Император Пограничья 31
Аннотация
Создавать Империи — это как кататься на велосипеде.
Трудно только в первый раз.
Пускай я возродился в теле боярина-изгоя, спасшегося от виселицы
Дайте мне банду оборванцев и я сделаю из них непобедимый клан!
Дайте мне захолустный хутор, и я слеплю из него твердыню!
Дайте мне боярышню-магичку и…
Её тоже найдётся, куда в хозяйстве пристроить.
Но нужно спешить.
Ведь твари, с которыми я воевал в своём мире, проникли и в этот.
И только я знаю, как выиграть войну с ними.
Авторы: Евгений Астахов, Саша Токсик
Цикл: Император Пограничья
Предыдущие книги этой серии:
Император Пограничья 30
Император Пограничья 29
Император Пограничья 28
Император Пограничья 27
Император Пограничья 26
Император Пограничья 25
Трудно только в первый раз.
Пускай я возродился в теле боярина-изгоя, спасшегося от виселицы
Дайте мне банду оборванцев и я сделаю из них непобедимый клан!
Дайте мне захолустный хутор, и я слеплю из него твердыню!
Дайте мне боярышню-магичку и…
Её тоже найдётся, куда в хозяйстве пристроить.
Но нужно спешить.
Ведь твари, с которыми я воевал в своём мире, проникли и в этот.
И только я знаю, как выиграть войну с ними.
Авторы: Евгений Астахов, Саша Токсик
Цикл: Император Пограничья
Предыдущие книги этой серии:
Император Пограничья 30
Император Пограничья 29
Император Пограничья 28
Император Пограничья 27
Император Пограничья 26
Император Пограничья 25
Глава 2
Через два дня мы сидели в Котове, в доме воеводы, и из окна был виден весь пылающий промысел.
Восемнадцатая скважина горела десятый месяц. Огонь стоял над ней ровным столбом метров в сорок, не колеблясь даже на ветру, а над столбом висел чёрный хвост, уходивший на юго-восток до самого горизонта. Факел было слышно и здесь, за два километра: он не грохотал и не трещал, а ровно гудел на одной низкой ноте, от которой дребезжало стекло в раме. Жители давно к нему привыкли. Мы с Гагариным-старшим поглядывали в окно всё время, пока говорили.
Воевода Ртищев сидел напротив нас в добротном пиджаке, знавшем лучшие времена, сутулясь и по-школьному держа руки на столе перед собой. Шнурок с городской печатью уходил у него под ворот рубахи, превращая делового человека в какого-то паломника с ладанкой. За семь лет ему не доводилось сидеть за одним столом ни с одним из князей, кто безуспешно судился за его промысел, а сегодня он оказался сразу перед двумя князьями, решавшими судьбу слободы.
Условия мы ставили вдвоём. Первым заговорил Александр Поликарпович, сухо и по пунктам.
— Слобода Котово входит в состав Саратовского княжества, Тихон Кузьмич. Воеводой в ней остаётесь вы.
— Коробковское месторождение делится пополам между Саратовом и Угрюмом, — продолжил я. — Добычу возобновляем совместно. Тушение пожара и восстановление скважин я беру на себя.
Воевода торговался неумело и упорно: просил сохранения выборного схода, доли слободы в добыче, письменных гарантий жителям и должности для сына. Каждый раз, выдвигая очередное условие, он смотрел то на одного из нас, то на другого, проверяя, не сказал ли лишнего. Ртищев торопился, словно боялся, что нас отвлекут и разговор закончится.
Кое в чём мы уступили сразу, потому что это ничего нам не стоило. Когда он заговорил о сходе, я его остановил.
— Сход обсудим отдельно, Тихон Кузьмич. Сначала закончим с остальным.
Тогда Александр Поликарпович выложил на стол выписку.
