Другая жизнь Ромы Гончарова 3
Аннотация
Пятьсот десять баллов на Подтверждении, государева стипендия, первый из тысячи — с этим меня взял бы любой вуз страны. Но выбрал я Москву.
Первый курс, общежитие в высотке и сосед по комнате — князь. Вроде бы все прекрасно, вот только поступить, как выяснилось, было самым простым. Столица встретила щедро и гостеприимно: старые Дома принялись звать на приемы, суля покровительство и открывая двери, в которые парню из Светлогорска не положено даже стучать. Вот только даром в этих гостиных не дают ничего, просто цену называют не сразу.
Опыт инженера при мне, система — тоже. Но здесь экзамены не только во время сессии, а самые заманчивые предложения делают люди, которым не принято отказывать.
Автор: Поток Нейтрино
Цикл: Другая жизнь Ромы Гончарова
Предыдущие книги этой серии:
Другая жизнь Ромы Гончарова 2
Другая жизнь Ромы Гончарова
Первый курс, общежитие в высотке и сосед по комнате — князь. Вроде бы все прекрасно, вот только поступить, как выяснилось, было самым простым. Столица встретила щедро и гостеприимно: старые Дома принялись звать на приемы, суля покровительство и открывая двери, в которые парню из Светлогорска не положено даже стучать. Вот только даром в этих гостиных не дают ничего, просто цену называют не сразу.
Опыт инженера при мне, система — тоже. Но здесь экзамены не только во время сессии, а самые заманчивые предложения делают люди, которым не принято отказывать.
Автор: Поток Нейтрино
Цикл: Другая жизнь Ромы Гончарова
Предыдущие книги этой серии:
Другая жизнь Ромы Гончарова 2
Другая жизнь Ромы Гончарова
Глава 2. Дом
— Не узнав имени приглашающего, никуда не поеду, — сказал я и протянул карточку обратно.
Старший брать ее не стал. Вместо этого переглянулся с напарником, и тот едва заметно пожал плечами: решай, мол, сам, тебе же отвечать.
— Никита Андреевич Трубецкой, — сказал старший. — Нам велено назвать имя, если иначе вы откажетесь ехать.
Вот теперь все сложилось. И герб с короной, и роскошная машина ценой в половину нашего двора (я все-таки разглядел необычный здесь логотип немецкого автоконцерна), и разговор о моем будущем среди ночи. Вспомнилось, как Трубецкой наблюдал за моим танцем с княжной, но тогда он так и не подошел. Видимо, общение со мной, по его мнению, не предполагает свидетелей. Зато в Светлогорске, куда я только вернулся, перехватил меня сразу. Мог бы и днем, но, что тоже возможно, его попросили действовать без отлагательств.
По уму, следовало вернуть карточку и лечь спать: с Трубецким мы расстались не так, чтобы ездить друг к другу в гости, тем более среди ночи. Но я решил поехать. Хотели бы похитить — сделали бы это без всяких карточек и записок. Бояться, скорее всего, нечего, ведь парня, которого всю неделю показывают по телевизору, ночью не станут топить в лимане. Зовут поговорить. Ну и, чего скрывать, было любопытно, во сколько меня оценили. И все же непонятно — почему в такое время? Спешат? Стало еще любопытнее.
— Тогда ждите, — ответил я. — Мне надо предупредить своих. Без этого тем более никуда не поеду.
— Мы не торопимся, — ответил старший и убрал руки за спину. — Нас уполномочили при необходимости переговорить с вашими родителями.
— Не надо.
Не хватало еще этого. Родители перед такими костюмами и фамилией могут и прогнуться. А я уступать не собирался, сам решу.
В подъезде я взялся было за перила и тут же отдернул руку: ладони после сотни подтягиваний горели. Наверх я поднимался, придерживаясь за стену плечом, потому что последний квест сдал Системе только что, а платить за это телом мне предстояло, похоже, до утра.
Отца я разбудил, тронув за плечо. Он открыл глаза сразу, посмотрел на меня и молча сел.
— Тихо, пап, — прошептал я, косясь на спящую мать. — Разговор есть. Не здесь.
