Глава 2
Он встал, давая понять, что разговор окончен, и направился к выходу.
Я остался один посреди его кабинета. С ответом в руках, который никому не был нужен.
Идти домой? Отдохнуть? Какое там! Внутри все кипело от возмущения и упрямства, свойственного, наверное, всем хирургам мира. Я видел ответ, я знал, что делать, а мне предлагали пойти поспать, пока мой пациент угасает. Нет. Так дела не делаются.
Я догнал его уже в коридоре.
— Мастер-целитель Сердюков, — я встал прямо перед ним, преграждая ему путь.
Он остановился и посмотрел на меня с нескрываемым раздражением.
— Разумовский, я, кажется, все сказал.
— А я еще нет, — ответил я спокойно, но с такой твердостью в голосе, что он невольно отступил на шаг. — Давайте отбросим эмоции и посмотрим на факты. Факт номер один: хронология. Первые симптомы у вашего пациента появились в начале лета. Его дочь подтвердила, что именно в это время у него в аквариуме начали болеть и умирать рыбки. Совпадение? Возможно. Но в нашей работе не бывает таких совпадений.
— Факт номер два: клиническая картина, — я загнул второй палец. — Да, диссеминированная форма Mycobacterium marinum — это редкость. Но она существует. И она идеально объясняет все, что происходит с Шевченко: и кожную сыпь, и мышечную слабость, и даже острую дыхательную недостаточность, которая была сегодня.
— Это все теории, адепт! — он попытался меня обойти.
— А это — факт номер три, — я снова преградил ему дорогу. — Я не прошу вас назначать рискованное, непроверенное лечение. Я не прошу вас верить мне на слово. Я прошу разрешить мне провести простой, быстрый и абсолютно безопасный для пациента диагностический тест. Биопсия кожи и окраска по Цилю-Нильсену. Это займет два часа. Два часа, Мастер-целитель! И мы либо получим подтверждение, либо я навсегда забуду об этой своей «фантазии». Но если я прав, эти два часа спасут ему жизнь. А если мы будем ждать до завтрашнего консилиума, спасать может быть уже некого.
Я замолчал, глядя ему прямо в глаза.
Я дал ему все факты. Теперь решение было за ним.
Он долго молчал, тяжело дыша. Он смотрел на меня, потом в сторону, потом снова на меня. Я видел, как в его голове идет борьба. Борьба между усталостью, скепсисом и профессиональным долгом.
— Черт с вами, Разумовский, — наконец выдохнул он. — Делайте что хотите. Берите свою биопсию. Но если с пациентом что-то случится… Если ему станет хоть на йоту хуже… Я лично прослежу, чтобы вы до конца своей жизни мыли полы в этой больнице. И не навредите пациенту.
Он резко развернулся и, не оглядываясь, быстрым шагом пошел к выходу.
Я победил. Это была маленькая, но очень важная победа. Я получил разрешение.
Теперь нужно было действовать быстро. В голове уже выстраивался четкий план: найти медсестру, взять стерильный набор для биопсии, спуститься в реанимацию, взять образец, отнести его в лабораторию…
Я шел по коридору, полностью погруженный в эти мысли. И в этот момент мой телефон зазвонил так резко и пронзительно, что я едва не выронил его из рук.
Звонок вырвал меня из моей привычной, понятной медицинской реальности и швырнул в другую — мутную, опасную, полную интриг.
На экране светилось имя: «Мышкин К. Ф.». Черт! Обещал же ему!
Я ответил.
— Разумовский, слушаю.
— Время вышло, адепт, — голос Мышкина был холодным и абсолютно безэмоциональным. — Я жду вашего решения.
Внутри все сжалось от напряжения. План. Мне нужен был план, как переиграть его топорную схему, но я был настолько поглощен делом Шевченко, что совершенно о нем не думал.
А теперь выбора не было. Отказаться — значило оставить Волкова и Сычева безнаказанными. Согласиться на его условия — значило подставиться под удар.
— Я в деле, — сказал я, и эти слова показались мне чужими. Я согласился, не имея ни малейшего понятия, что буду делать дальше.
