Настоящий американец - 6

Аннотация

А вот и долгожданная осень 1956 года. Время на которое поставлено очень многое! Настоящий американец готовится прыгнуть в высшую лигу, в мир по настоящему больших денег и возможностей.
И больших врагов. Как же без этого...

Авторы: Аристарх Риддер
Цикл: Настоящий американец

Предыдущие книги этой серии:
Настоящий американец - 5
Настоящий американец - 4
Настоящий американец - 3
Настоящий американец - 2
Настоящий американец

Глава 2
Лифта не видать, наверное, кто-то успел его вызвать. Я уже хотел сбежать по лестнице вниз. Не солидно, да. Но я был уверен, что надо спешить, так что к чёрту солидность.
Но нет.
Кабина как раз пришла наверх, и в ней стоял всё тот же Армандо.
— Мистер Уилсон! А я парням уже рассказал, так они…
— Вниз, Армандо.
Он посмотрел на меня, что-то для себя решил и нажал кнопку. Помолчал он ровно два этажа.
А я смотрел, как огонёк идёт по цифрам, и думал.
Гараж у «Босерта» не под домом, а в квартале с лишним, на Гикс. Значит, сейчас я говорю Айзеншпису, Айзеншпис командует, а я стою на тротуаре, пока мою «Джульетту» найдут, выведут и подгонят к подъезду. Три минуты. Четыре, если её с вечера загнали в дальний угол.
— Спешите куда-то, мистер Уилсон? Хотя, чего это я? Конечно спешите. Такой человек, как вы, не может просто так зайти в номер, а потом выскочить из него в другом костюме и сразу кинуть старику Армандо «вниз». Видать, срочное у вас дело, мистер Уилсон. Ну, Бог в помощь.
Огонёк дошёл до единицы, кабина встала, двери разошлись сами.
Вестибюль я пересёк, поймав по дороге Айзеншписа взглядом, и он пошёл за мной, как шёл бы за любым постояльцем с таким лицом.
— Айзек, мне нужна моя машина. Быстро.
— Сию минуту, мистер Уилсон.
Вращающаяся дверь вытолкнула нас на Монтегю, в солнце и в утренний холодок, и в ту же секунду к подъезду подкатил ярко-красный кабриолет с опущенным верхом.
Какая встреча! «Хадсон Хорнет», ярко-красный, с опущенным верхом — точь-в-точь такой же, на котором я когда-то катался на Стрипе в Вегасе. Красочный привет из недавнего прошлого, которого, если разобраться, уже и нет. Тот год был последним, когда этих красавцев собирали.
Полчаса назад я объяснял сам себе, что автомагнат Уилсон обязан ездить только на том, что делает сам.
Из машины выбралась молодая девица. Высокая, рыжая, вся такая фасонистая, в зелёном легкомысленном платье; в «Босерте» в это время завтракают коммивояжёры и вдовы бруклинских адвокатов, рыжих в зелёном тут не подают. Навстречу ей уже сбегал с крыльца гаражный парень, восемнадцатилетний, — а она шла вверх по ступенькам и, не сбавляя шага и не поворачивая головы, бросила ключи через плечо.
Кинула с видом человека, которому все всегда должны, а окружающие стоят в позе «чего изволите». Хамство, конечно. Но очень мне выгодное.
Ключи летят, летят, летят… и прилетают в мою ладонь.
Пара ступенек вниз, обегаю «Хадсон» спереди, прыгаю на водительское сиденье — и надо же! Умный парень: не стал бежать за мной, а рванул дверь и плюхнулся на переднее. Ну молодец!
Завожу мотор и с места рву так, что только покрышки взвизгнули, не даю своенравному шершню хулиганить на дороге и бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Там фасонистая что-то выговаривает Айзеку, и вид у того самый соответствующий.
Ничего-ничего. Это ваша работа, мистер Айзеншпис.
— Первое, — сказал я, поворачивая на Гикс. — Передашь Айзеншпису дословно: Айзек, я приеду, и мы всё решим, приношу извинения за это недоразумение. Понял? Дословно.
— Д-да, сэр.