На кухню мы вышли на цыпочках. Мать так и не проснулась, а из Таськиной комнаты не доносилось ни звука. Я положил карточку на клеенку и рассказал все как есть: машина во дворе, двое в костюмах, приглашение на разговор о будущем. Ну и номер записал, хотя, если это реально похищение, номер мог быть фальшивый.
Отец повернул карточку к свету и прочитал сообщение.
— Трубецкой… — проговорил он наконец. — Тот, что на вас городовых натравил?
— Тот самый, пап.
— И чего ему от тебя надо в такой час?
— Вот и хочу понять. Не думаю, что такие люди имеют привычку мириться по ночам, — сказал я. — Значит, дело у него ко мне серьезное. Вернее, не у него даже, а у семьи. И лучше узнать какое.
Отец опустил карточку и накрыл ее ладонью.
— Мать будить не станем, — решил он. — А то она нас обоих до сентября из дома не выпустит. Но я поеду с тобой.
Подумав, я покачал головой.
— Батя, оставайся дома лучше. А то если мы оба исчезнем посреди ночи, мать сердечный приступ хватит. И не волнуйся, мне пора становиться самостоятельным. Я через пару недель уеду в другой город и буду жить сам. Не сможешь же ты и там все время рядом ходить.
Он нехотя кивнул:
— Ладно. Назад чтобы к двум, Ром. Я буду ждать. Не вернешься к двум — позвоню приставу в Городовую службу.
— Хорошо, пап.
— И не подписывай там ничего. Ни одной бумажки.
— Да мне и нечем, — улыбнувшись, я показал ему ладони, ободранные о перекладину. — Выходил во двор размяться, перестарался. Пальцы теперь не гнутся.
— Нашел время, — покачал головой отец, но глаза у него остались серьезными. — Кто же на ночь глядя тренируется? Это утром надо делать!
Зевнув, он поставил чайник на плиту, а сам вытащил из Таськиной стопки «Республику ШКИД» и начал читать.
Я умылся, сменил футболку на рубашку и причесался. Торопиться не стал, подождут.
Во двор мы спустились вдвоем. Отец, не здороваясь, обошел машину, наклонился к номеру и убедился, что я не ошибся, прочитал его вслух. Потом выпрямился перед старшим:
— Куда сына везете?
— На Косу, в усадьбу, — ответил старший. — Доставим и вернем.
— Вернете к двум часам, — велел отец. — Позже двух я позвоню в Городовую службу. Нас там знают.
— Вас теперь вся страна знает, вернем, — уважительно кивнул старший и подал отцу вторую такую же карточку с гербом, только на обороте от руки был вписан телефонный номер. — Это прямая линия усадьбы, Петр Иванович. Звоните в любое время.
Хмыкнув, отец убрал карточку в нагрудный карман, после чего сжал мне плечо, угодив по больному, но я стерпел.
— Головой работай, Ром. Руками ты сегодня уже поработал, как я погляжу.
— Само собой, пап.
Старший сел рядом с водителем, его напарник — напротив меня, на откидное сиденье, спиной к ходу. Дверь за мной закрылась с мягким щелчком. Ехали тихо: мотора было почти не слышно, а в сиденье моя гудящая спина утонула так, что я почти простил системе сегодняшний турник.
— И долго нам ехать? — спросил я водителя.
— Минут двадцать, — ответил тот и больше за всю дорогу не сказал ни слова.
Дорогу на Косу я знал. В прошлый раз шел туда пешком, с пирогом и гитарой, а обратно нас везли в фургоне Городовой службы. Теперь я ехал по ней в машине Трубецких.
За поселковым шлагбаумом сторож поднял стрелу, не выходя из будки: приметное авто здесь знали. Фары мазнули по высокой сетчатой ограде, за которой блеснуло покрытие корта. Так вот откуда Никита Андреевич пришел тогда со своей ракеткой наводить у нас порядок.
Белокаменная усадьба открылась за соснами, оттуда смотрела на море остекленная веранда, в которой горел свет. Никакого дворца, дом как дом, только большой и явно недешевый. За ним голубым светилась вода бассейна, играла музыка, и пахло тут не тиной, как у нас на общем берегу, а хлоркой и какими-то благовониями.
Провожатые выпустили меня у крыльца и остались при машине.
