Восхождение Морна. Том 12
Аннотация
Итак, что мы имеем? Пятьдесят четыре года опыта в теле семнадцатилетнего аристократа, дар, который показывает истинный потенциал любого человека, и билет в один конец до академии, куда ссылают тех, кого империя решила забыть.
Мой отец уверен, что избавился от позора рода. Ну-ну.
Эти «безнадёжные» не слабые — их просто никто нормально не учил. А я полжизни натаскивал посредственностей до уровня чемпионов и вижу в каждом из них то, чего не видит никто. Включая их самих.
Так что спасибо, отец. Ты только что подарил мне целую академию голодных и злых подростков, которым совершенно нечего терять. Теперь посмотрим, что из этого выйдет.
Автор: Сергей Орлов
Цикл: Империя Морна
Предыдущие книги этой серии:
Восхождение Морна. Том 11
Восхождение Морна. Том 10
Восхождение Морна. Том 9
Восхождение Морна. Том 8
Мой отец уверен, что избавился от позора рода. Ну-ну.
Эти «безнадёжные» не слабые — их просто никто нормально не учил. А я полжизни натаскивал посредственностей до уровня чемпионов и вижу в каждом из них то, чего не видит никто. Включая их самих.
Так что спасибо, отец. Ты только что подарил мне целую академию голодных и злых подростков, которым совершенно нечего терять. Теперь посмотрим, что из этого выйдет.
Автор: Сергей Орлов
Цикл: Империя Морна
Предыдущие книги этой серии:
Восхождение Морна. Том 11
Восхождение Морна. Том 10
Восхождение Морна. Том 9
Восхождение Морна. Том 8
Глава 2. Непризнанный гений
Секунд пять я честно наслаждался возникшей немой тишиной, после чего оттолкнулся лопатками от каменной кладки, на которую опирался последние десять минут, и неторопливо пошёл вперёд.
Полковник Стрешнев смотрел на меня так, будто вместо обещанного героя-сержанта ему подсунули опасного самозванца. Оно и понятно: в его идеальном сценарии столь масштабную операцию должен был провести бравый местный служака, а не ссыльный аристократ, от которого за версту разило перегаром.
— Морн, — медленно повторил комендант, смакуя каждую букву и пытаясь сопоставить оборванца перед собой с громкой фамилией. — Тот самый Морн?
— А вы знаете каких-то других Морнов? — откликнулся я, делая очередной неторопливый глоток из фляги.
По двору рунного цеха мгновенно прокатился нервный смешок. Купцы переглянулись, а купец Гусятников-старший и вовсе нервно дернул щекой, уставившись на меня с дикой смесью благодарности и подозрения.
Стрешнев, впрочем, быстро взял себя в руки. На такую должность дураков не ставят, да и к подобным сюрпризам опытные военные привыкают быстро. Секунда замешательства — и комендант снова расправил плечи, мгновенно оценил обстановку и понял, что замять заслуги залётного представителя Великой Семьи уже не получится. Оставалось только возглавить этот хаос.
— Что ж… — громко отчеканил комендант, разворачиваясь к купцам, чиновникам и застывшим гвардейцам. — Я обещал сержанту исполнить любое желание. Но раз он передал свои лавры вам, то и слово моё переходит следом. Говорите, господин Морн. Жаровск всегда был щедр к своим героям.
И снова несколько десятков пар глаз разом скрестились на мне. Напряжение во дворе рунного цеха буквально выжало всю остальную суету: даже Сизый, отыскавший среди обломков пару мелких рунных пластин и самозабвенно пихавший их в прорехи своего изорванного фрака, резко замер и уставился на меня с любопытством.
Я же торопиться не собирался. Медленно опустив флягу, я прикинул расклад и спокойно встретил взгляд Стрешнева.
— Мне обязательно отвечать прямо сейчас?
Комендант едва заметно хмыкнул, и в его глазах промелькнула тень узнавания.
— Узнаю породу Морнов… Сначала всё взвесят, выберут вариант пожирнее, а потом заберут своё по полной программе. — Он на секунду задумался, чуть прищурившись. — Ну хорошо. Насколько я понимаю, вы приехали на аукцион, а значит, задержитесь в городе на пару дней. Время у вас есть.
После этих слов напряжение спало, и во дворе закрутилась привычная чиновничья суета. Все последующие полчаса слились в одну пеструю картину, которую проще рассказать парой фраз, чем расписывать всё в подробностях.
Сперва комендант позвал меня в свою ложу на торгах. И причиной тому, думаю, была и щедрость, и испуг одновременно. Ведь полковник оказался между двух огней, и его политический локатор сейчас сбоил на полную мощность.
С одной стороны, приблизить к себе опального аристократа — значит рисковать отношениями с родом Морнов, ведь Стрешнев понятия не имел, насколько серьёзна моя ссылка и не сочтут ли в столице такой жест за прямую поддержку изгоя.
С другой — не позвать человека, который за одну ночь закрыл банду такого масштаба, было бы непростительной глупостью. Люди бы просто не поняли такой неблагодарности. В итоге комендант выбрал наименьшее из зол, видимо решив, что раз я по слухам пробудил огонь, значит и возвращение в столицу не за горами.
Следом подошел Гусятников-старший. Первые эмоции у купца уже схлынули, но пальцы всё ещё заметно подрагивали, выдавая пережитый шок. Впрочем, старый делец быстро взял себя в руки и не стал размениваться на пустую болтовню, а сразу заговорил на единственном понятном ему языке — языке долгов и обязательств.
Он прямо заявил, что отныне я для него — персона особой важности. И если у меня возникнут любые проблемы или вопросы по торговой части в Жаровске, его слово, связи и гильдейские ресурсы будут в моём полном распоряжении.
А ведь торговые дела у меня здесь действительно намечались. Впереди маячил заход собственного торгового дома на местный рынок, а гильдейская верхушка Жаровска никогда не жаловала чужаков. Проломить их сопротивление в одиночку было бы задачкой со звёздочкой, но с поддержкой одного из самых влиятельных людей города расклад менялся кардинально. Такой союзник был очень кстати.
Именно поэтому я не стал разыгрывать из себя гордеца. Лишь молча кивнул, принимая этот подарок судьбы, и крепко пожал ему руку.
Параллельно в голове закрывалось моё пари с купцом в лисьей шубе. Причём закрывалось с таким неприличным запасом, что победа выходила даже какой-то нечестной. Мы ведь договаривались всего на одно приглашение в ложу, а у меня их в кармане образовалось сразу три. И это при том, что новость о ночных приключениях ещё даже не успела разлететься по улицам Жаровска.
И вроде бы всё складывалось идеально — сиди да радуйся. Но ровно в этот момент наружу вылезла другая проблема.
Всё упиралось в дедовское поручение. Он прямо просил выкупить артефакт тихо и без лишнего шума. Я же в итоге пошумел так, что к открытию торгов гарантированно стану главной звездой всего аукциона. И стоит мне проявить хоть какой-то интерес к условной «безделушке», как пара-тройка местных продуманных уникумов тут же засомневается и решит перебить мою ставку просто из принципа. Мало ли там действительно что-то ценное.