— Второе. Как приедем, гонишь её обратно, ставишь на место, отдаёшь ключи, извиняешься за меня. Потом берёшь в гараже мою «Джульетту» и пригоняешь туда же.
— Да, сэр. — И, помолчав: — А куда мы едем?
— Фурман-стрит, грузовой пирс. Там разберёшься, там сегодня будет людно.
Дальше мы ехали в тишине. А я думал.
Профсоюз. Профсоюз, профсоюз, профсоюз. Перри назвал троих — профсоюз, страховщики и береговая охрана, — и из этих троих меня пугал ровно один. Со страховщиками разговаривают деньгами, с береговой охраной бумагами, а вот жеж твою мать — я ведь нихрена не знаю о том, кто тут главный!
У меня заводы, аэродром, гоночная команда и бельгийский король в знакомых. У меня десяток голливудских продюсеров, которые снимут трубку с первого гудка. Сенаторы, конгрессмены, мэры разных мастей, адмиралы, банкиры, редакторы. Целая записная книжка людей, каждый из которых что-нибудь для меня да сделает.
И всё это мне нисколечки не поможет через десять минут. Потому что там, на причале, живут по-своему, и в этой их жизни ни один мой продюсер, сенатор и адмирал не значит ровным счётом ничего. Я там никто, и звать меня никак.
Чёртов Насер! Чёртов канал! Чёртов Иден и чёртов Молле! Ну и, само собой, сыны израилевы! Вот без них у Фрэнка Уилсона вообще ничего не обходится.
Если бы не все эти козлы, то этот чёртов «Либерти Фёрст» пришёл бы себе спокойно в Джерси. Как обычно! И всё было бы как обычно. Всё.
Хотя, стоять, залётные!
Это всё конечно так, но кризис всё равно это главная на сегодняшний момент возможность.
Так что, как говорил один мужчина в самом расцвете сил, спокойствие, только спокойствие.
В конце концов я могу связаться с Хоффой. Он точно в теме местных дел и знает, кто тут самый главный.
Хотя нет. Хоффа — это не то, что мне нужно. И дело даже не в том, как бы его помощь не встала мне слишком дорого. Дело в том, что докеры и водилы — это две разные конторы с двумя разными хозяевами, и притащить на пирс тимстера означает сказать хозяину пирса, что с ним самим я разговаривать не намерен.
А может быть, напроситься на приём к Бобби Кеннеди?
Додумать я не успел.
Джоралемон кончилась, вывалив нас на Фурман-стрит, и я затормозил у ворот пирса так, как тормозят люди, которые очень торопятся и очень хотят, чтобы это было видно.
У ворот стоял Клинт.
И вот тут случилась немая сцена. Каллахэн посмотрел на ярко-красный «Хадсон» с опущенным верхом. Потом на меня за рулём этого «Хадсона». Потом опять на «Хадсон». За два года он видел меня в самых разных положениях, включая такие, о которых мы с ним договорились никогда не вспоминать, но вот к этому жизнь его не готовила.
— Фрэнк…
— А, не бери в голову. Пошли. И рассказывай, что тут и как.
Парень тем временем уже пересел за руль — сам, без напоминания. Я достал бумажник и протянул ему десятку.
— Как пригонишь мою, поставишь вон там, — я показал на свободный пятачок у стены пакгауза. — Ключи отдашь этому джентльмену, — кивок в сторону вахтёрской будки. — И не забудь про мои слова Айзеку. Вахтёр пропустил нас, не спросив ни слова, — Клинт кивнул ему на ходу, и этого хватило.
А дальше начиналось то, ради чего я сюда ехал.
Порт стоял.
Двадцать минут назад я смотрел на этот берег из своего окна и считал по нему суда, и всё это время он был для меня движением: стрелы ходят, лебёдки визжат, грузовики пятятся к воротам, где-то орут, где-то роняют железо на железо. Сейчас не двигалось ничего. Стрелы висели, трюмы стояли раскрытыми, тележки бросили там, где они оказались в ту минуту, и на одной из них так и лежал ящик, наполовину сдвинутый.
