Глава 2
Я оставил Ашота, отдав последние распоряжения медсестре, и почти бегом направился в реанимацию. Мысли в голове неслись с бешеной скоростью, выстраивая мгновенный дифференциальный диагноз.
Мозг, привыкший к экстренным ситуациям, работал как отлаженный компьютер, перебирая самые опасные послеоперационные осложнения после такой тяжелой операции.
Так, что там может быть?
Первое и самое очевидное — кровотечение. Из ложа почки, с культи артерии… Соскочила одна лигатура — и он за час нальет себе в живот пару литров крови. Классика жанра.
Второе — несостоятельность швов. Если плохо ушили чашечно-лоханочную систему, моча хлынет в брюшную полость. Это химический перитонит и медленная смерть от сепсиса.
Третье — ТЭЛА. Тромбоэмболия легочной артерии. Лежал, тромб в ноге созрел, оторвался, улетел в легкие. Смерть на месте, даже пикнуть не успеет.
Четвертое, самое коварное — отказ оставшейся почки. На фоне стресса и наркоза она могла не выдержать нагрузки. Если она встала — все, приехали.
Черт, вариантов масса, и каждый — билет в один конец.
Пока я несся по гулким коридорам, меня не отпускало чувство горькой, злой иронии.
Я, лекарь, только что давший клятву отомстить за друга, теперь бежал спасать жизнь его палача. Клятва целителя. Иногда она заставляет тебя делать совершенно абсурдные, нелогичные с человеческой точки зрения вещи.
Например, спасать жизнь отморозку, который превратил твоего друга в беспомощного инвалида.
Я ворвался в реанимационную палату, готовый увидеть пациента в судорогах, без сознания, на грани смерти. Но картина, которую я застал, была совершенно иной и куда более дикой.
Мкртчян не умирал.
Он сидел на кровати, его мощное тело было напряжено, как у быка перед корридой. Одной рукой он уже сорвал с груди датчики ЭКГ, а второй пытался выдернуть из шеи центральный венозный катетер.
Глаза его были безумными, лицо перекошено от ярости. Он орал. Орал как резаный, нечленораздельно, но в его криках отчетливо слышались два слова.
— Меня похитили! Держат в заложниках! Где мои люди?! Арсен! АРСЕН!
Две молоденькие медсестры вжались в стену, их лица были белыми от ужаса. Старшая сестра, женщина в летах и с опытом, пыталась его удержать, уговорить, но куда ей против взрослого, разъяренного мужика.
— Вот это приступ, — мысленно хмыкнул у меня в голове Фырк. — Приступ идиотизма острой формы.
Так, стоп. Картина ясна.
Это не хирургия. Это психиатрия. Острый послеоперационный делирий. Психоз.
Зрительные, слуховые галлюцинации, полная дезориентация в пространстве и времени, запредельная агрессия. Классическая триада.
Сейчас он был опаснее всего для самого себя. Этот горячий парень мог одним движением выдернуть ярёмный катетер, получить воздушную эмболию и отправиться к праотцам за десять секунд. И отвечать за это потом пришлось бы мне.
— Артур Мкртчян, — я использовал свой самый властный, командный голос, которым отдают приказы в операционной. — Успокойтесь немедленно. Вы в реанимации Муромской центральной больницы. Несколько часов назад я лично зашивал дыру в вашей почке, пока вы истекали кровью. Внутри вашего живота сейчас — минное поле из швов, дренажей и поврежденных тканей. Если вы сейчас дернетесь, все это может порваться к чертовой матери. Мы, конечно, вас снова разрежем. Если успеем. Хотите проверить?
Разговаривать с ним сейчас как с нормальным человеком было бесполезно. Он находился в другой, своей собственной реальности, где мы все были его врагами и похитителями. Чтобы достучаться до него, нужно было апеллировать не к разуму, а к базовым инстинктам. К страху боли. К страху смерти. Угроза повторной операции, нового разреза, новой беспомощности — вот что должно было сработать.