Впрочем, прямо сейчас этот геморрой воспринимался лишь как легкая неприятность. Меня гораздо сильнее интересовал другой вопрос, и для его решения стоило без зазрения совести выжать максимум из выданного комендантом обещания.
Выждав, пока первая волна народно-чиновничьего восторга немного утихнет, я неторопливо подошёл к куче трофеев, которую гвардейцы свалили прямо на землю. Наклонившись, я выудил из общей массы серую литую железку размером с два кулака — ту самую хреновину, которая совсем недавно наглухо перекрыла мне доступ к магии.
— Комендант, — я поднял трофей повыше, привлекая внимание Стрешнева. — Пожалуй, в качестве награды я заберу вот этот артефакт. Он показался мне весьма… любопытным.
Стрешнев удивленно моргнул и тут же перевел взгляд на своего помощника. Тот подскочил к начальнику, как ужаленный, и принялся что-то торопливо шептать ему на ухо, активно жестикулируя в сторону улик. Выслушав короткий доклад, комендант строго кивнул и снова повернулся ко мне.
— Господин Морн, но это же ключевое вещественное доказательство, — проговорил Стрешнев, напуская на себя привычную военную строгость. — Любой артефакт, используемый «Чистодельщиками», должен быть передан на хранение гвардии до полного окончания следственных действий.
— Так я и не спорю, — легко согласился я, подбросив тяжелую железку на ладони. — Пусть числится вещественным доказательством, я только за. Просто оформите передачу предмета Артёму Морну, как эксперту-Оценщику. Под мою личную ответственность. Если артефакт понадобится дознавателям — пришлёте за ним человека.
Помощник коменданта снова припал к уху своего начальника, торопливо зашептав и кивая в мою сторону. Стрешнев помедлил, взвешивая риски, но спорить из-за куска железа явно не хотел.
— Что ж… думаю, мы можем пойти вам навстречу, — наконец произнес полковник, чуть сузив глаза. — При условии, что на время следствия предмет не покинет пределов Жаровска. Вам ведь хватит трех дней, чтобы утолить свое любопытство?
— Более чем, — кивнул я, пряча железку.
Оставалось последнее незакрытое дело.
— Официальную премию от города должны получить сержант Семёнов и его люди, — громко проговорил я, указав на служаку. — Они показали себя настоящими храбрецами, поэтому не должны остаться без награды. Я ведь прав?
С этими словами я перевел взгляд на Стрешнева и открыто улыбнулся. Полковник уставился на меня в ответ и с видимым усилием натянул подобие улыбки, мысленно отправляя меня ко всем чертям. Оно и понятно — кому захочется разбазаривать деньги из городской казны, которую комендант, наверняка, привык считать чуть ли не собственным кошельком.
— Конечно… — сквозь зубы процедил комендант, едва сдерживая раздражение.
После этих слов Семёнов, стоявший навытяжку с рассечённой бровью и заплывшим глазом, выпрямился ещё сильнее, едва не хрустнув позвонками. По его перемазанному сажей лицу было видно, что до этой самой секунды служака всерьёз ждал подвоха, выговора или очередной начальственной несправедливости. Но теперь в его взгляде вспыхнула настоящая гордость за выполненное дело.
Когда внимание толпы переключилось на Стрешнева, раздающего отрывистые приказы гвардейцам, я неторопливо подошёл к сержанту вплотную. Естественным образом заслонив этот шаг от глаз офицеров и купцов, я незаметно переправил из своего кармана в его широкую, огрубевшую ладонь несколько увесистых, плотно закрученных стопок золотых фишек.
— Здесь больше тысячи, как и обещал, — тихо проговорил я, слегка сжав его пальцы, чтобы он не дернулся от неожиданности. — Забирай. Вы сегодня сработали как надо. Красавцы, настоящие мужики.
Честный и суровый служака от такой похвалы и неожиданной суммы густо зарделся, а его единственный здоровый глаз блеснул искренней, почти детской благодарностью. Перечить или отказываться он не стал — лишь с уважением кивнул, пряча золото за отворот мундира.
Дальше двор начал постепенно пустеть.
Пока дознаватели заполняли первые протоколы, купцы один за другим раскланивались и уезжали. За полчаса суета улеглась сама собой: чиновники отбыли вслед за комендантом, освобождённых заложников увезли по домам, и предрассветная площадь окончательно опустела.
В итоге около развороченного цеха остались лишь заспанные гвардейцы, заканчивавшие осмотр места преступления, да Семёнов, на коленке подписывавший последние бумаги. Ну и Сизый, разумеется.
— Ну что, куда теперь, братан? — деловито поинтересовался птиц, поправляя крылом растрёпанные перья. — Может, ну его, этого кузнеца? Спать хочется — просто ужас.
Предложение звучало заманчиво, но я лишь мотнул головой. Сон подождёт. Чуйка упорно твердила, что к Гришке нужно идти прямо сейчас. Слишком уж странно подействовала на меня ильичёвская водочка — она не просто пьянила, а словно напрочь сшибала с моей Оценки все ограничения, выдавая много интересной информации. Глупо было бы не воспользоваться моментом.
К тому же, я всерьёз опасался, что наутро я ничерта не вспомню из своих ночных похождений.
Проблема заключалась лишь в том, что Мойша, прекрасно знавший все подворотни Жаровска, уже куда-то технично свалил, а точного адреса кузнеца я не знал.
— Сержант, ты там закончил? — окликнул я Семёнова, как раз откладывавшего в сторону бумаги. — Знаешь, где находится кузня Гришки? Проведёшь?
— Так меня отпустили уже со смены, господин Морн, чего ж не провести-то, — охотно отозвался Семёнов, поправляя сбившийся ремень и похлопывая себя по боку. — Всё равно мне примерно в ту сторону.
Мы неторопливо пошагали по погружённому в предрассветный сон городу. Улицы вымерли, и только сырой туман стелился по булыжной мостовой. Не успели мы пройти и пары улиц, как Семёнов привычным движением полез во внутренний карман измятого мундира и выудил оттуда потёртую плоскую флягу.
— После такой ночки, простите за откровенность, само пламя велело, — прокряхтел он, скручивая резьбовую пробку и с явным наслаждением делая внушительный глоток. Прочистив горло, он с уважением протянул посудину мне: — Будете, господин Морн?
Я не стал отказываться, взял флягу и сделал пару хороших глотков. Горло мгновенно обожгло терпким теплом с ярко выраженной кислинкой ядрёной брусничной настойки на крепчайшем домашнем самогоне — настоящая гвардейская классика для быстрого прогрева костей после долгих ночных дежурств.