Зато людей хватало. Они сидели на кнехтах, на связках троса, на ступеньках конторы, курили и разговаривали вполголоса, и кроме этих негромких разговоров на всём пирсе не звучало ничего. Никто никуда не шёл. Никто ничего не делал. Так не выглядит порт, где случилось несчастье и работа временно прервалась. Так выглядит порт, который решил не работать.
Двигались только в одном месте. У борта, ближе к дальнему концу пакгауза, стояли две санитарные машины с распахнутыми задними дверями, и оттуда, от судна, несли пострадавших — медленно, шагом, потому что быстрее по кордону с носилками не выходит. Туда я старался не смотреть и всё равно смотрел.
Мы шли вдоль пакгауза, и нас провожали глазами. Молча. Не враждебно даже — просто поворачивали головы и смотрели, как идут трое в костюмах, и не отворачивались, когда я смотрел в ответ.
— Клинт, — сказал я, не поворачивая головы. — Почему всё стоит?
— Потому что в понедельник у них было собрание. — Каллахэн шагал рядом, глядя прямо перед собой, и говорил ровно, как читают рапорт. — Здесь же, на берегу, после смены. И там их вожаки со сцены объявили, что хватит это терпеть и что если случится ещё раз — всё, встанут.
— А что они терпели?
— За лето на этом берегу убило четверых, Фрэнк. По одному. В июне парень упал в открытый трюм — просто шёл и упал, шестьдесят футов. В июле одного зажало между бортом и лихтером. В августе разошлась укладка, и человека накрыло пачкой листовой стали. И ещё один в августе же захлебнулся зерном. Плюс покалеченные, которых вообще никто не считал.
— И что было дальше?
— Ничего не было. — Каллахэн сказал это тем же ровным голосом. — Ни строчки в газетах, ни одного разбирательства. Вдовам выписали по закону двадцать седьмого года — несколько десятков долларов в неделю, без суда, без вины, распишитесь. И на этом всё, дальше живите как хотите.
Я молчал.
— Один из четверых, кстати, тоже из-под сорвавшегося груза. В августе. Так что «если случится ещё раз» — это не оборот речи, Фрэнк. Это буквально.
— И случилось ещё раз.
— И случилось ещё раз. Через два дня. На нашем судне.
Мы прошли десяток шагов молча.
— И сегодня ещё двое.
— И сегодня ещё двое, — согласился Каллахэн.
— Где они?
— Внизу. Их достанут, когда приедет медэксперт, и достанут не скоро — под тем, что на них упало, ещё работать и работать. Оба трюмные, оба здешние.
— Как это вышло?
— Поднимали машину, строп разошёлся, она рухнула обратно в трюм. А внизу в этот момент работала вторая бригада.
— То есть они стояли под стрелой?
— Да, именно.
— Кто у них главный? Хочу посмотреть на человека, которому настолько плевать на правила.
— Ха! Фрэнк! — Каллахэн даже сбился с шага. — Правила — это у нас в Миддлтауне. На твоей пивоварне, у Шелби. В Баффало будут правила. Да даже в Конго будут. А тут, чтоб его, Бруклин! Это тебе не лужайка перед твоим домом, куда по утрам Бэмби с мамой и папой приходят. Фрэнк, ты не забыл, что я так-то бывший коп? Я двадцать лет плавал в этом дерьме. Тут, мать его, Бруклин. Тут всем похеру! Вот если попадётся хороший бригадир, тогда да, он своим кулаком загонит в работягу понятия. Понятия, Фрэнк. Не правила.
— И всё-таки. Кто тут главный?
Каллахэн помолчал несколько шагов.
— Энтони Анастазио. Крутой Тони. Локал восемнадцать-четырнадцать, пятнадцать тысяч человек. Взял его в тридцать втором, к тридцать седьмому подмял ещё шесть локалов по всей набережной. Вице-президент ILA.
Локал — это отделение профсоюза, со своим номером и своими причалами. ILA — та контора, что объединяет все локалы разом.
Ну вот, уже понятнее. С этим я умею.
