, сколько нужно для телепортационного схлопывания центра Москвы. Если мы ошиблись и это обычные безобидные замеры, ничего не случится. Мы просто сорвем текущие эксперименты, и нас не только арестуют за нарушение визового режима, но еще и штраф впаяют.
— То есть либо мы придурки-параноики и идем под арест, либо мы герои-спасители, и нас размажет взрывной волной?
— Как-то так, — я пожал плечами.
Шнайдер помолчал.
— Как ты оцениваешь последствия взрыва здесь, если он будет? Жертвы?
Я едва заметил, что он перешел на “ты”, но ответил в тон.
— Не знаю. На таком большом расстоянии под землей? По моим грубым прикидкам, поверхность потрясет. Насколько сильно — не знаю. Радиации точно не будет. Часть построек может обрушиться. Но я не знаю, только здесь, или над всем кольцом. Скорее всего, работников успеют эвакуировать. Но это не точно.
— Авантюра… — пробормотал Шнайдер.
— Да я тоже желанием не горю, — я выдохнул. — Ладно, какие тогда варианты? Кинематографично сбежать от ЦРУ на чьем-то угнанном “Мерсе”, параллельно отстреливаясь? У тебя есть пистолет? О, только надо инфу сначала в Россию передать. Просто по сотовому позвонить сойдет?
Тимофей хмыкнул, вдруг как-то сделавшись живее.
— Позвонить-то можно, только связь вырубят. А даже если дозвонимся… не хотелось бы оказаться в положении тех разведчиков, которые докладывали Сталину о нападении Германии в конце июня!
— Не успеют принять меры?
— И не успеют, и не поверят. Закрутят между кабинетами Уж очень фантастично звучит, — он поморщился. — Я и сам не верю!
— Да и я… не совсем, — скривился я в ответ.
— То, что ты предлагаешь, как раз проверка и есть. В каком-то смысле.
— Такая себе проверка. Как из ружья себе в голову стрелять, чтобы посмотреть, заряжено оно или нет.
— У меня жена и дочка в Москве, — сказал Тимофей после короткой паузы. — А сын — в Подольске, у бабушки с дедушкой гостит.
Мы помолчали.
— Поскольку пистолета у меня нет и мерсы я угонять не умею, придется рисковать, — закончил Шнайдер.
— За спасение чьей-то кафешки на Патриках нам медаль не дадут, я так понимаю? — усмехнулся я.
— Едва ли кто-то узнает, — серьезно сказал Шнайдер. — Я, конечно, отправил в письме кое-какие соображения, но не факт, что наши аналитики сопоставят все как нужно.
Я вздохнул.
— Эх! Даже мемориальная табличка не светит. Значит, буду надеяться на обычное унижение и тюремный срок.
Это оказался третий вариант: путешествие в один конец на сто пятьдесят лет вперед.
А мемориальную табличку они зажали. Я специально проверил на Патриарших — хрен там.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.