— Отлично, — в голосе Мышкина не прозвучало ни удовлетворения, ни удивления. — Приступайте уже завтра. Вечером позвоню и узнаю, как продвигаются у вас дела.
Короткие гудки.
Я убрал телефон в карман. Одна проблема решена, но тут же появилась другая, не менее серьезная. Но сейчас нужно было сосредоточиться на главном. На Шевченко.
Я нашел Светочку на посту реанимации. Объяснил ей ситуацию, попросил помочь. Вместе мы подготовили все необходимое и вошли в палату.
Сергей Петрович лежал на кровати, опутанный проводами, бледный как смерть. Дыхание его было ровным, но поверхностным. Аппарат дышал за него.
Я подошел ближе, чтобы выбрать место для биопсии — небольшой участок сыпи на предплечье. И тут его веки дрогнули. Он открыл глаза и посмотрел на меня. Взгляд был мутным, не сфокусированным, но он был в сознании.
— Илья… — прошептал он едва слышно, его губы почти не двигались. — Как они там… без меня?
Этот вопрос, заданный человеком на пороге смерти, поразил меня своей простой и трогательной человечностью. Он думал не о себе, а о своих маленьких, молчаливых питомцах. Это был тот самый стержень, который еще держал его в этом мире. И я понял, что должен ухватиться за него.
— С ними все будет в порядке, Сергей Петрович, — я наклонился к нему, и мой голос прозвучал твердо и уверенно. — Я их вылечу. И вас тоже. Обещаю.
Я говорил это не для того, чтобы утешить. Это был не просто психологический прием. В этот момент я давал не только ему, но и себе абсолютно четкую установку. Не просто «попробую» или «сделаю все возможное». А именно «вылечу». Провал не рассматривался.
Он слабо улыбнулся и снова закрыл глаза.
Я взял инструмент. Движения были быстрыми и точными, как всегда. Маленький укол, крошечный образец ткани, стерильная повязка. Все заняло не больше минуты.
Теперь у меня в руках был ключ. Ключ к диагнозу. К спасению. А может, к моему самому большому провалу.
Оставалось только найти замок и повернуть.
Я аккуратно поместил биоптат в стерильный контейнер и вышел из реанимации, кивнув на прощание Светочке.
— Отнесу в лабораторию. Если что-то изменится — сразу звоните.
Она только молча кивнула, глядя на меня с какой-то смесью страха и уважения.
Я шел по ночному, гулкому коридору больницы. В голове была абсолютная тишина, не было ни страха, ни эйфории, только холодная, звенящая пустота ожидания. Моя теория была красива и логична, но она все еще оставалась всего лишь теорией.
Я мысленно позвал Фырка, но ответа не последовало. Он все еще был «там», в организме Шевченко, выполняя самую сложную работу в своей астральной жизни.
Я прекрасно понимал, что без его подтверждения моя гипотеза не стоит и выеденного яйца. Я мог сколько угодно рассуждать про Mycobacterium marinum, но без визуального подтверждения наличия «чужих» это были просто слова.
Я спустился на первый этаж, в лабораторию, где царил организованный хаос. Горы пробирок с анализами, жужжащие центрифуги и резкий запах реагентов — эпидемия «стекляшки» заставляла лабораторию работать в круглосуточном авральном режиме. За столом, заваленным бумагами, сидел уставший лаборант, которого я знал только в лицо.
— Мне нужно срочное исследование, — сказал я, протягивая ему контейнер и бланк с направлением. — Окраска по Цилю-Нильсену.
Он взял бланк, посмотрел на него, потом на меня. В его глазах читалась вселенская усталость.
— Адепт, у нас тут все экстренное, — он обвел рукой горы анализов. — Сотни проб на «стекляшку». Приказ главврача — в первую очередь делать их.
— Это тоже экстренное, — настаивал я. — Пациент в реанимации. От этого анализа зависит его жизнь.
— У нас все пациенты тяжелые, — вздохнул он. — Ладно. Оставляйте. Но раньше утра ничего не обещаю.
Я понял, что спорить бесполезно. У него свои инструкции, свой аврал. Я оставил контейнер на столе и вышел. К утру. Это значило, что у меня есть несколько часов мучительной неизвестности.