Прошлой зимой я летал в Баффало к Леону Бейтсу, президенту автомобильного профсоюза, сидел у него в номере, пил его скотч и слушал, как он воюет с Фордом. Я дал ему денег на его детище, он взял, и через некоторое время на заводах старика Генри начались забастовки. Схема простая как гвоздь: договариваешься наверху, платишь наверху — и внизу приходят в движение десятки тысяч человек, которых ты в глаза не видел.
— А работают они на кого? — спросил я. — Кто им платит?
— Стивидорная компания. Это контора, которая подряжается разгрузить судно: берёт договор у перевозчика, нанимает бригадиров, платит за смену. Она этим двоим работодатель, к ней вдовы и пойдут за компенсацией.
— Значит, Анастазио с ней и воюет.
— Ни с кем он не воюет, Фрэнк. — Каллахэн наконец повернул голову. — Ты видел, как тут нанимают? Каждое утро люди собираются у причала в круг. Выходит бригадир и называет тех, кто сегодня работает. Кого назвали, тот идёт в трюм. Кого не назвали, идёт домой и приходит завтра. Никаких договоров, ничего. Один день — одна смена.
— А если человек не понравился?
— Тогда его перестают называть. Никто его не увольняет, потому что никто его и не нанимал. Просто не называют. Неделю, другую, месяц. Он сам уходит.
Я шёл и складывал.
Бейтс воевал с работодателем — с Фордом. Бейтс был нужен своим людям, потому что выбивал им прибавку у того, кто им платит. Здесь никто ни с кем не воевал, потому что тот, кто решает, кто сегодня ест, и тот, кого следовало бы за это прижать, — это одни и те же люди.
— Кто ставит бригадиров? — спросил я, уже зная ответ.
— А кто пускает в локал, тот и ставит.
— И это законно?
— Три года назад под это дело завели портовую комиссию. Два штата, регистрация докеров, лицензии бригадирам, шейп-ап формально запрещён. — Каллахэн повёл подбородком в сторону причала, где стояли и курили. — Ты видишь, как они его запретили.
Мы прошли ещё немного.
— И вот что, — сказал Каллахэн, не поворачивая головы и заметно тише. — У него есть брат. Альберт. Фамилию пишет через «а» на конце — Анастазия.
— И?
— И это тот самый Анастазия, Фрэнк. Который «Мёрдер Инкорпорейтед». Была такая контора в Бруклине. Семьям не всегда хватало своих людей на мокрое, вот они и шли сюда, как в бюро услуг. Заказ принимали, исполнителя присылали, счёт выставляли. Сколько за ними трупов, точно не знает никто, называют от восьмидесяти до полутысячи.
— Их же вроде судили. Я что-то читал.
— Судили. — Каллахэн усмехнулся. — В сорок первом всё уже лежало на столе, был свидетель, который знал изнутри всё и всех, и его держали под охраной в отеле на Кони-Айленде. Шесть полицейских в номере. Он выпал из окна.
Некоторое время мы шли молча.
— Альберту тогда ничего не предъявили. Сейчас он глава семьи, и дела у него, надо полагать, идут прекрасно.
Ответить я не успел, потому что навстречу нам несли носилки.
Кордон между стеной пакгауза и бортом узкий, разойтись негде, и мы просто отступили к стене и встали. Несли вчетвером: двое докеров спереди, двое сзади, коротким шагом, стараясь не качать. Носилки брезентовые, натянутые на две палки.
Человек на них лежал под серым одеялом, и одеяло было мокрым в одном месте, ниже пояса. Голову ему никто не держал, и она качалась вместе с носилками при каждом шаге. Рядом шёл врач — совсем молодой парень в белом, лет двадцати пяти, не больше, — и не делал ничего. Просто шёл рядом и смотрел на лицо.
В своё время я получил компрессионный перелом позвоночника, так что хорошо знаю, как это бывает. И нет, дело было не в деньгах — тогда, под Химками, никто не знал, сколько я стою, да и стоил я примерно нисколько. Деньги начали работать сильно позже. А везли меня в Склиф так же, как туда возят всех.
Тут всё иначе. Тут человека с раздавленным низом тащат на брезенте вручную, и позвоночник ему не держит никто, потому что держать нечем и незачем — так носят, и всё.