Вернув флягу сержанту, я на ходу поймал себя на мысли о том, как удачно всё складывается. У меня ведь всегда водилась одна давняя слабость: я не просто собирал вокруг себя нужных людей, а любил находить скрытые таланты и раскачивать их потенциал по максимуму, давая им то, чего не мог предложить никто другой. И обычный с виду кузнец Гришка, к мастерской которого мы сейчас пробирались, вполне мог оказаться очередным самородком, чьи способности в правильных руках способны выдать невероятный результат.
Мы завернули за очередной поворот, где сырой предрассветный туман становился гуще и уже ощутимо лип к лицу. За пару кварталов до нужного переулка сквозь вымершую тишину до нас наконец донёсся чёткий, ритмичный звук металлического удара. Похоже, кузнец Гришка плевать хотел на общепринятые представления о сне… даже не представляю, сколько жалоб на него приходит.
Сама кузница выглядела ровно так, как и должно выглядеть современное технологичное производство в этом захолустье. Никаких вам сказочных резных фасадов — только строгое, монолитное здание, с массивными створками ворот из темного сплава и четкой геометрией стен.
Выдавала ее только вытяжная система: мощный контур над крышей фонил тусклым густым багровым свечением, показывая, что внутри идет серьезный термический и магический процесс.
Семёнов затормозил прямо перед тяжелой дверью. По его перекошенному лицу было отчётливо видно, что прошлый визит сюда оставил у сержанта исключительно тёплые воспоминания в кавычках.
— Дурью вы какой-то занимаетесь, господин… — вполголоса буркнул он, толкая створку плечом. — Он вас…
— Пошлёт, — с легким вздохом перебил я. — Семёнов, не надо мне каждые пять минут озвучивать этот прогноз. Я уже понял, что там парень с характером.
Внутри ударил в нос привычный густой замес из раскалённого железа, угля и впитавшегося в стены пота. В глубине помещения тускло нагорало оранжевое пятно горна. Мехи стояли без движения, но работа здесь явно не останавливалась.
У наковальни суетился парень лет двадцати, голый по пояс под прожжённым кожаным фартуком. Сложение у него было характерное: правое плечо заметно выше левого от постоянной работы с тяжестью, мокрые волосы липли к лбу, а левое предплечье покрывала россыпь белых шрамов от старой окалины.
Парень вколотил очередной тяжелый удар, привычным движением повернул заготовку длинными клещами, опустил молот еще дважды, и только после этого соизволил поднять на нас глаза.
Увиденное ему явно не понравилось. Парень в дорогом камзоле, живописно заляпанном кровью, сержант гвардии с подбитым глазом и полутораметровая химера в изорванном фраке. Компания, от встречи с которой скорее будешь ждать неприятностей, чем крупных заказов.
— Закрыто, — равнодушно сказал кузнец. — Валите отсюда.
Голос у него звучал сухо и вымотанно до предела. Никакого вызова, никакой грубости или элементарного любопытства к нашей пестрой компании — мы ему попросту мешали работать.
В ответ на эту короткую отповедь Семёнов тут же повернулся ко мне и уставился своим единственным зрячим глазом, молчаливо торжествуя. На его помятой физиономии открытым текстом читалось размашистое «я же вам говорил».
Я лишь ухмыльнулся на немой упрёк сержанта и спокойно шагнул дальше в глубь мастерской.
В прошлой жизни мне регулярно приходилось укрощать подобные экземпляры. Всё их поведение строилось на упрямстве и сквернейшем характере — такие фанатики искренне ненавидят, когда их отрывают от работы. Любой посторонний в мастерской для них становится раздражающим шумом, поэтому с ними бесполезно торговаться или давить статусом. Дворянские титулы и толстые кошельки вызывают у них только глухую злобу.
Подобная броня непробиваема для обычных уговоров, из-за чего единственный ключ к такому «ремесленнику» всегда лежит в плоскости чистого профессионального азарта.
Поэтому, не произнеся больше ни слова, я подошёл к верстаку и с глухим стуком выложил на вытертое дерево тяжелый металлический брусок.
— Твоя работа?
Молот в руке парня замер на самом взлёте, так и не опустившись на наковальню.
В ту же секунду перед глазами привычно выкатилась полупрозрачная плашка Оценки.
«Григорий Пономарев. Ранг: D. Потенциал: не читается. Дар: подчинение металла. Возраст: двадцать лет. Состояние: усталость — 71%, злость — 22%, надежда — 7%. Скрытая информация: за девять лет не довёл до ума ни одного своего изобретения. Последние сутки не ел».
Интересно. Сама по себе способность к подчинению металла у ремесленников встречалась нередко, но меня куда сильнее заинтересовал пунктик о нечитаемом потенциале. Это объясняло, откуда взялся артефакт, из-за которого мы чуть не погибли, но одновременно задавало куда больше вопросов. Перед нами сидел не просто заурядный кузнец с рядовой абилкой, а настоящий самородок, чьи истинные границы система даже не могла толком измерить.
Впрочем, одних только чар для создания такой вещи явно не хватило бы. Тут требовались прямые руки, соображающая голова и, судя по цифрам на плашке, изрядный запас рабочей злости, которую в обществе обычно вежливо называют характером.
— Так что… твоя работа? — повторил я, кивнув на выложенный артефакт.
Гришка медленно опустил тяжелый инструмент на настил, подошёл ближе, на ходу вытирая мокрые ладони о прожжённый фартук, брезгливо взялся за глушитель, повертел его в пальцах и с хрустом поскрёб ногтем по литому боку. А затем… неожиданно отшвырнул брусок в угол, и тот с оглушительным грохотом впечатался в кучу металлолома.
— Хлам, — коротко отрезал он.
Признаться, я настраивался на совсем иной сценарий. Я-то рассчитывал на долгий и торжественный разговор, в котором мне пришлось бы раскрывать местному самородку глаза на всю грандиозность его изобретения. А вместо этого парень просто списал уникальный артефакт, будто речь шла о криво выкованной кочерге или старом бракованном гвозде.
— Поясни, — попросил я. — Потому что эта штука всего пару часов назад напрочь заблокировала моё родовое пламя, земляной резонанс сержанта и телепортацию химеры. Причём одновременно и на всей площади переулка.
— Ну и что? — Гришка пожал плечами и шагнул обратно к наковальне, всем видом демонстрируя крайнюю степень утомления. — Она и должна была всё сбить. Один раз, а потом подохнуть.
— Один раз? — Я не спешил соглашаться с такой трактовкой. — Эта хреновина весь бой сдерживала магию!
— Не-а… — Гришка снял со стены ржавый обрезок железа и начал нервно крутить его в пальцах, явно испытывая потребность заняться хоть чем-то во время беседы. — У меня так и не вышло сработать настоящий блокиратор. И этот артефакт только сбивает чужую магию, а не полностью её блокирует.
— В каком именно смысле сбивает?
— В самом, что ни на есть, прямом, — ответил Гришка. — Внутри этого купола магия вовсе не отключается, она просто начинает отзываться криво, с задержкой и вовсе не с той отдачей, к которой ты привык.