— Прежде чем мы пойдём дальше, я хочу, чтобы вы оба выслушали одну вещь, — предупредил он. — Второй день мои чиновники разбирают царицынскую бухгалтерию. Вот выписка за сентябрь прошлого года: статья «работы на промысле», восемнадцать тысяч рублей задатка некоему подрядчику Кулешову. Подрядчика Кулешова не существует. Его нет ни в книгах Царицына, ни в податных росписях, ни в одном подряде за десять лет.
— Такая строка найдётся в бухгалтерии любого княжества, — со смешком заметил я.
Несуществующие люди проявляли в казённых книгах удивительную деловую активность: вовремя получали деньги и никогда не приходили жаловаться на плохо составленную смету или просрочку в оплате.
— Найдётся, — согласился он спокойно. — Я и не утверждаю, что она что-нибудь доказывает сама по себе, но посудите сами. Есть и вторая запись. Тому же Кулешову заплатили ещё раз, в октябре, когда промысел уже горел и никаких работ на нём не велось. Оба ордера прошли мимо казначея, и подписаны они не приказчиком, как все прочие ордера на расходы такого размера, а лично Демьяном Саввичем. Для Палаты это, быть может, и не доказательство, но мне достаточно.
Ртищев поверил. Его рот перекосило от осознания, что во всех бедах его слободы виноват покойный князь Хованский.
Положив ладони на стол, он некоторое время смотрел в стену.
— У меня есть один человек…
Заговорил он торопливо, боясь передумать.
— Его зовут Ефим Дроздов. Он буровик. Одиннадцать лет отработал здесь, на этом самом промысле, и знает его досконально. Три года назад мастер уволил его по ложному обвинению и выдал волчий билет. Некая пришлая ватага наёмников взяла его проводником: он показывал им промысел и получил за это свою долю. Ефим уцелел той ночью и через несколько дней сам вернулся ко мне с ожогами, потому что идти ему было некуда. Десятый месяц он живёт у меня в комнатушке и не выходит на улицу.
— Почему вы его прячете? — спросил Гагарин.
— Я понял за один вечер три вещи, Ваша Светлость: такие заказы отдаёт не приказчик, а князь; другого доказательства этому нет и не будет; если в слободе узнают, кто он, его разорвут в тот же час, и вместе с ним пропадёт всё остальное. Две цели у меня были: сохранить и улику, и живого человека. Его признание я планировал использовать, только не придумал как и не знал против кого.
Буровика привели в комнату. Это был мужик лет сорока пяти, широкий в плечах и наполовину лысый: волосы у него сгорели и отросли пятнами. Правую сторону лица стянул розовый рубец, а ухо обгорело до хряща. Стоял он у двери и садиться отказался.
— Приказал мне это Кирьян, их старшой, — глухо признался Ефим. — Сказал надо покорёжить фонтанную арматуру, остановить добычу на пару месяцев. Кто ему платил, я не видел: деньги брал он, а свою долю я получил из его рук. Имени нанимателя он не называл, а такого человека лишний раз не расспрашивают, коли жизнь дорога.
— Расскажи про ту ночь, — попросил я.
— Со мной был Гриша. Ему было лет двадцать, он был старшим сыном моего товарища, погибшего здесь четыре года назад. Он у матери единственный кормилец, а кроме него у неё ещё четверо детей. Я взял его, чтобы семья получила деньги, и запретил ему трогать что бы то ни было руками.
Дроздов помолчал.
— Мы должны были сорвать резьбу и деформировать посадочное место, сделать всё тихо. Он поторопился и ударил кувалдой, где не надо. Пластовое давление вырвало из задвижки шпиндель, и наружу пошёл фонтан. Гришка погиб сразу. Я понял, что низину заливает тяжёлым газом, и побежал вверх по склону. Рвануло, когда я был уже на середине. Меня бросило на камни выше по гряде и вышибло дух. На гребне меня нашёл сам Кирьян. Он сам обгорел и потерял двоих, но посмотрел на меня и отпустил. Сам не знаю почему…
В комнате стало тихо. Гагарин глядел на свою выписку, медленно проворачивая на пальце серебряное кольцо.