У бассейна в плетеных креслах сидели две девушки с бокалами, а между ними, свесив руку со стаканом, полулежал в шезлонге хозяин.
— А вот и Рома! — радостно воскликнул Никита Трубецкой. Он поднялся мне навстречу и развел руки, будто мы сто лет дружили. — Приехал все-таки! А мне говорили, что гордый, мол, не поедет.
— Поздно вы в гости приглашаете, Никита Андреевич, — сказал я. — У первых учеников страны, говорят, режим.
Девушки засмеялись громче, чем предполагала шутка. Обе были старше меня, красивы той ухоженной красотой, каковой в наших дворах не водится, и, как выяснилось тут же, прекрасно знали, кто я такой.
— Пятьсот десять баллов, с ума сойти, — протянула одна, разглядывая меня поверх бокала. — А вблизи обыкновенный мальчик. Даже жалко.
— Не жалей его, — сказал Трубецкой, сунув мне ладонь. Рукопожатие я вытерпел, даже не покривившись, хотя пальцы гнулись со скрипом. — Роман не мальчик, а чудо природы. Шампанского, Гончаров?
— Нет, спасибо. Я по делу. Вы же сами написали, что разговор есть важный. О будущем.
— По делу, по делу… — Никита отпил из стакана. Пьяным он не был, но согласные выговаривал старательнее, чем нужно. — Идем в дом, деловой человек, раз так.
Вторая девушка, поднимаясь, как бы невзначай взяла меня под локоть теплыми пальцами. Меня такими фокусами было не пронять, и я мягко высвободил руку. Что характерно, девица, ничуть не обидевшись, вернулась к креслам. Смеялись они красиво, но при этом посматривали на хозяина дома, явно ища одобрения.
По дороге к дому Никита приостановился у веранды и развернулся ко мне.
— Кстати, тогда, на берегу, я назвал вас самозванцем, — сказал он и внезапно перешел на вы. Видимо, переключился на деловой тон. — Беру свои слова назад, ведь подтверждение не подделаешь, я узнавал, как эта кухня устроена. Ну а остальное… Погорячились. Оба, чего уж теперь.
Оба погорячились, ага. В фургон Городовой службы тем вечером сажали и мою четырнадцатилетнюю сестру. Но напоминать об этом сейчас было не время. Тогда бы мне пришлось гордо развернуться и уехать восвояси, а я твердо вознамерился узнать, чего тут от меня хотят.
— Дом у вас красивый, — сказал я вместо этого, будто невзначай оглядываясь по сторонам.
— Санаторная дача начала прошлого века. — Никита похлопал ладонью по деревянному столбу веранды. — И не вздумайте спрашивать, вернули ли ее нам, Гончаров. Никто нам ничего не возвращал: реституции в Союзе нет и не будет. Дед купил ее у города после реформ, за живые деньги. Все честно.
— Я и не спрашивал.
— Все спрашивают, — отрезал он и толкнул дверь.
В кабинете на первом этаже хотелось говорить вполголоса: лампы под зелеными абажурами, тяжелые шторы, на полках корешки с золотом. Тихий человек в белой куртке внес кофе для меня, пузатую бутылку для хозяина и исчез.
Тут я заметил на комоде модель портального крана и подошел к ней. Литая фигурка, выполненная детально до последней тяги, хоть сейчас на рельсы, так и притягивала взгляд.
— Узнали? — спросил из-за спины Никита. — Наша машина. Судовые механизмы, железнодорожная техника, краны, строительная механизация — это все Трубецкие, Гончаров. Ваш отец, к слову, каждую смену забирается в нашу кабину.
— Отец работает в порту, — заметил я. — А порт, я слышал, в управлении у Строгановых.
— Порт строгановский, — легко согласился Никита. — А кран в порту наш. Чувствуете разницу? Они управляют местом, где машина стоит. Мы решаем, какой она будет.
Рядом с краном стоял макет машины, которой я не видел ни в одной книжке: гусеничная платформа, решетчатая стрела и ковш странной, вывернутой наружу формы.
— А это что за зверь?
— Это, Гончаров, машина для лунного строительства, — проговорил Никита так вкусно, по слогам, что у меня сердце екнуло. — Пока макет. Программу ведет Главкосмос, базу проектирует институт в Новосибирске, двигатели потянут Шереметевы, а строить и возить там будут машины Трубецких. Если мы, конечно, не удавимся раньше, согласовывая каждый болт с академиками Оболенскими.