Он говорил быстро и с явной неохотой.
— А дальше в дело вступает обычная психология. Ты понимаешь, что магия не работает, паникуешь и делаешь самый простой вывод, что дальше придётся сражаться без дара. После этого человек либо вообще сдаётся и перестаёт сопротивляться, либо начинает судорожно проверять, работает ли дар. И тратит на эти бесполезные попытки те самые две-три секунды. Как раз то время, за которое противник успевает спокойно подойти и всадить ему нож под рёбра.
— А если всё-таки ударить магией? — спросил я.
— Тогда штука тупо сгорит, — Гришка с глухим стуком бросил ржавый обрезок на верстак. — Я не смог решить главную проблему: материал не держит обратный удар. Когда ты внутри купола пытаешься выдать мощный магический импульс, вся эта сила бьёт по самому артефакту. Внутренние каналы не выдерживают перегрузки, плавятся за долю секунды, и купол сразу схлопывается. Я пытался переделать структуру, менял сплавы, но всё впустую — это тупик. Так что этот хлам действительно ни на что не годен.
Получается, воспользуйся я тогда родовым пламенем в полную силу — и всплеск магии мгновенно выжег бы всю внутреннюю структуру этого артефакта. Купол схлопнулся бы в первую же секунду боя, и нам не пришлось бы рисковать жизнями. Мы сами подарили врагу преимущество, поверив в иллюзию собственной беспомощности.
Хотя, если трезво взглянуть на вещи, Гришка явный перфекционист и слишком суров к своему творению. Артефакт, пусть и одноразовый, всё равно оставался невероятно ценной штукой. В реальном бою пара секунд чужой растерянности и паники гарантированно решают исход стычки. Для любого наёмника подобный «хлам» был бы бесценен. Но сам мастер, похоже, искренне считал его обычным браком, не заслуживающим внимания.
Я медленно перевёл взгляд с некогда перспективного артефакта на самого кузнеца.
— А клинок? — спросил я. — Я же видел твою заготовку. Ты заложил туда структуру, способную удерживать неограниченное количество магических свойств. Чтобы обойти предел вместимости металла и выковать такую вещь, нужен настоящий гений. А ты берёшь работу такого уровня и спокойно отдаёшь её в местном казино за какие-то четыре вшивых золотых? У меня это в голове не укладывается.
Гришка поморщился, будто от зубной боли, и неохотно буркнул:
— Срочно нужен был один редкий сплав для работы. Денег под рукой не оказалось, вот и пришлось временно скинуть заготовку. Ничего с ней не случится, скоплю денег и выкуплю обратно, так что нечего тут трагедию строить.
— И всё же, — я не отступал, ухватившись за главное. — Как тебе вообще удалось обойти предел вместимости? Запитать на одно лезвие столько магических свойств сразу — это же принципиально невозможно.
— Да ничего я не обходил! — раздражённо огрызнулся кузнец, махнув рукой. — Всё там весьма условно. Общий магический объём клинка жёстко ограничен обычным пределом металла. Он не резиновый.
Он упёрся сухими кулаками в верстак и наклонился вперёд:
— Свойства просто делят этот объём между собой, — пояснил Гришка, суховато и без всяких прикрас. — Либо одно-единственное магическое свойство работает в полную силу, как положено, либо твои десять наложенных чар едва теплятся, выдавая десятую часть от своих возможностей. Хочешь поджечь клинок и одновременно пустить по нему молнию с заморозкой? Пожалуйста. Только получишь жалкую искру, лёгкий сквозняк и пар изо рта. Это такой же сырой брак, над которым ещё работать и работать, а не готовое оружие.
В голове, и без того тяжёлой от выпитого, на мгновение стало совсем скверно. Я-то уже успел поверить, что нашёл для себя идеальное оружие, а тут меня с размаху обломали. Досадно…
Я молча переварил услышанное и снова посмотрел на кузнеца.
— Кто ты вообще такой? — тихо проговорил я. — Ты делаешь вещи, которых в природе существовать не может. И всё равно называешь их обычным браком.
— Никто, — отрезал Гришка и с глухим стуком взялся за молот, всем своим видом показывая, что тема закрыта и продолжать разговор он не намерен.
Я не торопясь прошёл дальше вглубь мастерской, туда, где под слоем угольной пыли и въевшейся ржавчины громоздилась ещё добрая дюжина непонятных мне вещей, брошенных на полпути.
Кованая решётка для горна осталась недоделанной с одного края, будто мастер бросил работу на полуслове. Рядом лежал хитрый пружинный механизм с открытым нутром, по форме похожий на замок, но оценивать его качество я бы не взялся. Чуть поодаль лежала еще одна серая литая штука, похожая на давешний глушитель, только на вид тоньше и аккуратнее. И так по всей мастерской располагался с десяток подобных кусков металлолома.
— Это всё твоё? — спросил я, поворачиваясь к Гришке.
— Ну моё, — буркнул Гришка. Он подошёл к неоконченной решётке для горна и ткнул в неё пальцем. — Тут я хотел выковать решётку такой формы, чтобы горн не остывал сам по себе и не жрал уголь вёдрами. И вроде месяц назад придумал толковую штуку. Несколько раз перековывал прутья, чтобы жар внутри закольцовывался, а они всё равно прогорали и плавились в одном и том же месте. Чистый металл такую температуру тупо не держит. В общем, ничерта не вышло.
— А эта штуковина? — я кивнул на металлическую коробочку с пружинами.
— Секретный замок, — Гришка взял железяку в руки, попытался вернуть на место выступающую деталь, но внутри всё с сухим треском заклинило. Он с досадой швырнул её обратно в угольную пыль. — Хотел сделать механизм, который блокируется при попытке любого взлома. Причём, без использования магических чар. По задумке пластины должны сами перекрывать доступ при чужом нажатии. Три дня бился, а пластины всё равно закусывает от трения на третьем обороте.
Он резко отвернулся к горну и сдулся, как проколотый мех, окончательно закрываясь в привычной защитной усталости.
— Не работает там ничего. Забей.
Вот теперь картина сложилась полностью.
Дело было не в отсутствии таланта, потому что Гришка замахивался на вещи, которые в Империи никто даже не пробовал делать. Нет. Просто он раз за разом загорался сумасшедшей идеей и с азартом брался за работу. Но как только задумка упиралась в, казалось бы, непреодолимые трудности, весь его пыл моментально угасал и у Гришки опускались руки.
Так что после пары неудачных попыток он психовал, объявлял вещь бесполезным браком и с досадой бросал её в самый дальний угол мастерской. Ему банально не хватало терпения сидеть неделями, месяцами или даже годами над одним и тем же механизмом, доводя каждую мелкую деталь до идеала. Было куда проще сбежать к новой яркой фантазии, чем честно признать самому себе, что любой рабочий результат требует долгого, скучного и нудного труда.
