Сыскарь с того света
Аннотация
Петр Булатов — сыскарь с Гороховой. Толковая голова, крепкие кулаки, острый язык и привычка лезть, куда ни один нормальный человек не полезет. К примеру, в Александровский сад за душегубом, что не боится пули из казенного револьвера.
Сомнительная, надо сказать, затея. А последствия — непредсказуемые.
И наутро его благородие проснулся в совершенно незнакомом Петербурге, где на рынке торгуют черти, на крышах сидят домовые, а по Фонтанке гуляет дама, которая не отражается в витринах. Они всегда были здесь — просто Булатов раньше не умел видеть.
Теперь умеет. И это, пожалуй, наименьшая из странностей, которые с ним случились.
Автор: Валерий Пылаев
Цикл: Петр Булатов
Сомнительная, надо сказать, затея. А последствия — непредсказуемые.
И наутро его благородие проснулся в совершенно незнакомом Петербурге, где на рынке торгуют черти, на крышах сидят домовые, а по Фонтанке гуляет дама, которая не отражается в витринах. Они всегда были здесь — просто Булатов раньше не умел видеть.
Теперь умеет. И это, пожалуй, наименьшая из странностей, которые с ним случились.
Автор: Валерий Пылаев
Цикл: Петр Булатов
Глава 2
Часы — здоровенные, с маятником в полруки и потертой позолотой — висели на стене, и в тишине их тиканье разносилось эхом по всей комнате. Кое-как разлепив глаза, я скользнул взглядом по бордовым портьерам на окнах, задернутым до половины. Темные обои, бюро у стены — чернильница, стопка бумаг и бронзовый подсвечник с огарком. Книжный шкаф до потолка.
В комнате пахло табаком, чаем и чем-то еще — то ли воском, то ли лекарством. Чужая квартира, богатая и обжитая, хоть убранство и не первой свежести. Самые настоящие барские апартаменты — в самый раз для купца. Или чиновника. И не из мелких, а серьезного человека.
Вот только… Я-то какого черта тут делаю?
Последнее, что осталось в памяти: проходные дворы, луна, Сенатская площадь. Гром-камень и памятник наверху. Желтые глаза в темноте и лицо — совсем не похожее на человеческое. Боль поперек живота. А потом — ничего.
И по всему выходило, что лежать мне полагалось или там, на мостовой, или где-нибудь в покойницкой при больнице, но уж точно не на диване.
А я — здесь. Живой, под одеялом, в чужой квартире.
Привиделось мне все это, что ли?.. Зашел в трактир на Сенной после службы, хватил через край, вот и мерещится. Чудища, глаза желтые… Не дело сыскарю так гулять, что потом просыпаться абы где — ну, так оно со всеми бывает.
А вот чего не бывает — что человека пуля не берет. И драка мне точно приснилась, не иначе с усталости. Если бы и правда так покромсали, даже к хирургу не повезли бы. Ни в Мариинскую, ни в Обуховскую, ни еще куда. Чего везти, спрашивается, если человека, считай, надвое порвало?
Верно? Верно, как же иначе. Вот она — логика. Чтобы успокоиться окончательно, я приподнял одеяло.
И едва не подпрыгнул.
— Едре-е-ена мать…
Два шрама с уродливо-неровными краями тянулись поперек живота, от бока к боку. Третий расположился чуть повыше, и выглядел не так жутко — что-то острое прошло вскользь. И над ним еще всякая мелочь — уже скорее царапины, затянувшиеся свежей кожей. Розовые, плотные, гладкие, будто недели три назад поранило, не меньше. И как раз там, где меня вскрыла неведомая желтоглазая тварь.
Так, значит, взаправду все случилось? И погоня, и чудище, и остальное? Так это сколько ж я тут провалялся?
Часы подсказывали время — десять, но о прочем, как и положено часам, сообщать не спешили. Я покосился на окно. Свет за портьерами ровный, теплый. С улицы — голоса, стук колес по мостовой, где-то далеко свистел городовой.
Утро. Десять утра.
Я огляделся в поисках одежды — и выругался покрепче, чем минуту назад.
Одежда-то была. На кресле, аккуратно сложенная: брюки, ботинки рядом на полу. Шинель в едва заметных на темном сукне бурых пятнах — кровь, понятное дело. Не чужая, моя. На груди и вороте — мелкие дыры, будто шрапнелью прошило.