Но план «А» с треском провалился. Угроза не испугала, а лишь сфокусировала его безумие на мне. Он перевел свой взгляд на мое лицо, и в его глазах вспыхнула параноидальная ненависть.
— Ты! — прохрипел он, указывая на меня трясущимся пальцем. — Ты меня отравил!
Интересно.
Делирий часто вытаскивает на поверхность самые глубинные, иррациональные страхи. Он боится не меня как лекаря. Он боится меня как врага. Его подсознание, не скованное сейчас логикой, кричит ему: я опасен. И, черт возьми, оно абсолютно право.
Я сделал еще один шаг вперед, входя в его личное пространство, игнорируя инстинктивное желание медсестер отступить.
— Я вас спас, — холодно поправил я, мой голос был лишен всяких эмоций, словно я констатировал медицинский факт. — Дважды. И если вы не прекратите эту истерику, мне придется спасать вас в третий раз. От вас самого.
Слова были бесполезны. Он рванулся ко мне, но капельницы натянулись, не давая ему соскочить с кровати. Вербальное убеждение не работает. Значит, переходим к плану «Б» — медикаментозная седация. Быстро, жестко и эффективно. Нужно его «погасить», пока он не натворил дел.
Я резко развернулся к старшей сестре.
— Диазепам, десять миллиграммов внутривенно. Медленно, — приказал я, демонстрируя всем, и в первую очередь ему, что переговоры окончены. Затем, повернувшись к другой, более молодой медсестре, добавил: — И позовите двоих санитаров из приемного. Пусть будут наготове.
Внутримышечно — слишком долго. Мозг продолжал работать в режиме протокола.
Пока препарат подействует, он успеет вырвать катетер. Мне нужен быстрый, управляемый эффект. Внутривенный транквилизатор — идеально. Успокоит, снимет тревогу, не вырубая его полностью. А санитары — это страховка. Угроза фиксации часто действует лучше самой фиксации.
Слово «внутривенно» подействовало на Мкртчяна как удар хлыста. Паника захлестнула его.
— Не надо! Не усыпляйте! — он попытался отползти к изголовью кровати.
Я положил свою руку ему на плечо. Не грубо, но твердо, пресекая любую попытку к бегству. Мои пальцы легли ровно на сонную артерию, и я почувствовал, как под кожей бешено колотится его пульс.
— Это не снотворное, — произнес я спокойно и уверенно, пока старшая сестра подходила со шприцем. — Просто успокоительное. Чтобы вы не порвали швы своими выкрутасами.
Конечно, это была ложь.
В такой дозировке для ослабленного организма это почти снотворное. Но слово «успокоительное» звучит безобидно, почти ласково. Оно не несет в себе угрозы полной потери контроля, которой он, как любой альфа-самец, боится больше всего.
Для пациента в остром психозе нужно создавать иллюзию безопасности, даже если эта иллюзия построена на полуправде. Это называется терапевтической ложью. И я, как оказалось, в ней чертовски хорош.
Старшая сестра, опытная и хладнокровная, подошла с другой стороны и ловко ввела иглу шприца в порт центрального катетера. Я не отпускал плечо Мкртчяна, чувствуя, как под моей рукой напряженные мышцы начинают постепенно расслабляться.
Пока препарат растекался по венам, я, не теряя времени, провел быстрый осмотр. Кончиками пальцев проверил пульс — сто десять ударов в минуту, частый, но ритмичный.
Тахикардия на фоне стресса, ничего критичного.
Бросил взгляд на монитор: давление сто пятьдесят на девяносто — тоже реакция на панику, но для послеоперационного периода на грани. Осторожно откинул край простыни, обнажая его живот.
Длинный свежий шов, идущий от подреберья вниз, был закрыт стерильной наклейкой. Края ее были сухими. Я проследил взглядом за тонкими трубочками дренажей, выходящими сбоку.
Содержимое в мешочках было серозно-геморрагическим, скудным — ровно столько, сколько и должно быть после такой операции. Никаких признаков свежей алой крови. Моя работа была сделана безупречно.