Никита сдержанно рассмеялся над собственной шуткой, а я предпочел промолчать, разглядывая комнату.
Над столом висели фотографии. С большой смотрел государь — я узнал его сразу: живьем он был точно такой же, невысокий и усталый. Вокруг него стояли немолодые мужчины в штатском.
— Государь принимает промышленные Дома, — сказал Никита, проследив за моим взглядом. — Мой отец там же, второй слева. А вот это, — он кивнул на снимок поменьше, где совсем юная великая княжна сидела на садовой скамейке между взрослыми, — дачный прием у императорской семьи. Рядом с княжной — Вяземские: у них дача через забор от императорской. Мы на этом снимке тоже есть. С краю. Мы богаче Вяземских, Гончаров, а вот забора такого у нас нет. Улавливаете?
— Пока не очень, Никита Андреевич.
— Уловите. Вы же способный, хе-хе. — Смешок прозвучал, как хихиканье человека, выкурившего чего-то нелегального. — Я сейчас вам расскажу чуть больше, чем преподают по школьной программе.
Чашку кофе я взял двумя руками, потому что пальцам веры уже не было.
— Вы ведь читали Уложение, Гончаров? — спросил Никита, присаживаясь на угол стола. — Ну конечно читали, вы же у нас все читали. И что там сказано про титулы?
— Титул не дает ни собственности, ни власти, — сказал я. — Заводы принадлежат народным фондам. То есть гражданам.
— Все верно. — Он наклонился ко мне, и глаза у него заблестели. — Народ владеет, Гончаров. Дома управляют. Владение приносит дивиденды. Управление дает власть.
— Управляющие компании?
— И советы фондов. Назначение директоров. Банки, где фонды держат деньги, поставщики, патенты. А заводы, построенные уже после реформ, на свои, наши целиком. И главное — люди, Гончаров. Директора не с неба падают: их кто-то находит, растит и двигает. Угадайте кто.
— А гражданам что остается? Кроме дивидендов?
— Фондовые выплаты раз в год, в декабре, — пожал плечами Никита. — Ваша матушка их небось тринадцатой зарплатой зовет, нет?
— Зовет. Слово в слово.
— Вот вам и вся народная собственность — тринадцатая зарплата и чувство обладания. Неплохой размен, между прочим. Все довольны.
Угадывать про директоров было нечего. В моем мире заводы в свое время просто украли. Здесь их оставили народу, а себе тихо забрали право решать, кто сядет в директорское кресло.
— А двор? — кивнул на фотографию я. — Государь ведь хозяйственных бумаг не подписывает.
— Государь вообще ничего не подписывает, кроме законов да наградных бумаг. Он царствует, а не правит, так и задумано, — чуть раздраженно, словно объяснял мне прописные истины, проговорил Никита и поднял палец. — Но, если он на приеме спросит у министра, как продвигается дело инженера Гончарова, наутро этому инженеру сами перезвонят из двух банков и трех попечительских советов. Внимание двора на бумаге не стоит ничего. Поэтому в жизни оно дороже всего.
— Петербург — двор, — подытожил я. — А деньги тогда где?
— Казенные — в Новосибирске, при министерствах и Госбанке. Частные — в Москве, при науке и театрах. Некоторые семейства вроде банкиров Вяземских, правда, как сидели в Петербурге при дворе, так и сидят, но работают на всю страну… — Сделав паузу, Никита прищурился. — Поэтому умные люди и советуют вам Москву, Гончаров. Я ведь угадал? Советуют?
Угадал. Я промолчал, и дожимать он не стал, отпил из стакана и продолжил:
— К чему я это все рассказываю. Вы собираетесь строить машины. Об этом после ваших интервью знает вся страна. Так вот, представьте: вы ее построили, свою замечательную машину. Дальше что?
— Дальше ее надо выпускать серией.