Показания проводника без осмотра задвижки стоили недорого: озлобленный человек с волчьим билетом мог наговорить что угодно. Разбитая задвижка без показаний тоже ничего не доказывала: аварии на промыслах случались. Пока у меня были только слова Дроздова, а сама задвижка оставалась под факелом. Я собирался сегодня же осмотреть её лично.
— Почему вы молчали всё это время, Тихон Кузьмич?
— Мне некому было его предъявить, Ваше Высочество.
Ртищев поднял голову, и впервые за весь разговор голос у него не дрогнул.
— Имени заказчика я до сегодняшнего дня не знал и узнать не мог. Знал одно: за такую работу платят вовсе не купцы. Отдать бумагу в Царицын или в Саратов значило отдать её одному из двух участников спора, а который из них платил за эту диверсию, оставалось только гадать. Обращений от невладетельного воеводы Палата не принимает: слобода в этом деле даже не сторона.
Он придвинул к нам стопку исписанных листов, лежавшую у него под рукой с начала разговора. Люди особенно верили в правильно составленную бумагу, когда все остальные средства уже закончились. Обычно именно тогда от неё было меньше всего пользы.
— Здесь всё то же самое, только на бумаге. Прошу вас об одном, Ваше Высочество. Оставьте слободе выборный сход.
Ради этого Ртищев всё и выложил, а теперь понял, что просчитался.
— Тихон Кузьмич, — я отодвинул его листы, — вы принесли мне лучший довод против своей просьбы и сделали это сами. Давайте разберём его вместе.
С хмурой миной на лице он ждал продолжения.
— У Котова нет государя. Значит, вашего свидетеля некому было отдать: одному нельзя, второму нельзя, а Палата вас не слушает, потому что вы не князь. Значит, он так и просидел у вас в комнатушке. Значит, дело не сдвинулось ни на шаг. Значит, скважина горит до сих пор и из-за этого пожара страдает всё Содружество. Значит, три семьи, у которых промысел забрал кормильцев, не получили ни рубля, потому что назначить им выплаты тоже не из чего. Всё это устроил не один Хованский. Половину работы сделала ваша самостоятельность: у слободы, которая никому не принадлежит, нет никого, кто за неё вступится. Вы могли ей управлять пока дела шли мирно, но грянул кризис, и вы оказались неспособны с ним справиться.
Ртищеву было нечем возразить, и он не пытался. За десять минут до этого он сам вслух назвал цену своей вольницы, и понял, что если будет перечить, то в следующий раз торговаться будут уже не с ним, а в слободе появится новый воевода.
— Выборного схода не будет. Теперь о том, что слобода получает взамен. Жителям дадим письменные гарантии за подписями меня и Александнра Поликарповича. Семьям погибших назначим пожизненные пенсии. Ваш сын начнёт писарем в котовской канцелярии, а дальше будет смотреть начальство. Наследственной должности не будет ни у него, ни у кого другого.
Ртищев кивнул, не собираясь спорить. Руки у него дрожали.
— Ещё одно, — воевода выпрямился на стуле. — Речь об Ефиме. Прошу за него, Ваше Высочество. Долю он взял небольшую, смерти никому не желал и делал всё, чтобы его не случилось. Он уже сполна заплатил за свою ошибку.
Дроздов у двери оторвал взгляд от пола.
— На дело Гришу взял я, мне и отвечать. Если вы уже вынесли приговор, дайте мне сперва сказать его матери, что парень не резал караульных. Их кровь не на его руках.
Тянуть с решением не следовало. Гагарин кивнул мне, уступая право судить.
Правило у меня было одно. Признавший вину и раскаявшийся, чьи умения ещё могут принести пользу всем, расплачивается работой; тот, кто не умеет ничего, идёт на каторгу и не стоит разговора.