Я обвёл взглядом мастерскую ещё раз, уже совершенно другими глазами. И чем дольше я смотрел на эти брошенные железяки, тем чётче понимал одну простую и очевидную вещь.
Гришке было банально тошно делать обычные, серые вещи, которые тысячами клепали остальные кузнецы в городе. Ему было скучно идти по затоптанной колее, поэтому он искал принципиально новые ходы и замахивался на гениальные задачи, от которых у нормальных мастеров волосы встали бы дыбом. Но каждый раз парень упирался в одну и ту же собственную стену.
— Зачем ты вообще за них берёшься, если в итоге бросаешь всё на полпути? — спросил я напрямик.
— Потому что мне тошно мастерить обычные вещи! — раздраженно ответил Гришка. — Да и тут… Мне приходит идея, я загораюсь, начинаю делать, но ничего в итоге не работает так, как изначально задумывалось!
— И ты просто выкидываешь её в угол.
— А что мне, всю жизнь над одним изобретением сидеть? — огрызнулся он, резко отворачиваясь к горну и хватаясь за щипцы.
Я сделал шаг в его сторону.
— Твоя проблема вовсе не в том, что твои идеи не работают, Гриш. А в том, что ты бросаешь их в ту самую секунду, когда заканчивается первый азарт и начинается обычная нудная работа. У тебя таланта выше крыши, но абсолютно нет терпения. Ты хочешь, чтобы гениальная вещь получалась с первого раза, а когда металл начинает упрямиться и требовать долгой доводки, мгновенно психуешь и бежишь придумывать следующую игрушку.
— А толку сидеть и долбиться лбом в то, что заклинило? — буркнул он, не поворачивая головы.
— Толк в том, что заклинивший механизм надо брать и тупо доводить до ума, а не сбегать от него, — ответил я, не спуская с него глаз. — У тебя здесь вся мастерская завалена гениальными вещами, которые не работают ровно по одной причине. Ты сам не захотел просидеть над ними ещё некоторое время, чтобы заставить их работать.
В кузне воцарилась тяжелая тишина, разбавляемая только тихим потрескиванием углей в глубоком чреве горна.
Гришка замер, и тяжелые щипцы в его пальцах ослабли, отчего железо со звонким стуком опустилось на край наковальни. А когда он поднял голову, его взгляд изменился. Исчезли колючая агрессия и та глухая, въевшаяся усталость, с которой битые жизнью ремесленники встречают чужаков.
В этот момент тишину мастерской бесцеремонно нарушил Сизый, который явно заскучал от умных разговоров и решил проявить исследовательский интерес. Он с глубоким видом знатока нагнулся над пыльным верстаком, взял в руки какую-то хитроумную заготовку из двух соединенных шестерен и попытался с умным лицом крутануть деталь.
Механику тут же заклинило, но вместо того чтобы отложить деталь, Сизый рванул её сильнее и зацепил локтем тяжелый кузнечный молот. Железо с грохотом повалилось на пол, сшибая по пути ведро с кузнечным шлаком и какую-то медную посуду, которая с оглушительным звоном покатилась по доскам.
Когда эхо наконец утихло, Сизый так и остался стоять на месте с зажатой в кулаке железкой, виновато втянув голову в плечи.
Мы с Гришкой одновременно повернулись на шум. Наш молчаливый, сухой взгляд оказался настолько тяжелым, что Сизый без единого звука аккуратно положил заготовку обратно на верстак и боком отступил назад, скрываясь в тени возле двери.
Я перевел дыхание и вернулся к делу.
— Меня зовут Артём Морн, — сказал я прямо. — Слышал, небось?
Гришка заметно дёрнулся. Плечи его напряглись, а пальцы снова нервно царапнули засаленный фартук. Имя он явно знал, и ассоциации с ним в Империи ходили специфические.
— Ну… есть немного, — буркнул он, снова уходя в защиту.
— Значит, ты понимаешь мой подход. Я всегда довожу дело до ума, за что бы ни взялся. Тебе этого, к сожалению, пока не дано.
В глазах кузнеца на секунду блеснула детская, наивная надежда.
— Ты знаешь какой секрет? — тихо спросил он.
Опять эта вечная попытка найти легкую разгадку, волшебное слово или тайну, которая разом решит все проблемы без нудного труда.
— Нет у меня никаких секретов, — отрезал я. — Но я могу научить тебя тупо завершать начатое. Более того, я дам тебе отдельную кузню в Сечи. Тебе больше не придется горбатиться по ночам только потому, что днём хозяин мастерской запрещает переводить металл на эксперименты. Дам неограниченное финансирование, материалы и толпу толковых подмастерьев для черновой работы.
Гришка смотрел на меня, но взгляд его потерял фокус и сместился куда-то в темноту угла, к пыльным заготовкам на бревенчатой стене. Он молчал, переваривая услышанное. Вся его привычная защита рушилась: ему только что предложили всё, о чём он тайком мечтал, работая по ночам в чужой мастерской. И по тому, как тяжело выровнялось его дыхание, я понял, что парень готов сорваться прямо сейчас.
А потом Гришка тяжело вздохнул. В этом звуке не было упрямства, одна сплошная горечь человека, которому только что показали дверь на свободу, а он знает, что не сможет в неё войти. Как бы сильно ему этого не хотелось.
— Не могу я уехать… — вытравил он из себя, глядя куда-то в пол.
— Почему?
— Я должен пятьдесят тысяч золотых.
Сизый закашлялся, Семёнов выматерился и вышел на улицу, а я на секунду даже протрезвел. Чтобы понимать масштаб этого бреда: два моих баронства со всеми их деревнями, полями и торговыми пошлинами не приносили столько даже за чистый календарный год. А тут сидит чумазый кузнец-самоучка в дырявом фартуке и на голубом глазу озвучивает цифру, на которую можно спокойно купить лучшие артефакты Империи.
Иными словами — я знатно так охренел.
Но всё же первое порывистое желание крутануть пальцем у виска и послать дурака к черту пришлось подавить. Я перевел дыхание и заставил себя включить холодную голову, потому что в сказки про космические долги у нищих кузнецов мне почему-то не верилось.
Огромная цифра пугает только до тех пор, пока ты видишь её целиком и не пытаешься разобрать на части. А за такими страшными суммами почти всегда стоят раздутые проценты и банальный расчёт на то, что парень испугается и покорно потащит эту удавку на шее до конца жизни.
Я оперся спиной о край верстака, не спеша откупорил флягу и с откровенным сомнением оглядел всю эту нищую, заваленную ржавым браком кузню. Потом снова перевёл взгляд на Гришку.
— И кому же ты умудрился так задолжать? — спросил я ровным голосом, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Так увлёкся своей работой, что разнёс случайно половину городского квартала? Давай, выкладывай по пунктам, что тут у вас произошло.
— Это отцовский долг… — вытравил он из себя коротко, уставившись себе под ноги, будто одно это словосочетание всё автоматически объясняло и снимало любые дальнейшие вопросы.