Паника чистой воды. Проснулся в незнакомом месте, один, без своей свиты, привязанный трубками к пищащим машинам.
Полная дезориентация плюс паранойя на фоне общей интоксикации после наркоза. Классический случай.
Главное — вовремя купировать приступ, пока он не наломал дров.
Прошла минута. Борьба в глазах Мкртчяна угасла. Его тело обмякло, он тяжело откинулся на подушки, и его дыхание стало ровнее. Агрессия испарилась, оставив после себя лишь измотанность и растерянность.
— Где… где мои люди? — пробормотал он уже гораздо спокойнее, его голос был хриплым и слабым.
— Арсен в комнате ожидания, — ответил я ровным тоном, отходя от кровати. — Ждет новостей о вашем состоянии. Остальных я отпустил по домам.
— Я хочу его видеть…
— Завтра, — отрезал я. — Сегодня вам предписан только покой.
Все. Кризис миновал.
Он снова превратился из дикого зверя в пациента. Контакт установлен. Теперь можно будет работать. Но расслабляться рано. Делирий может вернуться новой волной через несколько часов.
Нужно будет держать его на поддерживающей дозе седативных как минимум сутки. И никакой свиты, никаких «решал» у кровати. Сейчас он уязвим.
И он должен чувствовать, что его жизнь, комфорт и безопасность полностью зависят от меня. От человека, которого он еще пять минут назад считал своим похитителем и врагом. Это, пожалуй, будет лучшей и самой действенной частью его лечения.
Я вышел из палаты, плотно притворив за собой дверь. За спиной остался медикаментозно успокоенный, но все еще нестабильный пациент. В коридоре, под тусклым светом дежурной лампы, меня уже ждали Артем и Шаповалов. Их лица были напряжены.
— Что там было? — спросил Шаповалов без предисловий, его голос был низким и серьезным.
— Ничего серьезного. Проснулся не в духе, — я махнул рукой, намеренно преуменьшая масштаб проблемы. Незачем посвящать их в тонкости психиатрии и послеоперационных психозов. Это моя зона ответственности. — Артем, что по анализам за ночь. Есть динамика?
Психоз — это пена, верхушка айсберга. Симптом.
А меня интересует причина, сам айсберг, который топит этот «Титаник». И эта причина кроется в цифрах, в биохимии его крови, в том, что происходит с его отказавшими почками.
Артем ничего не ответил, лишь еще больше помрачнел и кивнул в сторону ординаторской. Это было красноречивее любых слов. Новости были плохие.
В маленькой комнате пахло крепким, застоявшимся кофе. Стол был завален распечатками анализов, графиками и пустыми ампулами. Артем разложил перед нами два листа — вчерашний и сегодняшний.
— Смотрите сами, — он ткнул пальцем в колонку с почечными показателями. — Креатинин вчера вечером — четыреста восемьдесят. Сегодня утром, после восьми часов непрерывного диализа, — четыреста семьдесят пять. Это даже не динамика, это статистическая погрешность.
Я пробежался глазами по строчкам.
— Мочевина?
— То же самое, — Артем устало потер переносицу. — Вчера — двадцать восемь, сегодня — двадцать семь и пять десятых. Мы всю ночь гоняли его на диализе по твоей схеме, Илья. Вливали преднизолон лошадиными дозами. Проводили детоксикацию на максимальных параметрах. А почки… почки как будто вообще не реагируют. Они мертвы.
— Как будто мы просто прогоняем воду через пустое ведро, — мрачно добавил Шаповалов, уставившись на цифры. Он поднял на меня тяжелый взгляд. — Илья, твоя схема не работает.
Слова Шаповалова ударили наотмашь.
Не потому что это был упрек, а потому что это была чистая, объективная, неоспоримая правда. Цифры на бумаге не лгут.
Моя красивая, элегантная, абсолютно логичная теория о нефротоксине Царской лилии, которую я так убедительно всем презентовал, только что разбилась вдребезги об эти упрямые, несгибаемые цифры.