Я повернулся к Дроздову.
— Вы отработали на этом промысле одиннадцать лет. Значит, вы и будете поднимать ту самую скважину, пока промысел не выйдет на прежний уровень добычи. Из вашего жалованья вычтут дополнительную компенсацию для семей погибших людей. Мать Гриши будет одной из них. Уйти вы не сможете, а вздумаете сбежать, пока не расплатитесь, отправитесь на каторгу. Вам всё ясно?
Ефим открыл рот и закрыл. Колени у него подогнулись, и он ухватился за спинку стула, на который недавно отказался сесть. Пальцы стиснули перекладину, на уцелевшей щеке выступила испарина. Облегчения на лице читалось невооружённым взглядом.
Ртищев увёл его. Мы с Александром Поликарповичем остались вдвоём.
— И всё-таки я не просил этого города, Прохор Игнатьевич, — с ноткой досады протянул он.
— Отдать Царицын обратно?
— Не передёргивайте.
— Значит, оставляем, — хмыкнул я.
Гагарин снял пенсне.
— Вот именно поэтому с вами так трудно разговаривать.
— Давайте лучше посчитаем вместе, — предложил я. — В Царицыне нет князя. Нормального войска в городе тоже нет: то, что уцелело под Саратовом, разошлось по домам. Такой город не простоит пустым и месяца. Первым туда сел бы кто-нибудь из родни Хованского, желающий рассчитаться с вашим сыном. Если не он, город достанется ставленнику Одоевской, которая полтора года ищет, где закрепиться, и до сих пор не нашла. Если не она, придёт человек от Вадбольского: Астрахань знает этот город лучше, чем вы. Любой из них окажется во главе княжества в одном дне пути от Саратова. Взять город самим оказалось самым лучшим из плохих вариантов.
Он выслушал молча.
— Было решение чище, — возразил он. — Царицын возвращается дочерям Хованского. Саратов как соседнее княжество устанавливает протекторат над ними при вашем поручительстве. Завоеванием это не назвали бы. В Переславле вопросов не возникло бы. Род сохраняет свой город, а нам остаются доли в нефтедобыче по отдельному договору в качестве компенсации.
На стройное юридическое обоснование у него ушло три минуты. Я его не перебивал.
Он остановился сам.
— Старшей двадцать пять, — выговорил он медленно. — Её отца убил мой сын. Как только она сядет на престол, рядом с ней к тому времени окажется Одоевская и даст деньги на попытку вернуть город. И всё начнётся сначала, только уже с законным поводом. Нет, не годится…
Мне не пришлось ничего опровергать.
— И обе дочери останутся у вас, — добавил он, помолчав.
— Останутся.
К этому мы больше не возвращались. Считал он не хуже меня и понимал, что означают три женщины рода Хованских под моей рукой.
— Вы поспешили, — упрекнул он. — Вы всегда спешите. Решительности в вас больше, чем позволяют обстоятельства.
— Иногда надо опередить противника и не оставить ему места для манёвра. С тем армейским резервом вышло именно так, Александр Поликарпович.
Отвечать он не стал, и возвращаться к этому я больше не собирался.
— Чем я буду удерживать Царицын? — спросил князь, и вот это занимало его по-настоящему. — Понадобятся гарнизоны и люди для управления, а все местные бояре до единого желают нам зла. Их казна после войны не шибко-то полна, а до нового года ещё четыре месяца.
— Арчединским месторождением и будете. Город кормит себя сам, в этом весь его смысл, и потому вы получаете не новую статью расходов, а готовое хозяйство. Половина, которую беру я, да, но это не оброк, а доля партнёра, и условия этого партнёрства мы с вами уже согласовали. Договор я, к слову, подпишу с Варламом Александровичем.
От последней фразы он навострил уши, пытаясь понять, какую игру я затеял.