— Верно. Металл вы купите у Демидовых. Энергию согласуете с Голицыными. Связь вам продадут Юсуповы. Кредит дадут — или не дадут — Вяземские. Что о вас узнает и подумает страна, решат Ланские с Севериным. А выпускать вашу машину, ставить ее на рельсы, на причалы и отправлять на Луну будут Трубецкие, потому что больше некому. Теперь спросите меня, зачем я вас позвал.
— Зачем вы меня позвали, Никита Андреевич?
— Дом Трубецких предлагает вам покровительство.
И он заговорил трезвым, поставленным голосом, причем слова были явно не его:
— Отец хотел отправить к вам семейного поверенного с папкой бумаг. Я отговорил: незачем пугать человека, мы же с вами старые знакомые, — хищно улыбнулся он, отчего я вздрогнул. — Так что цените, Роман. Слушайте внимательно, второй раз перечислять не стану. Десять тысяч рублей на семейный вклад — сразу после подписания соглашения. Личное содержание — двести пятьдесят рублей в месяц сверх всех ваших стипендий. Квартира в Москве на время учебы. Коммуникатор, поездки, репетиторы, доступ в закрытые библиотеки.
Я слушал, забыв про кофе.
— После первого курса — практика на наших заводах, не с пробирками, а с машинами. После третьего — собственная лабораторная группа. Любой ваш проект, который инженерный совет Дома признает стоящим, получает финансирование. Это вам.
— А семье? — спросил я, потому что не спросить было нельзя.
— А семье, Гончаров, вот что. Отцу — обучение в нашем техническом центре и место мастера в сервисной службе крановой техники при вашем порте. Захочет семья дом попросторнее — будет им дом. Может, даже на Косе.
Замолчав, он посмотрел на меня с откровенным удовольствием.
Десять тысяч. Пай трехкомнатного кооператива стоил восемь. Двести пятьдесят в месяц — больше, чем отец с матерью приносили домой вдвоем. Таких денег у Гончаровых не водилось никогда, ни при какой жизни.
— Мне семнадцать, Никита Андреевич, — напомнил я. — Что я, по-вашему, могу подписать?
— Сегодня — ничего, и этого никто не требует. Пока что от вас нужно принципиальное согласие, на словах. Дальше — предварительное соглашение, его подписывают родители. Основной договор подпишете сами, после восемнадцати. Юристы Дома все это организуют так, что комар носа не подточит.
Отцовский совет ничего не подписывать не пригодился, и это слегка успокаивало.
— И все-таки почему я? Вы же пока не знаете, умею ли я что-нибудь. Теоретические знания — это не практическая работа.
— Наверняка мы действительно не знаем, — легко согласился Никита. — Хотя Гордеев из лунного института, говорят, до сих пор пересказывает, что вы наговорили ему про уплотнения. Наш Дом такие разговоры без внимания не оставляет. Но главное в другом, Роман. Когда докажете, что умеете строить машины, вы будете стоить в десять раз дороже и принадлежать кому-нибудь другому. Наш Дом предпочитает приходить первым. Желательно до двадцатого августа, пока вы не выбрали одно из предложений в своей книжке. Тогда мы и с выбором поможем.
— Допустим… Но тогда скажите прямо, — проговорил я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул, — что от меня потребуется, если я стану человеком Дома. Все, что придумаю, сначала показывать вам?
— Подопечным Дома, — поправил Никита. — И да, все показывать нам. А еще не принимать покровительства других семей. Все разработки по транспорту и тяжелым машинам сначала предлагать нам. После выпуска — десять лет в инженерной группе Дома. И не делайте такое лицо, Гончаров: это не кабала, а гарантии. Обоюдные.
— Тогда у меня встречное предложение, — сказал я. — Обычный договор: практика на ваших заводах, отдельная оплата каждой разработки, которую вы примете, и право первыми смотреть мои проекты по вашей теме. Начнем с малого и посмотрим, сработаемся ли. А все мое инженерное будущее оптом не продается.
— Наемный инженер… это скучно, — разочарованно сказал Трубецкой. — У нас их тысячи, причем первоклассных. Нам не нужен еще один наемный работник, Гончаров. Дому нужен свой человек. Свой. Понимаете?
— Пока нет, — покачал головой я. — Объясните.
Вместо ответа он выдвинул ящик стола, достал оттуда и положил передо мной фотографию.