Она трещала по швам, рассыпаясь в пыль.
Я ошибся, но я этого и ожидал. Это не токсин. Или не только токсин.
— Эй, двуногий, что ты затеял? — раздался в голове ехидный голос. Фырк, невидимый для остальных, материализовался на столе и принялся с любопытством разглядывать цифры.
Во мне не было ни разочарования, ни страха. Вместо этого в груди начал разгораться знакомый, злой, голодный огонек. Охотничий азарт.
Азарт диагноста, который столкнулся с редким, непонятным и хитрым зверем. Это был вызов. Сложная, многоуровневая, нетривиальная загадка — это же прекрасно! Гораздо интереснее, чем банальное отравление каким-то цветочком.
— Значит, мы лечим не то, — медленно произнес я вслух, и мой голос звучал абсолютно спокойно. Я поднял глаза на коллег. — Упускаем что-то фундаментальное. Что-то, что лежит в самой основе его болезни.
Я повернулся к Шаповалову, переходя на официальный тон и беря командование на себя.
— Игорь Степанович, отменяем всю специфическую детоксикацию. Она бесполезна, только зря нагружает его и без того ослабленный организм. Оставляем только поддерживающий диализ для выведения продуктов распада и базовую гормональную терапию, чтобы сдерживать системное воспаление.
— То есть? — Артем непонимающе поднял бровь.
Я оперся руками о стол, чувствуя, как азарт полностью вытесняет все остальные эмоции.
— То есть мы переходим из режима активного лечения в режим тотальной, агрессивной диагностики. Мы будем искать настоящую причину. С нуля. Полный анамнез его жизни за последние годы, полная ревизия всех медицинских данных, которые сможем достать. Мы будем копать, — я обвел их горящим взглядом, — пока не докопаемся до самой истины.
Я смотрел на озадаченные лица Шаповалова и Артема.
Они ждали от меня нового гениального плана, очередной фокус из шляпы. Но сейчас фокусы были не нужны. Нужна была грубая, методичная работа. И у меня был для нее идеальный инструмент.
Так, хватит гоняться за призраками. Токсин был «красной селедкой», красивым, но ложным следом. Нужно смотреть глубже. Не на то, что попало в организм извне, а на то, что фундаментально сломалось внутри.
Я мысленно обратился к своему невидимому напарнику.
— Слушай, пушистый. Забудь про токсины, забудь про аллергены. Это все мусор, шелуха. Мне нужна полная, тотальная ревизия его организма. Прямо сейчас. Ныряй в Мкртчяна и ищи любые структурные изменения. Сосуды, ткани, нервные волокна, синовиальные оболочки суставов — просканируй абсолютно все, что выглядит неправильным, воспаленным, поврежденным изнутри.
— Есть, шеф! — тут же откликнулся Фырк с боевым энтузиазмом. — Глубокое погружение с полным сканированием! Начинаю операцию «Крот»!
Я почувствовал, как его присутствие рядом со мной исчезло, словно растворилось. Он отправился на миссию. Теперь у меня было немного времени.
Фырк даст мне картину «здесь и сейчас», микроуровень.
Я достал телефон.
Но у любой серьезной болезни есть история, анамнез. И если пациент не может ее рассказать, придется выбивать ее из его окружения. А капитан Громов с его специфическими методами — идеальный инструмент для экстренного сбора медицинского анамнеза.
Я набрал его номер.
— Капитан? — произнес я, когда на том конце ответили. — Это лекарь Разумовский.
— Разумовский! Черт возьми, я как раз собирался вам звонить! — голос Громова в трубке звучал напряженно и зло. — Что у вас там, мать вашу, происходит?! Мне доложили, что больницу захватили, заложников взяли! Мы уже группу захвата поднимали, а потом звонок — отбой, все чисто. Вы там что, войну с мафией ведете без нас?
Ага, доехала полиция. Как раз к шапочному разбору. Классика.