Возразить Гагарин мог одним-единственным способом: объявить, что Царицыну не следует оставаться во власти его сына и тем ещё сильнее подорвать их отношения. Оснований для такого заявления у него не нашлось, и он промолчал.
Князь встал, подошёл к висевшей на стене карте и повёл пальцем сверху вниз. Местная карта, обрезанная по Камышину и по Ахтубе, верхнего течения Волги не показывала, и первую половину пути палец прошёл по голой стене выше рамы.
— Самара под вашим ландграфом. Казань под Киндяковым, а он ваш союзник. Нижний и Чебоксары уже пропускают ваши суда, и бумаги на проход у вас наверняка выправлены загодя. Саратов связан договором. Царицын под моим сыном.
Перечисляя, он не повышал голоса и не менялся в лице. Только на последнем пункте он сделал паузу.
— От Угрюма до дельты весь путь по воде идёт по своим или союзным землям, — подытожил князь. — Всё это строилось не ради Котова, Ваше Высочество.
— Не ради Котова, — равнодушно подтвердил я.
— Стало быть я воюю с Астраханью?.. — он спросил ровным тоном, но бросил на меня пытливый взгляд.
— Нет. Хоть союз у нас и оборонительный, я не обяжу Саратов ни вступать в войну на моей стороне, ни выставлять войска. Мой конфликт с Астраханью к вам никакого отношения не имеет.
Дожать его в эту минуту было проще всего, но я этим не воспользовался. Александр Поликарпович считал не хуже меня и понял мой выбор раньше, чем я договорил.
О сыне он заговорил уже стоя, у самой двери.
— Когда мне ждать Варлама домой?
— Дел там хватит на год-полтора. Быстрее он не управится, — рассеянно отозвался я.
После ответа мы оба замолчали. Гагарин несомненно понял, что заняв трон, сын с ним уже не расстанется, если только его не сковырнут местные дворяне.
— Ещё один вопрос, — он взялся за ручку двери и не повернул её. — Двадцать четвёртого июля вы говорили в зале Боярской думы журналистам про Котово и про мой интерес к промыслу. Вы тогда уже знали, кто стоит за диверсией?
— Нет.
Способа проверить мои слова у него не было.
— Вам выгоднее было сказать «знал», — заметил князь. — Тогда та ваша выходка задним числом превратилась бы в предупреждение, и вышло бы, что вы меня предупредили, но я не прислушался.
— Выгоднее. И всё же я не знал.
Посмотрев на меня внимательно, он кивнул.
— С вами тяжело, — Александр Поликарпович открыл дверь. — Работать при этом можно.
Дверь за ним закрылась. Я допил остывший чай, напоследок поглядел в окно на неподвижный столб огня и пошёл к промыслу.
Дорогу эту мы прошли пешком.
Она поднималась на гряду, и с гребня открывалась вся низина разом. Ближе к устью трава пропала, а земля спеклась в корку, которая проламывалась под сапогом с сухим щелчком. Жар я почувствовал раньше, чем разглядел саму скважину. На двухстах шагах он, перестав быть простым теплом, сделался мощным давлением: скулы стянуло, губы высохли, и оставаться лицом к огню дольше нескольких секунд не получалось. Гул тоже перестал быть просто звуком: дрожь шла через подошвы и отдавалась в груди чужим сердцебиением. Говорить здесь приходилось в полный голос, иначе слов было не разобрать.
Сажа лежала на всём. Она покрывала камни, спёкшуюся землю и рукав моей камуфляжной куртки, и стоило провести по нему пальцем, как под чёрным проступало серое.
Александр Поликарпович вышел из дома раньше меня и дожидался на дороге, а дальше шёл справа, придерживая старомодную шляпу. Ртищев держался слева и всю дорогу оглядывался на слободу, проверяя, на месте ли она ещё. Позади, шагах в тридцати, плёлся Ефим Дроздов. Ещё дальше, на самом гребне, стояли жители: их сюда никто не звал и никто не гнал, но те сами проведали о визите высоких гостей.