Задача у них у всех, вообще-то, одна: довезти. И у этого мальчика в белом она была та же самая. Только одно дело — везти так, как повезут через полвека, и совсем другое — так, как везут сейчас.
Носилки прошли, и следом за ними прошёл запах — больничный, резкий, совершенно неуместный посреди порта.
— Кто на пирсе? — спросил я, когда мы двинулись дальше.
— Полиция, суперинтендант, страховщики, портовая комиссия. Береговая охрана едет. Работы остановлены, судно стоит, груз не тронется никуда. Перри в конторе со своей папкой и молчит, как ты велел.
Скоб-трап шёл по переборке от самого комингса вниз, и лезть по нему надо было долго.
Полез я как был, в костюме, держась одной рукой, потому что вторую занимала шляпа. Люковые закрытия на твиндеках сняли — иначе через них ничего не подашь, — так что просвет шёл насквозь, от неба над головой до самого низа, и в этой шахте я и висел.
Первый твиндек проплыл мимо на уровне глаз. Там стояли мои машины: расклиненные, притянутые к палубе, укрытые от солнца, целые. Второй твиндек — то же самое.
А дальше было темно, и снизу шли голоса — негромкие, деловые, кто-то спорил про тали, кто-то сказал: «Да не пойдёт он так, зацепа нет».
Внизу глаза привыкали не сразу. Проступили переноски, три или четыре лампы на длинных проводах, развешанные кое-как, и от них по всему трюму лежали жёсткие чёрные тени. Пахло соляркой, деревом и ещё чем-то, чего я до этого дня не знал.
Она лежала в просвете, ровно под люком, куда и должна была упасть. Восемь с лишним метров — этого хватило, чтобы от «Джульетты» осталась смятая почти вдвое коробка, лежащая крышей вниз. Пайол под ней проломило.
Из-под неё торчали ноги. Две пары. Одна в рабочих ботинках, вторая почему-то в одном ботинке, и второй ботинок валялся отдельно, шагах в трёх, и вот на него я почему-то и смотрел дольше всего.
Кровь на досках в свете переносок была не красная, а чёрная.
Шляпу я снял.
— Фрэнк.
Перри стоял у переборки, чуть в стороне от ламп, и я не сразу его разглядел. Пиджак он снял, папку держал под мышкой.
— О, ты здесь? — сказал я. — А Клинт сказал, что ты в конторе порта.
— Я там был. — Мэтьюз посмотрел не на меня, а туда же, куда до этого смотрел я. — Но самое важное здесь.
Я подошёл ближе, задрал голову и посмотрел вверх.
Просвет уходил в небо ровным квадратом, ослепительно светлым после переносок, и в этом квадрате по краю комингса стояли люди. Много. Оттуда же по скоб-трапу спускались двое, неторопливо, как спускаются те, кому предстоит долгая работа. Над ними висела стрела — та самая, левая, которая час назад подняла машину и не удержала. Второй тут не было и быть не могло, их на люк полагается две, и вторая работала на другой борт.
То есть поднимать «Джульетту» и доставать из-под неё двоих будут вот этим. Тем же самым.
— Так, мистер. — Один из спустившихся уже стоял рядом, обтирая ладони о штаны, и смотрел на меня без всякого выражения. — Отойдите. Не мешайте делать эту чёртову работу.
Я отошёл.
— Кто владелец груза?
Голос был другой, и шёл он от трапа.
Там стоял человек в костюме и шляпе. Немолодой, плотный, спускался явно не первый раз в жизни — руку с поручня снял только внизу и ботинок не запачкал.
Я молча поднял руку.
Когда я вслед за этим профсоюзным клерком вылез из трюма, у борта уже стояли. Молча, широким кругом, и круг этот раздвинулся, когда я подошёл, и сомкнулся у меня за спиной.
Энтони Анастазио оказался невысоким и плотным, лет пятидесяти, седым, и походил он на преподавателя католического колледжа. Причём на такого преподавателя, у которого жена с хорошим вкусом и который стараниями этой жены одет с иголочки: двубортный костюм с широкими лацканами, сшитый на заказ и явно недёшево, белый галстук, белая гвоздика в петлице.
— Мистер Уилсон. — Он подал руку, и я её пожал. — Энтони Анастазио.
