Укротитель Драконов V
Аннотация
Я — зоопсихолог с двадцатилетним стажем. В прошлой жизни я лечил волков и тигров, которых искалечили люди. В этой жизни я — «отвергнутый» подросток в мире, где земля парит в небесах, а внизу кипит смертельная Мгла.
Здесь драконов не приручают, а ломают голодом, болью и железом. Местные называют это укрощением - я называю варварством.
Меня бросили на арену как пушечное мясо, но они ошиблись. У меня нет магии и силы, зато есть знания и странная Система, позволяющая видеть зверей насквозь. Я докажу этому миру: чтобы управлять драконом, не обязательно быть палачом. Достаточно быть тем, кого зверь выберет сам.
Автор: Ярослав Мечников
Цикл: Укротитель Драконов
Предыдущие книги этой серии:
Укротитель Драконов IV
Укротитель Драконов III
Укротитель Драконов II
Укротитель Драконов
Здесь драконов не приручают, а ломают голодом, болью и железом. Местные называют это укрощением - я называю варварством.
Меня бросили на арену как пушечное мясо, но они ошиблись. У меня нет магии и силы, зато есть знания и странная Система, позволяющая видеть зверей насквозь. Я докажу этому миру: чтобы управлять драконом, не обязательно быть палачом. Достаточно быть тем, кого зверь выберет сам.
Автор: Ярослав Мечников
Цикл: Укротитель Драконов
Предыдущие книги этой серии:
Укротитель Драконов IV
Укротитель Драконов III
Укротитель Драконов II
Укротитель Драконов
Глава 2
Ночь я провёл без сна.
Метель ходила вокруг дома широкими кругами, наваливалась на стены, выла в дымоходе и время от времени с такой силой бросала снег в затянутое бычьим пузырём окно, что по мутной плёнке пробегала мелкая дрожь. Я лежал под тяжёлым меховым одеялом, смотрел в темноту над собой и ворочался, хотя лежанка была мягче всего, на чём мне доводилось спать за последние месяцы, а тепло держалось под мехом, доходило до ступней и понемногу вытягивало из тела усталость долгой дороги.
Стоило закрыть глаза, как передо мной вставал Клан. Я видел доски барака, почерневшие от сырости, слышал кашель Червей и сонное бормотание тех, кто разговаривал во сне. Потом приходила Тихоня. Она лежала у кромки Пелены с серым лицом, и сколько бы память ни возвращала меня к тому утру, я каждый раз снова смотрел на её шею и искал след укуса, которого там не было. Вспоминались остальные, оставшиеся в тесном лагере над поднявшейся Мглой, люди, с которыми я таскал мешки, делил похлёбку и ждал очередного гонга, хотя сейчас они уже могли идти по зимним дорогам куда-то дальше, переселяться в новый лагерь или погибнуть там, где Верхний ярус станет последним островком над Приливом.
Теперь между нами лежали полтора дня полёта. Время и расстояние уже отделили меня от Железной Узды, а поверить в это всё равно не получалось. Мне казалось, что утром откроется дверь, войдёт Трещина и гаркнет, чтобы Падаль поднимал задницу на Каменный поток, после чего весь Громовой Очаг исчезнет вместе со Столом Крыла, черепом Хан-Раха и запахом родового дыма.
Тила приходила чаще остальных - сидела возле стены в сером платье, поджав ноги, и смотрела на меня своими большими карими глазами. Иногда я видел её на зелёном поле из сна, где она смеялась и убегала по траве, а потом снова возвращалась та каменная комната, кувшин на столе и её осторожный голос. Мне хотелось, чтобы она оказалась здесь. Просто сидела рядом, касаясь плечом моего плеча, и одним своим присутствием делала этот дом менее чужим.
Наверное, ей я сумел бы рассказать всё. Сказал бы про Сережу Волкова, про другой мир, про снег за окном реабилитационного центра и про льва, которого защищал в последние минуты своей первой жизни. Рассказал бы про мальчика Аррена, чьё тело досталось мне вместе с памятью, стыдом и тоской по дому. Тила выслушала бы, провела пальцами по моим волосам и тихо произнесла настоящее имя, словно знала его с самого начала.
«Сергей. Я всегда чувствовала, что ты особенный».
Мысль получилась сладкой и глупой. Я повернулся на бок, натянул мех до подбородка и долго лежал лицом к стене.