До сегодняшнего дня мне здесь делать было нечего, и объяснялось это просто. Слобода стояла на спорной земле, у которой не имелось государя, а значит, звать меня было некому: оба враждующих князя скорее дали бы промыслу выгореть дотла, чем позвали чужого туда, где делили между собой каждую пядь. Сам Ртищев за это время не собрал ни людей, ни денег, да и взять их ему было негде. Скважина от этого гореть не перестала и жгла ценный ресурс всего Содружества. Хозяева у земли появились сегодня утром, а я получил право сюда прийти.
Готовился я к этому не первый день. Двое бакинских промысловиков объясняли мне в Угрюме, чем и в каком порядке глушат горящие фонтаны. За две недели я понял, что половину такой работы делала не техника, а точный расчёт.
— Воду подвезут к вечеру, Ваше Высочество, — сказал Ртищев, догоняя меня. — Бочек наберём, сколько сможем, и людей соберём, сколько найдётся. Мужики пойдут, если сказать им, что промысел наконец потушат.
— Мужиков разверните обратно, Тихон Кузьмич. Вода тоже не понадобится.
Ртищев остановился и уставился на меня с откровенным недоумением.
— Но как же…
— Прохор Игнатьевич, не понимаю, как вы тогда планируете действовать при такой горелке? — с интересом уточнил Гагарин.
— Огонь мы гасить будем последним, — пояснил я. — Пламя сбивают за минуту, а нефть из ствола от этого лезть не перестанет: её гонит наверх пластовое давление, и остановить поток можно только в самой скважине. Пока она открыта, огонь работает на нас: всё, что выходит, сгорает вместе с газом ещё в воздухе, и низина остаётся сухой. Если собьём пламя сейчас, нефть польётся фонтаном и растечётся до самой слободы, а газ соберётся в низине и ляжет по земле, потому что он тяжелее воздуха. Железо вокруг устья калёное. Дальше вы можете догадаться сами.
Ртищев одобрительно кивнул. Столько лет управлять слободой с примыкающим промыслом и не разобраться в работе было бы невозможно.
Дроздов у меня за спиной кашлянул.
— Объясни Его Светлости, Ефим, — сказал я.
— Газ рванёт, — выговорил тот, не поднимая головы. — Всю низину накроет разом, до самого гребня. Будет как тогда, только теперь тут люди стоят.
Гагарин замолчал и больше вопросов не задавал.
Землю я взял с гребня, не сходя с места. Вал поднялся по краю низины и замкнулся кольцом ниже устья. Внутри кольца собралось бы всё, чему случилось бы вытечь. Земля выходила из склона медленно, плотной массой, поднималась в человеческий рост и ложилась слой за слоем, уплотняясь под собственным весом. Второй гребень встал поперёк склона и поднялся в полтора человеческих роста, отсекая от низины и дорогу, и людей на ней. Как говорили бакинские мастера, к тушению горящего фонтана обычно готовятся иначе: копают пруды-накопители, тянут водоводы за десятки километров, ставят лафетные стволы[1] и держат их сменами круглые сутки. Ни водоводов, ни стволов у слободы не было, и быстро достать их было негде.
— Уходите за гребень, — сказал я. — Это касается всех.
Люди отступили, с интересом оглядываясь на меня.
Дальше я ступал один, и последние двести шагов дались бы обычному человеку тяжело. Живую броню я поднял на середине спуска: кожу на лице и руках прохватило холодом, и она обратилась в тонкий сплав, которому жар безразличен.
Вблизи факел перестал быть столбом и сделался стеной. Свет шёл ровный, без мигания, и в нём не было теней: всё вокруг устья лежало плоским, как на пересвеченной фотографии. Воздух над низиной дрожал и гнул очертания дальней гряды. Гул здесь уже не доносился со стороны: он рождался вокруг и был таким плотным, что собственных шагов я не слышал.