— Фрэнк Уилсон.
— Мне сказали, вы спускались вниз. — Он посмотрел куда-то мимо меня, в сторону раскрытого люка. — Спасибо вам за это.
Я промолчал, потому что благодарить меня было не за что.
— Их звали Майкл Донахью и Сальваторе Риццо, — сказал Анастазио. — Донахью я знал двадцать два года. Жену его зовут Эйлин, детей четверо, старшей пятнадцать, младшему семь. Риццо пришёл на берег в прошлом августе, ему было двадцать шесть. Женился в феврале, жена Тереза, и она на восьмом месяце. Оба из моего локала.
Он говорил негромко, и в этой тишине его слышали все.
— За это лето на нашем берегу мы схоронили четверых. — Он начал загибать пальцы и загнул все четыре, не торопясь. — В июне, в июле и двоих в августе. Ни один из них не был в газете, мистер Уилсон. Ни строчки. В понедельник мы собирались вот здесь, и я стоял вон там, у той стенки, и сам сказал этим людям, что больше терпеть нельзя. Своими словами сказал. При них.
— Я знаю, — сказал я. — Мне рассказали.
— Тогда вы понимаете, в каком я положении. — Анастазио развёл руками, и жест этот вышел у него очень естественным. — Они встали сами. Я их не собирал и не поднимал. Я им не начальник, мистер Уилсон, я их представитель. Начальник — это тот, кто платит, а я не плачу никому. Прикажу выйти на работу — они меня не послушают, и правильно сделают. После понедельника-то.
Вот тут всё и было сказано.
Порт будет стоять. Стоять он будет столько, сколько нужно, и остановил его не Анастазио, а совесть трудового народа, к которой сам Анастазио отношения не имеет и повлиять на неё не может. А если что-то когда-то изменится, то не потому, что он распорядился, а потому, что люди сами передумают.
Каждое слово — правда. И ни одного слова, за которое можно зацепиться.
— Мне искренне жаль, что это случилось с вашим грузом, — продолжал он. — Я слышал, у вас там красивые машины. Итальянские. Я сам, знаете, из Калабрии. Тропеа. Мальчишкой уехал.
Он помолчал.
— Вы же часто бываете в Италии. Да и в Калабрии, на моей родине, бывали. Вы там нашли этих бронзовых парней. Знаю-знаю, мистер Уилсон. Не думайте, что если мы докеры, то всё, чем мы живём, — это стропы, краны и машинное масло.
— Не думаю, — сказал я.
— Вы человек новый на этом берегу, мистер Уилсон, и не ваша вина, что вы наших порядков не знаете. Тут всё делается через людей. Не через бумаги, не через контору, а через людей, которые друг друга знают. Я так думаю, разумные люди всегда могут о чём-нибудь договориться. Не сегодня, конечно. Сегодня не время.
За спиной у меня кто-то переступил с ноги на ногу, и это было единственным звуком.
Бояться его я не боялся. Я слишком хорошо понимал, чего он может мне стоить.
Ссориться с профсоюзом мне нельзя. Никак. Впереди по-настоящему большая игра, а игра эта, если разобраться, вся упирается в порты — и порты эти под ним. Да что там Суэц. Возьми любое моё дело и потяни за ниточку: хоть экспорт, хоть импорт, всё кончается и начинается здесь. В Большом Яблоке и его окрестностях.
А если я сейчас не решу этот вопрос, то к вечеру каждый докер на этом берегу — буквально каждый, вплоть до самого последнего — будет знать, что Майка и Сальваторе убил Уилсон.
Через полторы недели я должен быть в Париже.
— Мистер Анастазио, — сказал я. — Делайте своё дело. Мы готовы сотрудничать, и моя дверь для вас всегда открыта.
Он посмотрел на меня внимательно. Секунды две.
— Это правильные слова, мистер Уилсон, — сказал Энтони Анастазио и снова протянул мне руку.
Руку я пожал во второй раз.
А через минуту у трапа стало людно.
Их было четверо: трое с блокнотами и один с камерой, уже расчехлённой. Шли они быстро, вдоль пакгауза, тем же путём, каким четверть часа назад шли мы, и никто их не останавливал и не спрашивал, куда они идут.