Сколько прошло времени, я уже не понимал. За окном посерело, хотя до рассвета оставалось ещё далеко. Я сел на лежанке, закутался в одеяло и посмотрел на мутный прямоугольник окна. В груди жило странное тепло, которое появилось ещё при подлёте к Громовому Очагу и с тех пор никуда не ушло. Иногда оно становилось почти восторгом. Я находился дома, хотя этот дом принадлежал человеку, которого больше нигде не было.
Прошлую жизнь я вспоминал всё реже. Она отдалялась без моего разрешения, превращаясб в длинный рассказ, прочитанный когда-то давно, и всё труднее было поверить, что я действительно прожил тридцать восемь лет под другим небом. Мои руки стали руками Аррена, его дыхание давно стало моим, а имя отзывалось быстрее собственного.
— Аррен, — произнёс я вслух.
Слово прозвучало тихо и осталось под низким потолком.
Обет уже действовал. Я нарушил его, хотя в комнате никого не было и вопроса мне никто не задавал. От этого внутри шевельнулась тревога, затем затихла.
— Аррен, — повторил я.
Мне хотелось позвать мальчика, вытащить его из глубины и посадить рядом, чтобы он наконец объяснил, кто мы теперь друг другу. Я бы спросил, злится ли он за украденное тело, попросил бы совета перед Советом и рассказал, что у него теперь есть драконы, который пришли за ним в Громовой Очаг. Ответом осталось тихое тепло под рёбрами, похожее на голос без слов. Может быть, это и был Аррен, но доказательств у меня не было.
Дверь тихо отворилась. В щели показалась седая борода, затем вошёл тёплый свет свечи и выхватил из темноты сухое лицо Гром-Деда.
Он посмотрел на меня, сидящего в одеяле.
— Одевайся, — сказал дед вполголоса. — Время пришло.
Я вопросительно поднял голову.
— Кремень ждёт.
Он закрыл дверь и оставил меня собираться.
Через несколько минут мы уже шли по спящему селению. Метель усилилась. Ветер гнал снег вдоль стен, забивал проходы и швырялся крупой в лицо, отчего приходилось пригибать голову и смотреть под ноги. Дед шёл впереди, опираясь на длинный посох. Его костяная рука лежала поверх рукояти спокойно, ведь мороз для неё ничего не значил. Я держался следом, узнавая дорогу.
Дома молчали. Только возле северных загонов горел огонь в закрытом фонаре, и его слабое пятно плавало за снежной завесой.
Я сразу подумал о Сухаре. За несколько часов его состояние могло ухудшиться. Щель у северной стены, к которой он привёл меня ночью, осталась заложенной, а за кладкой явно находилось что-то, связанное со Мглой. Я видел, как он скрёб камень, слышал его жалобный писк и чувствовал, как под чешуёй дрожат истощённые мышцы. Обет связывал мне рот, люди Ветряных уже следили за каждым шагом, Пряха ждала своего часа вместе с теневым штурмовым. Но мой Сухарь уже не мог ждать и нужно было что-то придумать срочно.
Дед свернул между двумя домами, прошёл под низкой каменной аркой и остановился. Снег ложился ему на плечи и таял в бороде.
— Перед Советом Кремень должна увидеть тебя первой, — проговорил он, глядя куда-то поверх моей головы. — Таков порядок для тех, кто вернулся после трёх тишин. Она хотела смотреть на рассвете, пока сердце ещё ходит беспокойно и человек не успел приготовить себе удобное лицо.
Я ждал продолжения.
— Молчание будет твоей защитой, — сказал дед. — Что бы она ни услышала, сиди спокойно. Что бы ни произнесла, слушай до конца. От неё всё равно ничего не спрячешь.
Я вспомнил слова Рэна на перевале: врать Кремень бессмысленно, она отбросит ложь как шелуху и увидит тебя голым.
Кивнул, а дед развернулся и пошёл дальше. Дом шаманки стоял на ветреной стороне, у Чаши Молчания, низкий и почти целиком вросший в склон. Крыша скрывалась под снегом, дверь представляла собой тёмную доску с вырезанным знаком раскрытого крыла. Дед постучал костяными пальцами один раз и вошёл, не дожидаясь ответа.
Внутри царила темнота. Под потолком висели сухие пучки трав, от стен тянуло корнями, старой кожей и тем горьким запахом, который остаётся на одежде после долгого погружения в Пелену. На шнурах покачивались кости. В глубине комнаты слабо светился мглокамень, вмурованный в плоскую чашу, и его лиловый свет лежал на полу узким кругом.