— Подробнее, — отрезал я, даже не думая спускать это на тормозах.
Гришка заговорил неохотно, цедя слова сквозь зубы.
Отец его, как выяснилось, был из той же породы непризнанных гениев, только отличался куда более злым и упрямым нравом. Он горбатился на одну крупную столичную шишку, которая держала мастера при себе, регулярно снабжала редкими материалами, заваливала сложнейшими заказами и, судя по всему, знала истинную цену его таланту куда лучше, чем сам старик.
Только вот закончилось всё паршиво. Очередная задумка отца пошла не так, и от случайной искры на воздух взлетело целое хранилище с готовыми артефактами хозяина. Сам мастер сгорел на месте, а весь этот колоссальный ущерб столичная шишка аккуратно и без лишнего шума повесила на его осиротевшую семью.
— Кто считал ущерб? — спросил я, отставляя флягу.
— Хозяин, — свинцовым голосом откликнулся Гришка.
— Кто проверял его цифры?
— Никто. Мне тогда всего одиннадцать лет было.
— Опись сгоревшего вообще была?
— Была какая-то бумага с печатями. Я её один раз видел, да и то мельком.
— Отец отвечал по договору за сохранность чужого склада?
— Не знаю, — Гришка нервно сжал кулаки. — Нам просто сказали, что отвечал.
— Сколько он получал за свою работу?
Гришка задумчиво качнул головой, вспоминая прошлое.
— На жизнь хватало. Отец получал хорошие деньги, хозяин его не обижал и материалами заваливал по первой просьбе.
— Тогда объясни мне одну простую вещь, — сказал я, снижая голос до сухого, ровного шепота.
В такие моменты кричать или паясничать бессмысленно, потому что суровая прагматичная логика любит тишину.
— Любой мастер, который работает с опасной магией и редкими артефактами, рано или поздно что-то взрывает. Это естественный рабочий риск, и любой богатый заказчик заранее закладывает эти убытки в стоимость предприятия. Кто в трезвом уме повесит всю ответственность за случайный взрыв на самого ремесленника? А главное, какой делец станет требовать астрономические пятьдесят тысяч с парня, который физически не сможет их вернуть даже за три жизни?
Гришка молчал. Ответить ему было нечего, да я и не ждал от него ответа. Вопрос был риторическим, а в моей голове вся эта грязная комбинация уже сложилась в идеальную картину.
Хозяин просто потерял первоклассного мастера и тут же нашёл ему бесплатно подвернувшуюся замену в лице его талантливого сына. Зачем платить человеку хорошие деньги, когда можно выдумать неподъёмный долг, повесить его на мальчишку и заставить того горбатиться задарма до самой старости, да ещё и на почве чувства вины перед памятью отца.
— И как ты вообще собираешься жить дальше, если убежать нельзя, а выплатить эту сумму физически невозможно? — спросил я, разглядывая его хмурое лицо.
— А я и не пытался сбежать, — Гришка тяжело опустил взгляд и снова сжал в ладони массивную рукоять молота. — Какой смысл дергаться, если результат известен заранее?
Вместо долгих объяснений он медленно поднял правую руку и повернул её тыльной стороной ко мне. На коже просматривался сложный серебристый узор, привычная татуировка магов-кузнецов, но прямо поверх этой тонкой работы кустарно выжгли сторонний рисунок. В центр металлической вязи был вбит угловатый ромб, внутри которого чётко просматривался стилизованный слепой зрачок.
— На тебе печать, — проговорил я, рассматривая татуировку.
— Да… — глухо отозвался он, опустив плечи. — Ставится через городской магистрат по долговому праву. Всё по закону, стоит кучу денег, а дрянь эта висит десятилетиями и не требует никакой подпитки. Снять её может только тот маг, который её ставил, ну или сам хозяин векселя, если с ним полностью расплатиться.
Тут из густой тени за моей спиной нерасторопно вынырнул Сизый. Он сощурил один глаз, вытянул шею и в упор уставился на тёмный рисунок на Гришкиной кисти, после чего досадно причмокнул языком.
— «Зрачок хозяина», — негромко прохрипел Сизый, ткнув корявым пальцем в сторону клейма. — Старая гильдейская дрянь для беглых рабов. Владелец долга чувствует натяжение этой нити сразу же, как только ты отходишь от своего дома или места работы дальше определённого расстояния. Более того, он показывает точное направление, по которому ты сбежал, да ещё и приносит невыносимую боль долговому рабу.
Гришка хмуро молчал, всем своим видом подтверждая слова Сизого, а потом безнадёжно опустил руку.
— А кто владелец долга?
— Князь Волков, — сказал Гришка, вытирая руки о дырявый фартук, будто эта фамилия была самым обычным словом. — Из столицы. Он, говорят, как раз сейчас у нас в городе, на торги приехал. Со своей дочкой.
Я не удержался и коротко усмехнулся. Судьба явно обладала паршивым чувством юмора и с каким-то маньячным упрямством продолжала сводить меня с этой семейкой.
Князь Волков. Один из глав Великих Домов. Бывший муж погибшей Розы и родной отец Алисы, моей бывшей невесты. В который раз приходилось убеждаться, что весь этот огромный мир на поверку оказывается всего лишь тесной деревней, где все так или иначе толкаются локтями на одном пятачке.
Впрочем, внешне я никак не выдал своего удивления.
— Если я улажу вопрос с этим долгом, ты поедешь в Сечь? — спросил я прямо, откинувшись спиной на край верстака.
Глаза у парня моментально зажглись живым, почти отчаянным огнем, но уже через секунду по лицу проскочила тень глубокого, въевшегося в кости сомнения.
— Если вы собираетесь просто перекупить мой долг у Волкова, то лучше не надо, — хмуро проговорил он, сжав губы. — Не вижу никакого смысла менять одного хозяина на другого. С ним хотя бы всё предельно понятно: сиди в мастерской, работай, выдавай артефакты, и тебя не тронут. А чего ожидать от вас, я, если честно, вообще не знаю.
— Я не собираюсь выкупать твой долг. И мне не нужна от тебя рабская покорность. Мне нужно только одно: чтобы ты перестал страдать херней и превратился в настоящего мастера, чьё имя прогремит на всю Империю. Мне нужен человек с таким потенциалом.
Пока мы говорили, боковым зрением я уловил подозрительные телодвижения за нашей спиной. Сизый времени даром не терял. За время нашего короткого диалога этот пернатый пройдоха успел обойти мастерскую по периметру уже раза два, с въедливым любопытством наглого таможенника ощупывая каждый запыленный угол.
— Клещи положи, — бросил Гришка ему в спину ровным голосом, даже не поднимая головы от стола.
Голубь моментально замер с самым невинным и оскорбленным выражением, на какое только способна птичья морда.
— И напильник тоже, — добавил я после короткой, звенящей паузы.