Я стоял и смотрел, как они приближаются.
Пирс принадлежал New York Dock Company. Ворота запирались, при воротах сидел вахтёр с лицензией портовой комиссии и с журналом, и репортёра на закрытый причал, где сегодня погибли двое, этот вахтёр не пустил бы ни при каких обстоятельствах — ни за деньги, ни по полицейской карточке, ни под угрозой увольнения. Пять минут назад за воротами не было никого.
«Начальник — это тот, кто платит, мистер Уилсон. А я не плачу никому», — вот что он сказал мне десять минут назад.
Ну да, ну да.
Не знаю, надеюсь что пока, что именно задумал этот профсоюзный хрен, но в любом случае его схему надо ломать. Он же точно вызвал репортёров для того, чтобы самому с ними общаться. Его версия событий планируется первой.
Но хрен вам по всей морде, мистер Анастазио. Что такое пиар, я знаю не хуже, а лучше тебя.
Так что надо бить первым.
Он даже не смотрел в мою сторону. Стоял вполоборота и ждал, пока к нему подойдут.
Я пошёл им навстречу.
— Джентльмены. Фрэнк Уилсон. Я сделаю заявление, и вы напишете его слово в слово.
Камера щёлкнула. Блокноты открылись.
— Сегодня утром на этом судне погибли два человека. Майкл Донахью, двадцать два года на этом берегу, четверо детей, старшей пятнадцать, младшему семь. И Сальваторе Риццо, двадцать шесть лет, женат с февраля.
Я говорил медленно, чтобы успевали записывать.
— Мистер Мэтьюз. Какие компенсации положены семьям погибших?
Перри шагнул вперёд, и папку он открывать не стал.
— Согласно закону о компенсациях работникам портов и гаваней от тысяча девятьсот двадцать седьмого года, вдова погибшего получает пособие в размере части его недельного заработка, — сказал он тем самым голосом, каким говорил в суде. — В настоящих обстоятельствах это порядка двадцати пяти долларов в неделю. Выплаты производятся работодателем, то есть стивидорной компанией, без установления чьей-либо вины.
— Двадцать пять долларов в неделю, — повторил я. — Двадцать пять долларов в неделю женщине, которая сегодня утром осталась без мужа. Двадцать пять долларов в неделю на четверых детей, которые больше никогда не увидят отца. И столько же — женщине, которая ждёт ребёнка и родит его вдовой.
Я сделал паузу и дал им записать.
— Это по закону. Закон свою работу сделал. Теперь моя очередь.
За спиной у меня стояли полторы сотни человек, и ни один из них не издавал ни звука.
— Я учреждаю фонд помощи пострадавшим на этом берегу и семьям погибших. Фонд будет выплачивать вдвое против того, что причитается по закону, и выплачивать столько, сколько положено, до последнего дня. Шестеро раненых — лечение целиком за мой счёт, любая больница, любой врач, сколько потребуется. И это не разовая выплата, джентльмены. Фонд остаётся здесь и после того, как я уеду.
— И чтобы между нами не было недопонимания, господа. Я не судовладелец. Я не работодатель погибших. Я один из сотен, если не тысяч, простых американских бизнесменов, которые ведут своё дело. Я владелец груза, не больше и не меньше. По закону я не отвечаю за случившееся ничем.
Я посмотрел в камеру.
— Это моя страна. Наша с вами Америка, и мы её вместе строим — я, вы и вот эти люди у меня за спиной. Человек погиб, разгружая мой груз. Мне неинтересно, что написано в бумагах о том, кто кому кем приходится.
Я повернулся туда, где стояли докеры.
— Миссис Донахью, миссис Риццо. Я скорблю вместе с вами.
— И последнее. С мистером Анастазио мы уже договорились о сотрудничестве. Полтораста человек могут подтвердить мои слова о том, что моя дверь для него всегда открыта.
Камера щёлкнула ещё раз.

Читать всю книгу

Поделится в соц.сетях

Страницы: 1 2

Новые книги

Master от 13-08-2026, 14:03