Я брел по коридору, не зная, куда себя деть. Идти домой было бессмысленно, я все равно не усну. Сидеть в ординаторской — еще хуже, там я сойду с ума от ожидания.
И тут я его почувствовал. Он не появился, как обычно, резко материализовавшись у плеча. Он просто… возник рядом, как будто сгустился из воздуха передо мной.
Выглядел он ужасно: его обычно пушистая шерстка была тусклой и как будто слипшейся, а огромные синие глаза, всегда полные озорства, были мутными и усталыми.
— Двуногий… — его голос в моей голове был едва слышен. Он был вымотан до предела.
— Нашел? — я замер посреди коридора.
Он молча кивнул и уселся мне на плечо. Он был тяжелым, как будто налитым свинцом.
— Это было… сложно, — выдохнул он.
— Что ты видел, Фырк? — я старался говорить как можно спокойнее. — Рассказывай. В деталях.
— Крошечные… едва заметные светящиеся палочки, — начал он, и его голос дрожал от усталости. — Они… другие. Не такие, как клетки. Они прячутся. Прячутся внутри его собственных клеток-защитников. В макрофагах.
Я закрыл глаза, и информация, полученная от Фырка, тут же нашла свое место в общей картине. Макрофаги. Клетки-пожиратели иммунной системы, которые по иронии судьбы служили классическим убежищем для таких внутриклеточных паразитов. Это было хрестоматийное описание, которое я помнил еще из учебников по микробиологии.
— Где ты их видел? Везде?
— Нет. В том-то и дело. В крови их почти нет. Так, единичные. Поэтому твои лекари их и не видят в обычных анализах. Но больше всего их там, где у него была сыпь. В коже. И в лимфатических узлах, которые идут от рук. Там их не просто горстка. Там целые колонии. Они сидят там, как в крепости, и медленно отравляют его изнутри.
— Ты уверен, Фырк? — переспросил я, хотя уже знал ответ. Мне нужна была стопроцентная уверенность. — Ты абсолютно уверен, что это не кристаллы? Не обломки клеток? Не артефакты?
— Двуногий, я, может, и люблю пошутить, но я не идиот, — в его голосе прорезалась обида. — Я видел. Они живые. Они светятся тусклым, больным светом. И они не принадлежат этому телу. Они — чужие.
В этот момент я понял, что у меня есть все необходимое. Финальное, неоспоримое подтверждение моей теории. Рассказ Фырка о палочках, прячущихся внутри макрофагов, был классическим, хрестоматийным описанием поведения микобактерий, которое я помнил еще по институтским учебникам.
Теоретическая база и визуальное подтверждение сошлись в одной точке.
Диагноз был поставлен.
— Ну что, двуногий, дело в шляпе? — раздался в моей голове довольный голос Фырка, который, кажется, уже пришел в себя. — Утром покажешь всем, какой ты умный, и получишь свою медальку? А может, и целую премию выпишут! На орешки хватит?
Его беззаботный тон вернул меня с высоты диагностических озарений на грешную землю муромской больницы. Мысли о премиях и медальках, которые сейчас занимали моего фамильяра, были последним, что волновало меня. Все упиралось в одно слово — утро.
Мысль о том, чтобы ждать до утра, казалась мне абсурдной и преступной. Да, формально я должен был дождаться официального заключения из лаборатории. Потом представить его на консилиуме. Выслушать скепсис Сердюкова, потом, возможно, иронию Шаповалова. И только после долгого и нудного обсуждения, получив высочайшее разрешение, начать лечение.
Таков был протокол. Правильный, безопасный для лекарей и абсолютно смертельный для пациента.
Шевченко чуть не умер несколько часов назад. Его состояние было стабилизировано, но он висел на волоске. В любой момент мог случиться новый криз, и не факт, что в следующий раз мы успеем его вытащить. Ждать до утра было непозволительной роскошью.
Я стоял посреди пустого коридора, быстро взвешивая риски. С одной стороны — прямое нарушение субординации. Действия без одобрения консилиума и вопреки мнению Мастера-целителя Сердюкова. Это гарантированный выговор и серьезные проблемы с руководством, особенно если что-то пойдет не так.