Само устье лежало в кольце того, что осталось от промысла. Обгоревшая вышка, сложившись внутрь, накрыла своим железом площадку, поверх легли трубы и гнутые балки, а всё вместе спеклось в бесформенный ком с торчащими наружу концами арматуры. Обычно такой завал разбирают неделями: тянут железо длинными крюками с бульдозеров, работают под щитами, снимают по куску за подход и меняют людей каждые несколько минут, потому что дольше человек рядом не живёт. Это если не привлекать магов, конечно. Ничего похожего у Ртищева не имелось.
Подойдя к завалу вплотную, я взял его весь разом.
Металл отозвался сразу всей массой и стал понятен мне до последней балки: где он потерял прочность от жара, где ещё держался на честном слове, где под коркой окалины остался живой прокат. Дальше следовало приподнять и отвести. Железо шло вверх ровно, без рывка и без визга, и ложилось на землю в полусотне шагов от устья слой за слоем, в подобие поленницы. То, что спеклось в единый ком, я перенёс целиком и разнял уже там, на земле.
За последний месяц я отвык от такой работы. Всё, к чему я прикладывал руки с начала лета, полагалось либо сломать, либо сокрушить, а тут под ладонями лежало хозяйство, которому предстояло служить дальше. Настроение у меня от этого поднялось само собой.
На гребне что-то кричали, и слов до меня не доходило.
Среди груды металла я нашёл то, ради чего вообще разбирал завал сам. Маховик коренной задвижки лёг мне в ладонь, и читать его долго не пришлось. С одной стороны обод был смят внутрь одним тяжёлым ударом, а огонь такого следа не оставляет: он коробит металл целиком, а не бьёт в одну точку. Шпиндель выбило из гнезда наружу, и края посадки развернуло лепестками. Так разорвать металл могло только давление из ствола.
Маховик я отложил в сторону, чтобы позже вынести наверх.
Из устья под факелом вертикально вверх хлестала струя, и у самой земли оставался просвет в полметра, где нефть ещё не горела. Резать разбитое устье и наваривать новое здесь нельзя: искра и открытое пламя у самой струи только разнесут пожар дальше. Надвинуть готовую арматуру краном тоже не выйдет, потому что кран сюда никто не привёз, а ставить его посреди горящей низины охотников не найдётся.
Оставалось третье: собрать устье заново прямо вокруг струи.
Железо поднималось вокруг живой струи кольцом, смыкаясь понемногу: сначала внизу, где колпак можно было опереть на землю, потом выше. Шва не оставалось вовсе, под моей рукой фрагменты просто смыкались в единое целое. Колпак рос из него, как горшок из глины. Клин задвижки я вывел внутрь поперёк потока и сделал его толще, чем требовалось по расчёту: скупиться на металл при таком давлении было бы глупостью.
Через металл я чувствовал струю целиком: она шла плотным жгутом и била в колпак изнутри с силой, от которой разошлись бы стенки из железа послабее. Клин пошёл вниз тяжело, миллиметр за миллиметром, и последний отрезок я вёл его дольше, чем первые три: чем уже становится щель, тем сильнее поток давит на клин, и на последних миллиметрах клин принимает на себя давление всего пласта.
Наконец я закрыл задвижку.
Горящий столб оторвало от земли. Он ушёл вверх, вытянулся, потерял основание и погас в воздухе ворохом искрящихся капель. Внизу гореть стало нечему.
Пожар не потушили, его будто выключили.
Темнота упала сразу, и глаза к ней оказались не готовы. Промысел успел отвыкнуть от ночи. Я дождался, пока вернётся зрение, и первым делом разглядел над низиной звёзды. Рядом со мной стоял чёрный колпак, и от него шло ровное тепло остывающего металла. Стало слышно ветер, а с далёкого гребня донёсся чей-то одинокий восторженный голос.