Сизый тяжко, со смыслом вздохнул и нехотя выложил инструмент обратно на деревянный верстак, всем своим видом демонстрируя, как сильно его ранит подобное недоверие.
— И вон тот моток медной проволоки тебе вообще нафиг не нужен, — возмутился Гришка.
С внимательностью у парня был полный порядок.
— Ну так что думаешь? — я вытащил из кармана флягу и протянул ему. — Ты со мной?
Гришка несколько секунд молча разглядывал потемневшее серебро фляги, потом решительно кивнул, выхватил её у меня из рук и приложился долгим, основательным глотком.
Быстро опустевшая фляга его, впрочем, не устроила: не говоря ни слова, он отошёл в дальний угол мастерской, подальше от жара горна, порылся в сундуке и вытащил оттуда собственный кувшин.
Дальше мы просидели в кузне ещё добрый час, и разговор окончательно пошёл без тормозов. Сизый умостился на перевёрнутом ведре и в деталях объяснял сержанту, как правильно заходить со спины в узком переулке. Сержант, полностью отмякший от алкоголя и усталости, медленно кивал и раз за разом пытался накормить птицу сушёной рыбой.
Под конец сержант на полном серьёзе заявил, что Сизый сегодня спас ему шкуру. Пернатый в ответ буркнул, что сержант — мужик нормальный, хоть и в мундире. На этой почве они и решили побрататься.
— Тут на соседней улице дед один живёт, — подал голос Гришка, вытирая губы засаленным рукавом. — Из совсем старых мастеров. Набьёт нам парный магический узор за десяток золотых монет и остатки этого пойла. Он этот ритуал знает ещё с тех времён, когда Жаровск был небольшим городишкой.
Идея зашла на ура, и мы вывалились из кузни на улицу. На дворе стояло около семи утра. Город уже давно проснулся и вовсю гудел: по улицам с грохотом беспорядочно передвигались телеги водовозов, торговцы вовсю раскладывали товар на лотках, а к рынку тянулись вереницы работяг.
Наша компания смотрелась среди этого утреннего оживления как десант из сумасшедшего дома. Пьяный в дым сержант в расстёгнутом мундире, качающийся Гришка с кузнечным молотом за поясом, я с флягой и голубь, который на всю улицу орал что-то невнятное, подражая гвардейским командам. Прохожие вжимались в стены, а лоточники судорожно оттягивали свои лотки в подворотни, от греха подальше.
До дедовского дома мы дошли спустя минут десять. Гришка не стал церемониться и разбудил старика дробным стуком кулака прямо в закрытые ставни полуподвала.
Дед вылез на порог с тяжелой кочергой в руках, злой как чёрт, покрывая бранью весь наш род до седьмого колена за то, что его подняли в такую рань. Но когда перед его носом звякнули десять золотых монет и выросла бутыль с остатками кузнечного пойла, старик моментально сменил гнев на милость и пригласил дорогих гостей в дом.
Внутри воняло воском, жжёной костью и сушёной полынью, но под этим слоем запахов отчётливо ощущался сухой, озоновый треск застоявшейся магии. Лишних вопросов дед задавать не стал — видать, за свою долгую жизнь и не такое видал. Он молча смахнул со стола какой-то хлам, достал из кованого сундучка костяные иглы и глиняную плошку.
Вместо обычной туши старик полоснул себя по ладони широким ножом, сцедил пару капель собственной крови в раствор, бросил туда щепотку серебряной стружки и коротко прошептал заклятие. Замешанная краска мгновенно вспыхнула изнутри глухим синим светом и зашипела, отдавая густым железистым паром.
Набивал он не стандартные гильдейские геометрические знаки, а древний, хулиганский по своей сути ритуал. На предплечье у сержанта, а также прямо на коже под перьями Сизого вырисовывался дикий, но чёткий парный портрет: они обнимаются за плечи, а пернатый пройдоха по центру щёлкает клювом и с самой наглой рожей демонстрирует вытянутый вверх большой палец.
Я стоял у стены и молча наблюдал за этим цирком со стороны, так как не собирался впрягаться в пьяные ритуалы и набивать себе на шкуру всякий хлам. Но при этом сам процесс показался мне очень любопытным.
Каждый удар костяной иглы отзывался не обычным уколом, а сухим колючим разрядом. Магия вжигалась прямо в плоть вместе с кровью и серебром, моментально вышибая из сидевших на столе всю хмельную дурь.
Сизый во время процедуры дергался, но держался: сидел выпятив грудь колесом, изо всех сил впивался когтями в край дубового стола и только хрипло шипел, когда дед вбивал светившуюся тушь ему под перья. Сержант сидел напротив и сжимал зубы так, что желваки ходили ходуном и трещали эмалью, но тоже не издал ни единого звука — изо всех сил держал фасон перед птицей.
Дед отложил костяную иглу, смахнул со лба пот засаленным рукавом и коротко выдохнул. В этот же миг свежая татуировка на коже сержанта и под перьями Сизого натянулась, налилась густым серебряным светом и вспыхнула тугим, пульсирующим контуром. Магия заклинания прошла сквозь кожу, скрепив этих двоих глухой печатью братания. В ту же секунду старик, даже не глядя на нас, молча сгреб со стола десять золотых монет, забрал кувшин с остатками пойла и ушел к себе в каморку, захлопнув деревянную дверь.
Из душного полуподвала мы вывалились прямо под яркое утреннее солнце. Жаровск уже окончательно проснулся, так что наша компания из троих помятых мужиков и ошалевшей птицы привлекала слишком много ненужного внимания.
Поэтому возле развилки у центральной площади мы решили попрощаться. Сержант, чуть качаясь и потирая саднящее плечо, побрел в сторону казарм — отсыпаться перед нарядом, а Гришка коротко кивнул мне и пошагал обратно в кузню.
Мы же отправились в «Серебряный молот».
В таверне стояла глухая утренняя тишина. Едва мы ввалились на свой этаж, Сизый умчался вперёд по тёмному коридору, но тут же затормозил и возмущённо выругался.
Дело в том, что из четырёх номеров на этаже нормальная дверь осталась только на нашем. В остальных трёх проёмах сияли пустые дыры, откуда разило перегаром и разносился тяжелый, богатырский храп заезжих мужиков.
Загадка…, но сейчас, если честно, мне было плевать на причину произошедшего.
Я подошёл вплотную, прислонился лбом к прохладному дубовому косяку и тихо постучал. Замок щёлкнул далеко не сразу. Внутри долго слышалась сонная возня, глухое шарканье босых ног по доскам, и только потом ключ со скрипом повернулся в скважине.
Дверь приоткрылась, и я на секунду замер. Мира стояла на пороге совершенно голая, сонная и растрепанная, протирая глаза кулаком. Свет из коридора скользнул по поджарому животу, очертил крутой изгиб бедер и небольшую грудь с натянувшимися от ночного прохладного сквозняка сосками. Она даже не подумала прикрыться — просто смотрела на меня туманным ото сна взглядом и пыталась понять, чего я её разбудил.