И прямо на шинели сидело нечто.
Размером с охотничью собаку, лохматое и косое — одним блестящим глазом оно таращилось на дверь, другим, кажется, на меня. В одной лапке мой бумажник, в другой — пуговица от бог знает чего. Физиономия — не то чтобы страшная, скорее нелепая: длинный нос, рот до ушей и сами уши — здоровенные и обвисшие, как у дворняги.
Ну все. Точно допился. До белой горячки, до чертиков… Ну, или что это вообще такое?
Неведома зверушка тем временем уставилась на меня уже обоими бесстыжими глазами. Сгорбилась, поджав уши — но рыться в карманах шинели все равно не прекратила.
Такого я стерпеть не мог. Даже от галлюцинации — и заорал на всю квартиру.
— А ну положь!
Создание подпрыгнуло, выронило бумажник, заверещало — и сигануло с кресла на ковер сразу через полкомнаты. И уже оттуда оттуда рвануло за дверь, сверкая пятками. Через мгновение топот ног стих, и чужие апартаменты тут же вновь обрели вполне нормальный вид.
Будто никакого лохматого ворюги тут и вовсе не было.
Я подобрал бумажник и натянул брюки. Револьвера не нашлось ни в кресле, ни на полу, так что я снял с бюро подсвечник — бронзовый, тяжелый, фунта на три. Так себе замена, но огреть того любителя порыться по чужим карманам, если вздумает вернуться — пожалуй, сойдет.
Дверь из комнаты вела, как оказалось, не в коридор, а прямиком в гостиную — просторную, светлую, с высокими окнами на улицу. Паркет, лепные карнизы, камин с изразцами. Живут же люди…
— Вижу, вы уже проснулись, Петр Алексеевич? Рад видеть вас в добром здравии. Хоть и, признаться, немного удивлен.
— Шайтан! — выругался я — на этот раз от неожиданности.
Когда глаза привыкли к свету, я разглядел сидящего в кресле господина лет сорока пяти-пятидесяти. Еще нисколько не старого, но седеющего, с аккуратными баками. Ни бороды, ни усов, лицо будто с портрета — крупный нос, глубоко посаженные глаза, подбородок — как из камня вырезанный. Породистую внешность слегка портила только растительность в неположенном месте — волосы, помимо прочего, торчали прямо из ушей, будто цирюльник почему-то забыл их подстричь.
В остальном же господин вид имел весьма благообразный и строгий, и то ли из-за сюртука, то ли из-за прямой как лом спины в нем чувствовалось что-то казенное.
— Шайтан? Занятное словечко. — Он приподнял седую косматую бровь. — Это ж где вы такому научились, Петр Алексеевич? В Туркестане?
Последнее слово господин бросил будто невзначай — но явно не без умысла. То ли дал понять, что уже успел выяснить кое-какие детали моей весьма обширной биографии, то ли наоборот — прощупывал… Но грубовато, без изыска. Да и в целом он казался скорее человеком военным, а не из статских чинов.
Подполковник, не меньше. А может, и целый полковник — больно рожа серьезная.
Большой начальник, одном словом — я таких уже встречал. А вот чего не видел раньше — в смысле, до этого дня — так это косоглазых воришек с загребущими лапами. Но сколько я ни оглядывался украдкой, лохматого нигде не наблюдалось — будто сквозь пол провалился, паскудник.
И правда, что ли — померещилось?..
«Полковник» проследил за моим взглядом и улыбнулся. Почти незаметно, одним уголком рта — но так, будто происходящее его почему-то изрядно веселило.
— Доброго дня, сударь. Утра, точнее. — Я опустил подсвечник. Убрал было за спину — но передумал. И так, небось, выглядел, нелепее некуда — здоровый мужик, босой, в одних брюках. Еще и морда наверняка такая, будто не в своем уме. — А вы, собственно, кто такой бу?..
— Кто такой буду? Полоцкий, Сергей Иванович. Статский советник. — Господин перебил, не дав договорить. И, усмехнувшись, добавил: — И по совместительству хозяин этих, с позволения сказать, апартаментов.
Статский советник. Пятый класс — можно сказать, генеральский разряд. С чином я попал близко, а вот со службой все же не угадал: не военный, а штатский, при серьезной должности. И разглядывает меня, будто под лупой.