— Уже не ведем, — ответил я спокойно. — Вопрос урегулирован. Все живы, здоровы, оцепление снято. Но звоню я по другому поводу. Мне нужна ваша помощь по пациенту. По Артуру Мкртчяну.
На том конце повисла пауза.
— По Мкртчяну? — в голосе Громова прозвучало откровенное недоумение. — Он пришел в себя? Готов говорить? Проводить операцию?
— Нет, капитан, — я говорил четко и властно, не оставляя пространства для пререканий. — Мне нужна его медицинская история. Найдите его личного лекаря, если таковой имеется. Опросите его любовницу, жену, личного водителя — кого угодно, кто проводил с ним много времени в последние месяцы. Мне нужны абсолютно любые жалобы на здоровье за последние полгода-год. Насморк, который долго не проходил. Сухой кашель без причины. Любая, даже самая мелкая кожная сыпь. Головная боль. Боль в суставах. Все что угодно. Каждая, на первый взгляд, незначительная мелочь, может оказаться ключом к разгадке.
— Разумовский, я вас не понимаю, — в голосе Громова звучало откровенное раздражение. — Я следователь, а не сиделка. Я должен его допрашивать, а не справки о его соплях собирать.
— Капитан, — прервал я его с нажимом, — сейчас он не может говорить. Ни с вами, ни со мной. Он в критическом состоянии. И чтобы его спасти, мне нужно понять, чем он на самом деле болен. А чтобы понять, чем он болен, мне нужна эта информация. Вы это сделаете гораздо быстрее и эффективнее, чем мы со своими официальными запросами. Поверьте, это в наших общих интересах. Вам нужен живой, говорящий свидетель? Мне тоже.
Громов молчал несколько секунд, переваривая информацию.
— Понял, — наконец выдавил он. — Займусь. Но потом вы мне расскажете, как у вас получилось разогнать целую банду без единого выстрела.
— Обязательно, — пообещал я. — Но сначала — анамнез. Жду звонка.
Отлично.
Я убрал телефон.
Теперь у меня два независимых потока информации. Фырк — внутреннее сканирование на клеточном уровне. Громов — сбор внешних симптомов и анамнеза. Где-то на пересечении этих двух потоков и кроется правильный диагноз. Нужно просто ждать, анализировать и сопоставлять факты.
Следующие несколько часов я погрузился в больничную рутину, которая на самом деле была лишь прикрытием для напряженной работы мозга.
Я сделал обход своих пациентов, скорректировал назначения, провел небольшой мастер-класс для «хомяков» на примере банального аппендицита, показав им пару изящных швов.
Внешне я был спокоен, собран и даже немного отстранен. Но внутри, в черепной коробке, продолжался непрерывный мозговой штурм.
Так, что может одновременно бить по почкам и вызывать такую извращенную, бурную реакцию на простейший аллерген?
Я перебирал варианты, заполняя историю болезни.
Наследственные нефропатии?
Синдром Альпорта?
Маловероятно, проявилось бы гораздо раньше и не так остро. Системные заболевания соединительной ткани?
Системная красная волчанка? Склеродермия?
Симптоматика не сходится, нет характерных кожных проявлений, нет артрита… по крайней мере, пока нет данных. А что если это нечто более редкое?
Гранулематоз Вегенера? Узелковый периартериит?
Мысли кружились, как хищники, выискивая жертву — единственно верный диагноз. Я чувствовал, что хожу где-то рядом, но общая картина никак не складывалась.
Это произошло после полудня, когда я пил чай в ординаторской. Возвращение Фырка было внезапным и резким, как удар тока. Его мысленный голос ворвался в мое сознание, полный тревоги и чего-то похожего на профессиональный шок.
— Двуногий! Срочно! Это война! Настоящая, полномасштабная война!
Я едва не поперхнулся чаем, но внешне сохранил полную невозмутимость, лишь на секунду прикрыв глаза.