Тем временем Сизый влетел в номер, на ходу тормозя лапами по доскам, но тут же испуганно ойкнул и замер. Он запнулся об собственный хвост, потерял равновесие и с глухим стуком вписался носом в паркет прямо у моих ног. Не пытаясь подняться или хотя бы оторвать голову от пола, пернатый тяжело вздохнул, перекатился на бок и моментально отключился, оглушительно захрапев на всю комнату.
— А ты чего разделась? — спокойно спросил я, закрывая за собой дверь и сбрасывая тяжелую куртку прямо на лавку у входа.
— Жарко, — затяжно зевая, протянула Мира.
Она не стала судорожно прикрываться или прятать глаза. Вместо этого химера неторопливо потянулась всем телом, прогибаясь в пояснице с чисто кошачьей грацией. От этого движения упругие груди приподнялись, а тугие соски от ночного сквозняка натянулись ещё сильнее, превратившись в твердые горошины. Багровый отсвет печи сочно скользнул по плоскому, подтянутому животу, обрисовал крутые, налитые бедра и затерялся где-то в аппетитной ложбинке между ягодицами. От этой картины, пропитанной дикой и естественной грацией, внизу живота мгновенно натянулась тяжелая, горячая струна, а штаны стали ощутимо теснее.
— Когда химерам жарко, мы спим голышом, — добавила она, лукаво поглядывая на меня из-под спутавшихся волос. — Чего замер-то? Как погуляли?
Внутри номера стоял густой, почти осязаемый полумрак, насквозь пропитанный женским теплом, запахом распаренной кожи и легким хмельным ароматом. Единственным источником света оставался магический ночник на тумбочке. Его мутное, густое алое свечение не заливало комнату целиком, а лениво облизывало темноту, выхватывая из тени самые сочные, откровенные детали и подсвечивая их мягким, глубоким багрянцем.
С трудом переведя дыхание, я повернул голову в сторону кровати — и тут же проглотил тяжелый, сухой ком.
Вика лежала на боку, полностью сбросив одеяло на пол, и тоже была полностью обнажена. Густой красный свет ночника жадно гладил её бархатистую, чуть влажную кожу, медленно стекал по изящному изгибу шеи и обрисовывал пышную, невероятно аппетитную грудь, которая тяжелой волной приподнималась в такт неравномерному дыханию. Тёмные соски налились от жара, а тонкая линия талии резко взрывалась круглой, спелой линией бёдер, уходящей в глубокую, манящую тень между плотно сжатыми ногами. Спала она тяжело, чуть приоткрыв губы, и одна влажная прядь темных волос прилипла к глубокой ложбинке между грудей, куда невольно затягивало весь взгляд.
Две абсолютно разные, обнаженные бабы в одной комнате, алое мерцание магии и спёртый женский жар выбивали последние мысли о суровой реальности. Кровь с глухим стуком ударила в виски и устремилась прямо в пах, превращая тугую тягу в настоящую стояковую боль, но я лишь сжал челюсти и заставил себя удержать лицо.
— А она чего голая? — выдохнул я, чувствуя, как хмель, усталость и резкий прилив крови к паху устраивают в голове настоящий кавардак.
— Понятия не имею, — пожала плечами Мира, совершенно не смущаясь своей наготы. Она подошла к стулу у стены, присела на край и неторопливо поправила сушащееся платье. Алый свет ночника тут же скользнул по её тонкой талии, выхватил мягкую линию бедер и заиграл на гладкой коже. — Наверное, тоже жарко было…
Вика на кровати тихо застонала во сне, медленно потянулась всем телом и неторопливо перевернулась на живот. Одеяло окончательно сползло на пол, открывая под алый свет ночника всю её сплошную, ничем не прикрытую наготу. Она чуть подогнула одну ногу в колене и как будто специально, с пьяной бессознательной грацией, отставила и выпятила вверх круглую, спелую попку.
«Твою же мать…» — мысленно выдохнул я, чувствуя, как кровь в висках застучала с удвоенной силой, а в паху окончательно всё одеревенело.
Удержаться на грани становилось настоящей пыткой. Я на секунду зажмурился, сжал челюсти так, что зубы хрустнули, и сделал глубокий, медленный вдох, с трудом выравнивая сбитое дыхание. Заставив себя отключить мозги и не разглядывать этот соблазнительный пейзаж, я шагнул к кровати, поднял с пола тяжёлое одеяло и одним уверенным движением накрыл Вику по самые плечи, спрятав весь этот эротический соблазн от греха подальше.
Мира, внимательно следившая за каждым моим движением, чуть прищурилась, и на её губах промелькнула едва заметная, хищная ухмылка.
— Если тебе совсем тяжело, — неторопливо произнесла она, даже не думая прикрывать свою обнаженную грудь, — я знаю способы, как удовлетворить любого мужчину. Быстро и без лишней возни.
Я коротко хмыкнул, переведя на неё холодный, спокойный взгляд.
— Я в порядке, — отрезал я без тени колебания. — Давай спать. А с утра я расскажу, чего мы там ночью натворили.
Мира лишь равнодушно пожала плечами, мол, как знаешь, подошла к кровати и скользнула под одеяло с другого края.
Я взял со стола огрызок карандаша, нашёл чистый обрывок бумаги и быстро набросал пару коротких строчек — суть того, что нужно сделать сразу после пробуждения, пока свежая память не размылась окончательно.
Затем свернул бумажку в плотную трубку, сдёрнул правый сапог и запихнул её глубоко в голенище. После чего сделал два шага к столу и с глухим стуком водрузил этот пыльный сапог прямо по центру дубовой столешницы. Поставить его в самое очевидное место, чтобы утром он первым делом мозолил глаза и намертво привлёк внимание — идея казалась идеальной.
Сдёрнув второй сапог и оставшись прямо в одежде — на всякий случай, чтобы лишний раз не искушать судьбу, — я наконец улёгся посередине, строго между девушками, и тяжело уткнулся затылком в жёсткую подушку.
— Дышать не забывай, — негромко мурлыкнула Мира уже из темноты, — говорят, вам, мужчинам, это помогает успокоиться…
Потолочная балка расплывалась перед глазами, а мысли уже плыли сами по себе — так бывает за секунду до того, как бесповоротно проваливаешься в сон. Я прогонял прошедшую ночь задом наперёд, как сухой отчёт, который никто, кроме меня, всё равно не потребует: приглашения, ложа коменданта, вексель, глушитель, кузнец, брошенные по углам чужие гениальные идеи, пятьдесят тысяч, печать, владелец долга…
Волков.
Я открыл глаза в темноте.
Отец Алисы.
Человек, который держит на привязи единственного мастера, способного сковать мне клинок под истинное пламя, — отец моей бывшей невесты. И он сейчас в этом городе.
С дочерью.
Я отчётливо понимал, что мне нужно срочно продумать план действий.
Но вместо этого провалился в темноту…
Поделится в соц.сетях