С карточки смотрела светловолосая девушка лет восемнадцати со спокойным умным лицом. Снимал хороший фотограф и явно не для семейного альбома. Что-то вроде профессиональной фотосессии.
— Софья Михайловна Трубецкая. Моя троюродная сестра. Восемнадцать лет, умница, языки, рояль, характер лучше моего. — Никита усмехнулся собственной шутке. — За ней доля в конструкторском бюро и семейный вклад. Ветвь боковая, в главном совете Дома ее линия не голосует, но Трубецкая настоящая, без притянутых архивных контор.
Я смотрел на фотографию и уже понимал, куда все едет, но все равно спросил:
— И при чем тут я?
— Брак, Гончаров. В Дом входят через брак — так входили люди и познатнее вас. Сейчас помолвка, свадьба после вашего совершеннолетия, все пристойно. И берете фамилию.
— Какую фамилию?
— А вы как думаете?
— Трубецкой-Гончаров? — ухмыльнулся я.
— Нет же, — весело качнул головой Никита. — Гончаровы, без обид, не Дом. Условие Дома — фамилия Трубецкой. Нам нужно, чтобы все ваши будущие достижения принадлежали этой фамилии. Иначе предложение теряет смысл.
Где-то в глубине дома часы пробили один раз. С учетом дороги и прощаний времени на разговор оставалось полчаса.
— Софья Михайловна об этом знает?
— Софья Михайловна дала принципиальное согласие на брак по решению семьи. — Никита пожал плечами. — Имя жениха ей назовут, когда будет что называть.
Что у меня в этот момент было с лицом, не знаю, но ему хватило.
— Только не надо вот этого, Гончаров. Никто ее под венец веревкой не тянет. У нас так женится половина Петербурга! И живут, заметьте, не хуже вашего.
Я посмотрел на снимок. Красивая, умная, из семьи, о которой пишут в светской хронике. Согласие у нее взяли заранее и подшили к делу. Оставалось вписать имя жениха.
А потом я вспомнил нашу кухню. Клеенку в подсолнухах, свидетельство с подписью государя посреди стола и мать: как она вытерла чистые руки о фартук и сказала: «Кому рассказать — не поверят. Гончаровы — и государь…»
Для Трубецких моя фамилия не стоила ничего, ее даже через дефис брать не хотели. А для меня в ней теперь были отец Ромки с его краном, мать с ее пирожками с вишней и Таська с вечной книжкой за едой. Вся жизнь, которую я только-только начал считать своей.
— Что вы молчите, Гончаров? — поинтересовался Никита и взболтал остатки пойла в стакане. — Такие предложения мой Дом делает раз в поколение.
— Я все понял, Никита Андреевич. И отвечу по-деловому, без обид. — Я отодвинул фотографию по столу к нему. — Договор на практику — да. Оплата за каждую принятую разработку — да. Приоритетное право на мои проекты по вашей теме — готов обсуждать. Фамилия, брак и десять лет работы на Дом — нет.
— Вы что, торгуетесь? — удивился Никита, со стуком поставив стакан. Стукнуло сердито. — Это не рынок, Гончаров. Условия Дома не обсуждаются. Либо все, как вы выражаетесь, оптом, покупаем с потрохами, либо ничего.
Ответить я не успел: перед глазами развернулось серое окно.
Персональное предложение.
Наименование: вхождение в Дом Трубецких.
Основание: зафиксирована кратчайшая доступная траектория социального роста.
Условие: принятие предложения Дома Трубецких в полном объеме, включая брак и смену фамилии.
Результат обеспечивается третьей стороной.
Штраф за отказ: одно внеочередное обязательное задание.
Носитель: Роман Гончаров.
Содержание и срок выдачи: не раскрываются.
Срок принятия решения: 00:03:00…
[Принять] [Отклонить]
Вот, значит, как. Раньше отказы не стоили мне ничего, предложение системы просто уезжало в «Отложенные», и на этом все заканчивалось. Теперь под отказом стояла цена, и цену эту от меня прятали.
«Штраф затронет других людей?» — мысленно спросил я.
Нет.
Хоть так. «Содержание внеочередного задания?»
Содержание и срок выдачи не раскрываются условиями обслуживания.
«Кто третья сторона?»