Кремень стояла к нам спиной. Она оказалась ниже, чем помнил её Аррен, маленькая и сгорбленная, словно годы постепенно складывали старуху пополам. Длинные белые волосы спускались до пола и собирали пыль. Тёмно-серая кожа на руках казалась высушенной над дымом, а балахон из драконьих шкур был увешан мелкими амулетами, которые тихо постукивали друг о друга при каждом вдохе.
Гром-Дед закрыл дверь, отошёл к стене и сел на низкий табурет. Посох лёг поперёк коленей.
Кремень заговорила, всё ещё стоя спиной:
— Голос старший запер. Хорошо сделал. Отвечать будешь рукой. Одно нажатие значит «да», два означают «нет». Ясно тебе, мальчик?
Я один раз сжал пальцы.
Она коротко засмеялась.
— Уже отвечаешь. Значит, дошло.
Я не могу поверить как она почувствовала, что я уже сжал пальцы, ведь она стояла ко мне спиной.
Кремень обернулась. Белые глаза смотрели немного выше моего лица, в пустое место над головой. Она протянула руку к стене, сняла сухую ветвь с чёрными листьями. Затем довольно ловко для слепой старухи подожгла от кремня кончик, он вспыхнул слабым огнём, затем начал тлеть.
Старуха провела ветвью по кругу, обкуривая комнату. Дым оказался сладковатым. Первый вдох ничего со мной не сделал, после второго тело стало тяжёлым, словно я всю ночь разгружал камни, а к третьему стены слегка качнулись. Сердце забилось быстрее.
— Садись, — сказала Кремень и указала на узкое ложе возле мглокамня.
Я сел. Камень под меховой подстилкой был холодным. Комната продолжала медленно плыть, а лиловый свет казался гуще и будто цеплялся за края предметов.
Кремень поставила тлеющую ветвь в чашу и подошла ко мне. Сначала взяла мои руки. Долго ощупывала ладони, проводила сухими пальцами по мозолям и старым шрамам, нажимала на суставы, слушая что-то своё. Потом положила ладонь на грудину. Я почувствовал её холод даже через рубаху. Она держала руку долго, вторую положила мне на горло, коснулась затылка и снова вернулась к груди. Белые глаза оставались поднятыми к потолку.
— Два вдоха, — прошептала она. — Два выдоха. Два сердца.
Сказала спокойно, словно за стеной шёл снег и она просто сообщила о погоде.
Моё сердце ударило так сильно, что ладонь старухи чуть приподнялась.
Значит, увидела. В груди сразу поднялось желание заговорить. Слова уже толкались в горле, требовали выйти все разом. Я хотел рассказать ей про смерть, про пробуждение на арене, про Систему и Аш-Рааха. Хотел выложить всё, что носил внутри, и принять любой приговор, который последует. Даже смерть в этот миг казалась легче бесконечного ожидания, когда каждый человек мог узнать правду по взгляду или случайному движению.
Дым пропитал комнату. Тело стало ватным, мысли распахнулись, и я вдруг понял, откуда взялась эта готовность.
Ветка! Это она меняет мое восприятие.
Я сосредоточился на ощущениях. Холодная ладонь лежала на груди. Подо мной давил камень. Пот стекал от виска к скуле. Желание признаться поднялось внутри и медленно поплыло дальше, как низкое облако над хребтом. Я позволил ему пройти.
Кремень убрала руки и села напротив. Её белые глаза смотрели в потолок, рот приоткрылся, из груди вышел долгий выдох.
Я перевёл взгляд на деда - он сидел неподвижно, держа посох на коленях. По лицу прочесть ничего не получилось.
Старуха вдруг начала напевать. Голос у неё был тонкий, скрипучий, временами срывался на шёпот. Мотив тянулся медленно и колол где-то под сердцем. Большую часть слов я не понимал, древняя мова сохранилась в памяти Аррена обрывками, однако несколько строк сложились сами.
Дальний странник шёл сквозь зимнее небо,
нёс за пазухой имя, которому негде было жить.
Земля услышала шаг и открыла тёплый камень,
а забытый дом назвал его сыном.
Тогда странник оставил дорогу у порога
и впервые уснул, не считая чужие звёзды.
Я знал эту сказку.