— Спокойно, пушистый. Без паники. Отставить эмоции. Докладывай по факту. Что ты нашел?
— Двуногий, я такого еще не видел! — мысленно кричал Фырк, и его слова сопровождались яркими, почти анатомически точными образами, которые вспыхивали у меня перед глазами. — Это не болезнь, это тотальная бойня! Стенки самых мелких сосудов — капилляров, артериол — они воспалены повсюду! Горят! В его почках клубочки выглядят как выжженная земля, все в рубцах и инфильтратах! В легких та же картина! Я даже в белом веществе мозга нашел эти мелкие, тлеющие пожары! Это безумие!
Я поставил чашку. Образы, которые передавал Фырк, были настолько четкими, что я мог бы зарисовать их для атласа по патологической анатомии. Воспаление стенок мелких сосудов… Повсеместное, системное… Поражение почек, легких, мозга…
Пазл сложился. Все разрозненные симптомы, все странности, вся нелогичность его состояния — все вдруг встало на свои места, образовав единую, стройную и ужасающую картину.
Это была не инфекция. Это был не токсин. Это была аутоиммунная агрессия. Его тело методично и безжалостно уничтожало само себя изнутри.
Васкулит…
Мысль пришла как озарение, как вспышка света в темной комнате.
Системный васкулит!
Звонок от Громова застал меня как раз в тот момент, когда я пытался систематизировать полученные от Фырка данные. Я поднес телефон к уху, чувствуя себя следователем, который ждет отчета от своего агента на задании.
— Нашел лекаря, — без предисловий доложил капитан. — Некий Мастер-целитель Мамедов, частная практика, ведет всю его семью. Говорит, у Мкртчяна примерно полгода назад внезапно развилась тяжелая астма. До этого никогда в жизни не было. И хронический синусит, практически постоянный ринит, начался примерно тогда же.
Мозг мгновенно зацепился за информацию.
Так. Астма и синусит, возникшие практически одновременно у взрослого, ранее здорового мужчины? Это не просто совпадение. Это почти всегда маркер системного процесса. Организм кричит о том, что что-то пошло не так на глобальном уровне.
— Астма и синусит одновременно? Интересно. Очень интересно, — произнес я вслух, давая Громову понять, что он на верном пути. — Что еще?
— Частые головные боли, он списывал их на давление. И… погодите, тут еще из опроса любовницы… Да, она говорит, он постоянно жаловался на дикую усталость, слабость в последние месяцы. И пару раз она видела, как он кашлял кровью, но он всегда отмахивался, говорил, что это от курения.
— Кровохарканье… — повторил я. Это была еще одна важнейшая деталь. — Отлично, капитан. Это ценнейшая информация. Продолжайте копать. Любая мелочь может оказаться решающей.
Я повесил трубку.
Кусочки мозаики начинали стремительно складываться. Васкулит, который увидел Фырк, теперь обретал свое «лицо», свою клиническую картину.
Астма, синусит, кровохарканье. Знакомая, почти классическая картина, описанная в десятках монографий. Но чего-то главного все еще не хватало. Какого-то ключевого, характерного мазка, который позволил бы поставить диагноз со стопроцентной уверенностью.
К вечеру я сидел в пустой ординаторской, залитой светом одинокой настольной лампы. Приехавшая как всегда «вовремя» полиция, после разговора с Кобрук уехала. Не знаю о чем там с ними она разговаривала, но по словам Шаповалова вид у лейтенатнта командовавшего прибывшим нарядом был бледным и растерянным. Ну я нисколько не удивился.
Передо мной на столе лежал чистый лист бумаги, на котором я мысленно, как в карточной игре, раскладывал свой диагностический пасьянс.
— Давай по порядку. Что у нас есть? — систематизировал я факты. — Первое: острое почечное поражение, практически полный отказ. Это центральный симптом, который и привел его на больничную койку. Второе: легочные проявления — кровохарканье и тяжелая астма в недавнем анамнезе. Третье: ЛОР-симптомы — хронический синусит. Четвертое: общее системное воспаление мелких сосудов, которое ты видишь. Это четыре мощных столпа, на которых стоит диагноз. Но они подходят под несколько разных васкулитов. Мне нужна конкретика. Что я упускаю? В чем подвох?