— Видимо, я должен поблагодарить вас за гостеприимство. — Я на всякий случай еще раз огляделся, выискивая глазами календарь на стене или хоть что-то, похожее на подсказку. И, не обнаружив, все же решил поинтересоваться. — Какой сейчас день?
— Вторник, восемнадцатое число — ответил Полоцкий. И, будто сжалившись, все же уточнил: — Апреля месяца.
Восемнадцатое. Вчера было семнадцатое.
Это что ж получается? Кишки едва наружу не вынули — и за одну ночь заросло. Люди с такими ранами месяц пластом лежат! И потом еле ходят — это если вообще встают. А я…
А я вроде ничего. Падать, во всяком случае, точно не собираюсь. И выспался хорошо, и нога не болит — хоть вчера и набегался, как обычно за полгода. Будто и не было шрапнели под коленом. А шрамы… Нет, точно не привиделись — вот же они, на месте, никуда не делись.
Видимо, я сам не заметил, как принялся щупать живот — и от внимания Полоцкого это не ускользнуло.
— Что, хорошо подлатали вас наши умельцы? — усмехнулся он. — Ничего, потом спасибо скажете. А сейчас — присаживайтесь Петр Алексеевич, чайку попьем. Это, кстати, можете оставить. Даю слово, здесь вам ничего не угрожает.
Полоцкий указал взглядом на подсвечник в моей руке. И сразу — на столик между креслами. Чай, калачи на тарелке, холодная телятина ломтями, фарфоровая масленка и варенье в розетке. Не завтрак, конечно, для него поздновато, но перекус солидный. Хозяин явно намекал, что разговор если и не затянется до обеда, то уж точно будет не из коротких.
Одеться он мне, впрочем, не предложил. Так что я сначала покосился на дверь, за которой остались ботинки. Потом на другую — ту, что по всей видимости вела в коридор, а уже оттуда — не лестницу.
— И все же попрошу ненадолго задержаться, Петр Алексеевич. — Полоцкий явно истолковал мой взгляд по-своему. — Вопрос с вашим руководством уже решен — так что можете не беспокоиться. На Гороховой вас в ближайшее время не ждут.
Я нахмурился. Кому понравится, когда тебя вот так… загребают. И темнил его высокородие, еще как темнил: и про умельцев, и про все остальное. А уж как я оказался у него на квартире, а не в больнице — само по себе тот еще фокус. Над которым и стоило бы подумать — только очередь из фокусов и без того уже выстроилась такая, что у кого угодно голова кругом пойдет.
А вот насчет службы Полоцкий, пожалуй, не врал. Я почему-то нисколько не сомневался, что такому человеку достаточно одного слова — и Крапивин, и даже сам Николай Фомич забудут о моем существовании. Недели на две, не меньше.
Ну, или сколько там положено отдыхать человеку, которому вчера выпустили кишки.
Я положил подсвечник на ковер рядом с креслом. Сел. Взял калач — и сам не заметил, как сжевал его в три укуса. Потом второй. Потом потянулся к телятине.
Голод навалился разом — тяжелый и злой, будто неделю не ел. Руки сами хватали со стола, и я глотал, почти не чувствуя вкуса — калачи, мясо, масло, едва успевая намазать его на хлеб. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что воспитанному человеку так жрать в гостях у статского советника, пожалуй, неприлично. Мелькнула — и пропала, потому как телятина оказалась чудо как хороша, а калачи — еще лучше.
Полоцкий молча подвинул тарелку ближе, а за ней и розетку с вареньем. Потом долил чаю. На трапезу — если, конечно, это можно было так назвать — он смотрел все с тем же спокойным интересом, но я краем глаза заметил, как его взгляд задержался то ли на руках, то ли на второй чашке, которую я осушил в три глотка.
Ничего не сказал. Но явно что-то для себя запомнил — и не только про манеры, которые я определенно демонстрировал не с лучшей стороны.
— Статский советник, значит. — Я заставил себя хотя бы ради приличия оставить на столе последний калач и сел поудобнее. — И по какому же ведомству, ваше высокородие? Если у вас такие умельцы, что мертвого, считай, человека за ночь на ноги ставят?
— Давай уж по-простому — Сергей Иванович. Не люблю я эти политесы.