Её рассказывали детям Громового Очага во время долгих метелей. Древний странник пришёл из места, куда не вели ни драконьи пути, ни тропы Мглы, долго ходил по миру и в конце нашёл гору, признавшую его своим. В детской версии он становился первым хранителем одного из родов, но вот дальше память путалась.
Слёзы выступили сами. Я сидел перед старухой, слушал песню и чувствовал, как они текут по лицу. Вытереть их я не мог. Казалось, любое движение оборвёт что-то важное, поэтому я просто дышал и позволял песне проходить сквозь меня.
Кремень резко умолкла - последняя нота исчезла, оставив комнату пустой. Дед повернул к старухе голову, и она улыбнулась.
— Скорлупа тебе тогда правду сказала, мальчик, — произнесла она, временами соскальзывая в старую мову. — Все три раза сказала правду. Тот, кому полагалось услышать зов, ещё не пришёл. Теперь пришёл.
Я смотрел на неё и понимал слишком хорошо: вот он я, когда у скорлупы стоял прежний Аррен, ответа не было. Потом появился я, и взрослые дикие драконы начали один за другим протягивать ко мне нити.
Я перевёл взгляд на деда, он нахмурился и подался вперёд.
— Скажи яснее, Кремень. Человек сидит перед тобой живой, три зверя ждут его на уступе, а ты опять заворачиваешь смысл в старые песни. Кто должен был прийти?
Старуха широко улыбнулась. Зубов у неё осталось мало.
— Думаешь, я ведаю? Я слышу ветер. Метель говорит, когда ей вздумается, а мне остаётся передавать. Мальчик ушёл далеко. Пришедший идёт рядом с ним. Дарован один другому, оба держат один шаг.
— Новый? — переспросил дед и посмотрел на меня. — Ты говоришь, мясники так его изменили? Или Аррен сам отрёкся от прежнего имени, пока жил среди них?
Кремень повела головой, прислушиваясь к дыму.
— Четвёртый раз будет, — сказала она. — Так говорят те, кто помнит глубже нас.
— Ты опять ушла от ответа.
— Этого хватит.
Она поднялась и снова подошла ко мне. Сухие пальцы легли на щёки, ощупали скулы и линию подбородка, словно старуха сравнивала моё лицо с тем, которого касалась много лет назад.
— Лицо погрубело. Щёки запали. Жёсткость в нём поселилась, мягкость тоже выросла. Другой Аррен вернулся. Два сердца принёс. Одно брошенное, другое найденное.
Гром-Дед шумно выдохнул.
— Загадки, опять загадки. Скажи хотя бы, есть ли нам чего опасаться.
— Сам решай. Я говорю, что вижу.
Кремень отошла к чаше и замерла, опустив лицо к тлеющей ветви.
Дед долго смотрел на неё и сказал:
— Другим знать об этом пока не следует. Слова про два сердца люди истолкуют так, как им выгодно. Ты всегда Громовым помогала, старуха, хотя делала вид, будто слышишь только ветер. Что скажешь на Совете, когда Ветряные потребуют твоего слова?
— Говорить мне пока не велят, — ответила Кремень. — Всё идёт своим путём.
Она протянула мне руку ладонью вверх.
— Дай свою.
Я вложил пальцы в её сухую ладонь. Старуха сжала их неожиданно крепко.
— Совету всего не скажу, но плата будет одна - мне не лги, ни голосом, ни рукой, ни телом. Ложь я всё равно найду, а времени у нас осталось мало. Правда способна погубить человека, потому держи её внутри, пока она нужна там. В главном оставайся честен. Так желает метель.
Её большой палец лёг поверх моих костяшек.
— Согласен, мальчик? Да или нет?
Я посмотрел на деда, а он ждал, не вмешиваясь. Ложь вскроется. Правда может погубить.
Я сжал руку Кремень один раз.
Она ещё несколько мгновений держала мои пальцы, потом отпустила, отошла к табурету и села. Плечи её опустились, голова склонилась, словно короткий обряд забрал все силы, которые старуха успела накопить за ночь. Тлеющая ветвь погасла, дым начал оседать, и мысли понемногу становились яснее.
Кремень долго молчала, прислушиваясь к чему-то под полом потом перебрала пальцами амулеты на груди и сказала тихо:
— В поле кто-то ходит поперёк.
Дед поднял голову.
— Мы уже почувствовали его в дороге.
— Он ищет, — продолжила она. — Ищет кого-то, кого я ещё не знаю.
Белые глаза повернулись ко мне.
— Никто не знает.
Поделится в соц.сетях