Я откинулся на спинку стула, вглядываясь в потолок. Ответ был где-то рядом, я чувствовал его на кончиках пальцев, но он ускользал. Мне не хватало данных о самой структуре, о морфологии этого проклятого воспаления.
— Эй, Фырк, — мысленно позвал я. — Нужна твоя помощь. Детализация. Что еще ты видишь в самих очагах воспаления? Есть ли там… гранулемы? Мелкие узелковые образования в тканях?
Мой мысленный приказ застал Фырка врасплох. Его азарт от «операции Крот» мгновенно сменился недоумением.
— Гранулемы? Что это за хрень… — проворчал он, но тут же взял себя в руки. — Ладно, шеф, понял. Ищу какие-то узелки. Дай проверю… Секунду…
Настала тишина. Я ждал, постукивая пальцами по столу. Это был ключевой вопрос. Характер воспаления — вот что могло отсечь десятки похожих диагнозов.
Фырк вернулся молниеносно
— Да! — его мысленный голос прозвучал торжествующе. — Точно! В легких есть! И в слизистой его носовых пазух тоже! Мелкие такие, как узелки, но они определенно есть! Я думал, это просто рубцы какие-то старые!
Есть! Вот оно!
Внутри меня все натянулось, как струна.
Гранулематозный характер воспаления! Это не просто диффузный «пожар», это организованная атака с формированием специфических очагов.
Ключевой гистологический признак.
Он отсекает сразу несколько похожих синдромов, включая большинство коллагенозов. Теперь круг поиска сузился до двух-трех крайне редких, но очень специфических вариантов. Все указывает на…
В этот самый момент, словно по заказу, мой телефон зазвонил снова. Громов. Я поднес трубку к уху, мое сердце колотилось в предвкушении.
— Лекарь, есть еще кое-что, — голос капитана был немного смущенным. — Любовница его вспомнила одну деталь, говорит, может, это важно. У него на коже, в основном на голенях и предплечьях, иногда появлялись странные красные узелки. Очень болезненные на ощупь. Он их тщательно прятал под длинной рубашкой, видимо, стеснялся. Появлялись на несколько дней и потом исчезали сами по себе.
Я замер. Весь мир сузился до голоса Громова в трубке.
Кожные узелки. Болезненные. На голенях.
Это был последний, недостающий, самый яркий и характерный кусочек пазла. Финальный мазок, завершающий картину.
Узловатая эритема… или кожная пурпура… Классическое, хрестоматийное проявление. Мысли неслись с бешеной скоростью.
Как я сразу не догадался! Я был так зациклен на внутренних органах — на почках, на легких, — что совершенно забыл про самый большой орган человеческого тела. Про кожу!
Теперь все сходилось. Все до единой детали.
Я вскочил из-за стула, чувствуя, как по телу разливается горячая волна триумфа. Азарт охотника, загнавшего свою добычу.
— Капитан, я знаю, что с ним! — выпалил я в трубку, не в силах сдержать эмоции. — И я точно знаю, как его спасти!
— Отлично! — в голосе Громова послышалось облегчение. — И что же это?
— Завтра все расскажу, — ответил я, мгновенно возвращая себе самообладание и переходя в режим стратега. — Но я вам обещаю — завтра утром он будет в полном сознании, адекватен и готов к обстоятельному, продуктивному разговору. И он будет говорить все, что вы захотите.
— Как вы его заставите? — в голосе капитана прозвучало недоверие.
Я позволил себе холодную, хищную усмешку.
— У меня есть план. И теперь у меня есть идеальный рычаг давления на него. До завтра, капитан.
Я повесил трубку, не дожидаясь ответа. Диагноз был поставлен.

Читать книгу полностью (на АТ)

Поделится в соц.сетях