С другой стороны — жизнь пациента, которая висела на волоске.
Для меня выбор был очевиден. Я в своей прошлой жизни принимал решения и посложнее. Ответственность никогда меня не пугала. Протоколы и правила написаны для стандартных ситуаций. А случай Шевченко был из ряда вон выходящим. И требовал таких же, выходящих за рамки, решений.
Взвесив все за и против, я понял, что дальнейшие сомнения бессмысленны и могут стоить пациенту жизни. Решение было принято. Действовать нужно было немедленно. Я развернулся и быстрым шагом направился обратно в ординаторскую.
— Эй, ты куда? — забеспокоился Фырк. — Ты же не собираешься?.. Двуногий, это же против правил! Тебя же съедят! Твои «хомяки»-конкуренты будут аплодировать стоя!
— Пусть подавятся своими аплодисментами, — пробормотал я, садясь за стол и выдвигая ящик в поисках чистого бланка назначений.
Лечение диссеминированной атипичной микобактериальной инфекции — дело долгое и сложное. Нужна была комбинация из как минимум трех мощных антибиотиков. В прошлой жизни я бы назначил рифампицин, этамбутол и кларитромицин.
Здесь, в этом мире, были их магические аналоги, но суть оставалась той же. Нужно было ударить по врагу сразу с трех сторон, чтобы у него не было шанса выработать устойчивость.
Я нашел бланк. Взял ручку.
***
Алина Борисова проводила его ненавидящим взглядом из-за поворота коридора. Она видела, как он вышел из ординаторской с решительным видом и направился в сторону реанимации.
Этот выскочка, этот наглый адепт унизил ее. Он унизил ее публично, перед Шаповаловым, перед этими ничтожествами Фроловым и Величко. Он поставил ей диагноз так, будто она была не коллегой-лекарем, а какой-то пациенткой с улицы, и это было невыносимо.
Щеки до сих пор горели от стыда и ярости. Он был прав. Каждое его слово было правдой. И от этого было еще хуже. Она действительно похудела, стала нервной, и этот блеск в глазах… Она все списывала на стресс и переутомление. А он, этот Разумовский, разложил ее по полочкам за тридцать секунд.
Он думает, что он самый умный? Что ему все сойдет с рук? Ну уж нет. Она покажет ему, кто здесь чего стоит.
Она дождалась, пока его шаги затихнут в дальнем конце коридора. Потом, как тень, выскользнула из своего укрытия и направилась в противоположную сторону. Вниз. В лабораторию.
Она знала, что он отнес туда какой-то анализ от своего драгоценного пациента Шевченко. Она видела, как он выходил оттуда. И у нее созрел план. Простой, но действенный.
Если у него не будет результатов, не будет и диагноза. А не будет диагноза — не будет и триумфа. Он останется ни с чем. А завтра на консилиуме она, Алина Борисова, выдвинет свою, пусть и неверную, но вполне логичную теорию об амилоидозе.
И покажет всем, что она тоже умеет думать.
Дверь в лабораторию была не заперта. Она тихонько приоткрыла ее и заглянула внутрь. За столом сидел молодой лаборант Стас, которого она знала еще с академии. Он устало смотрел в микроскоп.
Алина сделала глубокий вдох, натянула на лицо свою самую милую и кокетливую улыбку и вошла.
— Стасик, привет! Не отвлекаю?
Он поднял голову, и его уставшее лицо тут же просветлело.
— Алина! Привет! Какими судьбами?
— Да вот, зашла проведать, — она подошла ближе, изящно покачивая бедрами. — Узнать, как тут наш гений лабораторной диагностики поживает. Совсем тебя завалили работой, бедняжку.
Она подошла к его столу и как бы невзначай оперлась на него, заглядывая в его бумаги. Ее взгляд быстро обежал поверхность, находя то, что нужно. Вот он. Контейнер с фамилией «Шевченко» и бланк с направлением.
— Не то слово, — вздохнул Стас. — Эта «стекляшка» всех с ума свела. А тут еще ваш Разумовский со своими срочными анализами.