Полоцкий перешел на «ты». Так же, как вдруг вспомнил про Туркестан — словно и без умысла, но неспроста. То ли прощупывал, то ли зачем-то подбирался поближе, будто кошка к воробью. И второй вариант мне, признаться, нравился куда меньше: такого подпустишь — сожрет и не подавится.
Полоцкий улыбнулся — а глаза его не улыбались. И на вопрос про ведомство не ответил.
— Как пожелаете. — Я чуть склонил голову. И тут же отвернулся, чтобы не смотреть на сиротливо скучавший на тарелке калач. — Так по какому?..
— По важному, Петр Алексеевич. Всему свое время. А пока вопросы здесь задаю я — с твоего позволения.
Позволение мое, конечно же, никого не беспокоило. Только деваться все равно было некуда — не бежать же на улицу в одних брюках.
— Интересный ты человек, Петр Алексеевич. И образование какое-никакое имеется, и повоевать успел — целый георгиевский кавалер. А все в простых сыскарях болтаешься. — Полоцкий посмотрел куда-то вдаль, будто сквозь стену напротив. — Почему из армии ушел?
Я поморщился. Не оттого, что воспоминание было неприятное — к нему я давно привык. Полоцкий, чтоб его, и так уже все знал. И ковырять ему вздумалось не биографию, а меня самого.
— Климат не понравился. — Я пожал плечами. — Обратно захотелось, на родные болота.
— Болота, говоришь? — Седые брови приподнялись вверх. — А я-то другое слышал. Про одно досадное недоразумение… Зачем капитана на дуэль вызвал?
— Много вопросов задавал, ваше высокородие.
Слова вырвались быстрее, чем я успел подумать. И впору было бы откусить себе язык — тут же, на месте, чтобы не болтал лишнего. Но Полоцкий почему-то нисколько не разозлился. Наоборот — снова заулыбался, и в глазах его мелькнуло…
Нет, не одобрение, конечно — откуда бы ему там взяться?
— И как тебя еще и из сыска не выперли, с таким-то норовом? — задумчиво проговорил он. И вдруг посерьезнел. — Я слышал, ты вчера душегуба ловил. Как догадался?
От неожиданности я едва не поперхнулся чаем. Круто сменилась беседа, еще как круто. И вроде безо всякой на то причины.
Но, видимо, для этого-то меня сюда и… Доставили — иначе не скажешь.
— Да чего там догадываться, Сергей Иванович, — вздохнул я. — Эта паскуда людей рвала. Раз в месяц, на полнолуние, как по календарю. Только февраль пропустил.
— Не пропустил. Как выяснилось. — Полоцкий еще сильнее помрачнел. Потом вдруг тряхнул головой, будто одергивая себя — и снова повернулся ко мне. — Так кто ж тебя покалечил? Видел? Описать сможешь?
Такое попробуй опиши… Не человек, хоть в одежде ходит — но и не зверь. Что-то между. От одного воспоминания о желтоглазой твари пальцы сами вцепились в подлокотники кресла, а желудок сжался, еще крепче обнимая съеденные недавно калачи.
— Смогу, — ответил я. — Только вы мне, пожалуй, не поверите.
— А ты попробуй, Петр Алексеевич. Чего раньше времени-то решать?
И я вдруг почему-то сразу понял — поверит. Ну, или хотя бы дослушает до конца. И не из учтивости или природной доброты, а потому, что сам за жизнь повидал всякое. В том числе и такое, чего с точки зрения нормального человека и вовсе быть не может.
Вроде людей, что бегают на четвереньках.
— Чертовщина там была, Сергей Иванович. Форменная чертовщина. — Я отставил чашку. — Сам бы подумал, что вранье, так ведь своими глазами видел — вот прямо как вас сейчас вижу. По всему выходит, что и бедолаг тех, и меня один и тот же душегуб порвал. И не человек, а нечисть какая-то! Морда страшная, ручищи — вот такие. — Я жестом изобразил пальцы вдвое длиннее своих. — И глазищи желтые.
— Нечисть — это ты, Петр Алексеевич, самую суть ухватил. По всем признакам — дикий волколак.
— Скажете тоже. — Я невольно хмыкнул. — Волколак. Это как в сказках, что ли?
— Нет, Петр Алексеевич. Не в сказках. — Полоцкий протяжно вздохнул и откинулся обратно на спинку кресла. — К моему глубочайшему сожалению — совсем не в сказках.
Поделится в соц.сетях