Сведения о третьих сторонах не предоставляются.
«Ты говорила: четырнадцать заданий — это четырнадцать, и девятнадцатого августа договор закрыт».
Количество, график и продолжительность расчетного периода не изменяются. Внеочередное обязательное задание расчетным периодом не регулируется.
Окно свернулось в строку таймера. 00:02:14… Вопросы больше не рассматриваются — прием окончен.
Красиво, ничего не скажешь… Трубецкие и система смотрели на меня одинаково: как на актив, который надо разместить повыше и повыгоднее. А хочу ли я сам становиться другим человеком, никого не интересовало.
— Ну? — поторопил Никита. — Я жду, Гончаров. Либо все, либо ничего.
Строка таймера висела между нами посреди его кабинета, и видел ее только один из нас. Я посмотрел сквозь нее — прямо Никите в глаза — и сказал вслух, им обоим сразу:
— Нет.
Строка мигнула и погасла. Система промолчала.
— Ну и дурак ты, Гончаров, — сказал Никита, разом убрав «вы» вместе с вежливостью. — Нет, я даже не злюсь, лично я не особо и хотел. Но мне тебя жаль.
Долив себе из бутылки, он продолжил, не предлагая мне:
— Ты хоть понимаешь, куда собрался? В Москве такие, как ты — умненькие провинциальные мальчики с золотыми головами, — каждый сентябрь сходят с поездов целыми вагонами. Через пять лет они считают чужие болты в чужих институтах и радуются премии к празднику. Одиночек там не ждут. Совсем.
— Возможно, — сказал я.
— Танец с княжной тебе голову вскружил? — коротко рассмеялся Никита. — Один танец — это один танец. Ко двору тебя не звали и не позовут, там таких развлечений на каждом балу по дюжине. А проекты твои без денег Дома останутся бумагой. Красивой бумагой с автографом когда-то первого ученика — повесишь в рамочке у себя в хрущевке, ха-ха!
Все это могло оказаться правдой, каждое слово, я и сам так думал, вот только платить за страховку от этой правды он предлагал всем, что у меня есть, и вперед.
— Может, вы и правы, Никита Андреевич, проверим, — сказал я, поднявшись, и направился к двери, а на пороге обернулся. — Тогда, когда мы познакомились на Косе, вам не принадлежал берег. Здесь вам не принадлежит моя фамилия. Вот так все просто.
Никита не встал. Он смотрел на меня поверх стакана с тем самым выражением, с каким уходил тогда от нашего костра.
— Пошуми пока, Гончаров, — сказал он мне в спину. — Недолго.
У бассейна все так же играла музыка. Девушки проводили меня взглядами, но улыбаться мне на этот раз не стали: поняли, видно, что вечер не удался. Обогнув дом, я вышел на гравийный круг перед крыльцом, где ждала машина. Человек в белой куртке распахнул передо мной дверцу и пожелал доброй дороги.
Машина тронулась, и усадьба осталась за спиной вместе с музыкой, приятными девочками и голубой водой в бассейне.
За стеклом проплыла ограда корта, потом шлагбаум, а дальше до самого города тянулось темное шоссе. Я привалился затылком к подголовнику и только теперь почувствовал, сколько в этой ночи для меня уже поместилось — гудело все, от ладоней и лопаток до пяток и икр.
Чтобы отвлечься, я загрузил мозг размышлениями. Торговаться со мной отправили того, кто больше всех хотел меня унизить. Значит, либо Трубецкие не так умны, как о себе думают, либо я пока не стоил взрослого переговорщика. Второе казалось вероятнее. Ведь если Никита и вправду сам отговорил отца от поверенного, Дом просто позволил ему рискнуть — недорогим активом. Меня, как ни странно, это устраивало.
Кольнуло только одно, уже на шоссе: вместе с фамилией я отказался и от отцовского места мастера, и от дома попросторнее для матери с Таськой. Вот только решать за отца, что его можно купить должностью, я права не имел. Да он бы и не взял ее, уверен, такой-то ценой.
До двух я успевал с запасом.
Перед глазами развернулось окно.
Предложение отклонено.
Штраф зарегистрирован.
Содержание и срок выдачи будут раскрыты при активации.
Вот же!..
Поделится в соц.сетях