— Ой, и не говори, — сочувственно протянула Алина. — Достал уже всех. Возомнил о себе невесть что. Стасик, милый, сделай мне кофе, а? Умираю, так хочу. А у вас тут, я знаю, самый вкусный.
Она посмотрела на него своими огромными, полными мольбы глазами.
Ни один мужчина еще не мог устоять перед таким взглядом. Стас не стал исключением.
— Конечно, Алин, — он тут же вскочил. — Для тебя — все что угодно. Сейчас, мигом.
Как только он скрылся за дверью подсобки, Алина начала действовать. Ее движения были быстрыми и точными. Она схватила контейнер с биоптатом Шевченко, быстро сунула его в карман своего халата.
На его место она поставила другой, заранее припасенный контейнер с образцом обычной здоровой ткани, который она взяла час назад в операционной. Фамилию на стикере она аккуратно подтерла и каллиграфическим почерком вывела: «Шевченко С. П.».
Все. Подмена совершена.
Когда Стас вернулся с двумя чашками дымящегося кофе, она уже сидела на краю его стола, болтая ногой и невинно улыбаясь.
— Вот, держи, — он протянул ей чашку.
— Спасибо, ты мой спаситель, — она взяла кофе и сделала маленький глоток. — Ну, я побежала. Дела. Забегу еще как-нибудь.
Она подмигнула ему на прощание и вышла из лаборатории.
В коридоре она позволила себе торжествующую улыбку.
Ну что, Разумовский? Будешь теперь знать, как унижать грамотных лекарей.
Она достала из кармана контейнер с настоящим образцом и, дойдя до мусорного бака в конце коридора, без малейших колебаний выбросила его.
***
Ночь я провел в ординаторской, в неудобном кресле. Сон не шел, да я и не пытался уснуть. Я ждал. Ждал утра и результатов из лаборатории. Каждые полчаса я заходил в реанимацию, проверяя показатели Шевченко. Они были стабильны, но улучшения от начатой терапии пока, конечно, не было. Слишком мало времени прошло.
Утром, едва дождавшись начала рабочего дня, я первым делом направился в реанимацию, чтобы проверить состояние Шевченко. Когда я вошел в палату, Мастер-целитель Сердюков уже был там. Он стоял у кровати и хмуро смотрел на показатели монитора. В руках он держал распечатанный бланк, который, видимо, только что забрал из лаборатории.
— Доброе утро, Мастер-целитель, — сказал я.
Он медленно повернулся ко мне. Вид у него был измученный, а в глазах читалось холодное разочарование.
— Доброе, адепт.
Он протянул мне бланк. Я взял его, хотя уже по лицу Сердюкова понял, что там написано.
«В представленном образце ткани при окраске по Цилю-Нильсену кислотоустойчивые микобактерии не обнаружены».
Внутри все похолодело.
Этого не могло быть. Фырк не мог так ошибиться. Моя теория была безупречна. Что-то было не так.
— Как я и предполагал, ваша экзотическая теория не подтвердилась, — голос Сердюкова был ровным, но в нем звучала сталь. — Анализы чистые.
Я молча смотрел на бланк. Шок. Полное непонимание. Но Фырк же видел! Он не мог ошибиться! Что произошло?
— А вы не находите это странным, Мастер-целитель? — я поднял на него глаза.
— Что именно? Вашу самоуверенность? — он явно был зол.
— То, что все анализы чистые, — ответил я. — Абсолютно все. Мы перепробовали все, что только можно. Исключили десятки болезней. Но пациент продолжает умирать. И ни один анализ не дает нам ни малейшей зацепки. Это не просто странно. Это невозможно.
— Это факт, Разумовский, — отрезал он. — И этот факт говорит о том, что вы ошиблись. А тем временем пациенту становится только хуже. Он все хуже отвечает на поддерживающие препараты. И мы по-прежнему не знаем, что с ним…
Хуже?
Как это хуже? Я же вчера начал лечение! Антибиотики должны были если не улучшить, то хотя бы остановить ухудшение.

Читать книгу полностью (на АТ)

Поделится в соц.сетях