Уходить было рано. Запертая скважина спокойной не бывает: пласт продолжал давить снизу с прежней силой, а поток, упёршийся в закрытую задвижку, начинал искать обход. Вариант у него был один: вверх по затрубью, вдоль ствола, между трубой и породой. Через сутки или через неделю он вышел бы наружу в двух шагах от колпака, и вся сегодняшняя работа оказалась бы насмарку. Запирать следовало и саму породу.
Вниз я направил только свой восприятие, а сам я при этом не сдвинулся с места. На глубине камень шёл слоями, и ствол пробивал их насквозь, обсаженный трубой и обмазанный старым цементом, потрескавшимся ещё при бурении. Глубже начиналась глина, за ней плотный песчаник, а ниже, там, откуда всё и лезло, порода становилась пористой и живой, как губка. В двух местах я сжал породу вокруг ствола на всю толщину слоя и держал, пока она не уплотнилась, закрыв трещины и намертво обжав старый цемент. Промысловики добиваются того же иначе: закачивают в скважину тяжёлый раствор, ставят сверху цементный мост и ждут несколько суток, пока он схватится.
Хорошо быть геомантом…
Вот теперь скважина была надёжно заглушена.
Заняло это без малого полтора часа. Утомляет в таком деле не само кропотливое усилие, а концентрация, которую приходится поддерживать. Бригаде с техникой и водой на одну такую скважину нужна неделя, и шесть дней из семи у неё уходят на подвоз, на растаскивание железа и на то, чтобы подобраться к устью на расстояние вытянутой руки.
Наверх я поднимался в темноте, по остывающей корке, и броню рассеял только у экрана.
За гребнем меня ждали все. Ртищев стоял с шапкой в руках, не заметив, когда её снял. Жители стояли там же, где я их оставил, и ближе подходить не пробовали. Дроздов смотрел мимо меня, вниз, туда, где меньше часа назад стоял огонь.
— Я площадку с той ночи не видел… — выдавил он глухо.
Маховик я вынул из-за пояса и положил на землю перед Александром Поликарповичем. Тот присел, повернул железо к свету фонаря и долго держал его в руках, а потом посмотрел не на обод и не на вырванный шпиндель, а на меня. Вслух я не сказал ничего, и он не спросил. Всё это мы уже слышали за столом, а теперь оно подтвердилось деталью.
— Тихон Кузьмич, — окликнул я воеводу, — начинайте восстанавливать добычу.
Ртищев оглянулся на дорогу, по которой Дроздов уже уходил к слободе, и кивнул.
Александр Поликарпович поднялся и отряхнул колени. Пенсне он зажал в кулаке, и в темноте лицо у него казалось моложе, чем за столом.
— Я думал, будет страшнее, — сказал он.
— Оно и было страшнее, — ответил я, подавив улыбку. — Просто вы стояли за гребнем.
Он помолчал, глядя на низину, и заговорил тем же тоном, которым за столом читал свою выписку.
— Промысел теперь стоит втрое против утреннего, и подняли его вы один. Половина при этом моя.
— Половина ваша.
— Другой на вашем месте пересчитал бы доли сегодня же.
— Пересчитал бы, — согласился я. — Доли остаются равными, Александр Поликарпович. Союз держится ровно тем, что в нём нельзя переписать условия после каждой оказанной услуги.
Жители по-прежнему стояли за гребнем и смотрели туда, где прежде полыхал огонь; уходить никто не собирался.
Гагарин надел пенсне.
— Что теперь?
— Теперь бакинские бригады займутся ещё одним месторождением, — сказал я и пошёл к лошадям.
[1] Лафетные стволы — мощное пожарное устройство для подачи сплошной или распыленной струи воды либо пены под большим давлением в очаг возгорания.
Поделится в соц.сетях
