Сталинград - 3
Аннотация
Погиб в XXI веке и очнулся в 1942-м — младшим лейтенантом накануне самых страшных боёв за Сталинград. Сможет ли один человек изменить историю?
Авторы: Сергей Сорокин
Цикл: Сталинград 1942г.
Предыдущие книги этой серии:
Сталинград - 2
Сталинград - 1
Авторы: Сергей Сорокин
Цикл: Сталинград 1942г.
Предыдущие книги этой серии:
Сталинград - 2
Сталинград - 1
Глава 2. Немецкими руками
Мотор рычал снизу из дыма, и по звуку я понял, бронетранспортёр. Это тебе не танк, легче, злее, ползёт по перепаханному склону, как жук по горелой каше, а за ним пойдёт пехота. Немцы шли отбивать потерянную траншею на восточном склоне высоты сто два.
— Кремень, — сипло сказал Дорохов, лёжа за бруствером. — Патронов нет. У меня три штуки и тесак.
Я ему не ответил, смотрел на отбитый траверс.
В двух гнёздах, которые мы час назад задавили, лежало то, чем немцы держали траншею: эмгач на сошках с ещё тёплым стволом, лента вывалилась из короба и текла по грязи медью. Второй стоял чуть дальше под убитым немцем, тот придавил его животом, будто не хотел отдавать, рядом цинки, колотушки в подсумках, автоматы.
— Развернуть, — сказал я, и голос сел, но они услышали. — Развернуть их вниз. Черных, берёшь первый, Дорохов второй. Бить будем по ним их же оружием.
Секунду никто не двигался, потом Беленький сплюнул и пополз к первому пулемёту.
— Немцы за свой инструмент с нас потом спросят, — просипел он. — пропишут штраф за порчу имущества.
Никто не засмеялся. Гуськов бы заржал, но он лежал у стенки траншеи лицом вверх, и снег на нём уже не таял.
Черных лёг за эмгач, как к родному, развернул сошки к склону, подхватил ленту, дёрнул затвор. Хоть и чужое железо, но замок как замок.
— Идут цепью, — сказал он ровно. — И бэтээр по центру.
Я подполз к нему на локтях, глянул из-за короба. Склон дымился, изрытый нашими же воронками, снарядными ямами вчерашнего дня, и по этой оспе полз угловатый серо-зелёный бронетранспортёр с открытым верхом, за бортом торчали каски. Пехота шла по бокам, пригибаясь, короткими бросками. Их было много, нас семеро на ногах, раненый Копылов и Катя.
— Черных, не спеши, дай подойти ближе, чтоб в упор, — облизал треснувшие губы, почувствовав соль и кровь. — Тарасюк!
— Тут, — отозвался Петька. Он лежал за вторым траверсом с двумя связками немецких колотушек, что скрутил сам, обмотал проволокой деловито, будто дрова вязал. Финка у него торчала за голенищем, как всегда.
— Бэтээр твой. Как сядет в яму бортом, свяжешь, но не раньше, понял? Смотри не высовывайся!
— Понял, командир, — сказал он и добавил тише уже себе. — Дура железная! Куда лезешь?
Немец подошёл на полтораста шагов, и Черных начал.
Эмгач заходился злее нашего «Максима», частил сухо, будто рвали парусину. Лента текла у Игната сквозь пальцы, а он вёл ствол по цепи короткими. Цепь легла. Не вся, но передние ткнулись в грязь, и по склону пополз чужой вой. Их косили их же железом, их же лентой, что они вчера сюда затащили на своих горбах.
— Принимайте, гансы, — бормотал Черных, меняя короб. — Ваше добро, не жалко.
Короб опустел быстро; трофейного было много, но и жрал эмгач жадно. Синьков подтащил Игнату цинк здоровой рукой, долго возился с крышкой, потому что вторая рука на перевязи не слушалась, а синие пальцы не гнулись от холода. Он совал их в рот, дышал, снова хватался за железо. Мороз стоял такой, что металл прилипал к коже, и, заряжая ленту, ты отрывал клок кожи от ладони. Никто на это уже не смотрел.
— Слева обходят, — сказал Дорохов от второго пулемёта. Он повёл ствол в сторону, где сквозь дым мелькали каски по краю оврага. — Черных, гляди слева, я не достаю.
— Держи центр, сейчас.
Мы перекидывались отрывистыми злыми словами, и в паузах между очередями я слышал, как у меня от голода и стужи стучат зубы. Пятые сутки на крохах сухаря и снеге, живот подводило до тошноты, в глазах плыли чёрные мухи, и я держался за холодный бруствер, чтоб не качало. Все держались зубами за землю, за железо, за эмгачи.
Немцы залегли на середине склона, огрызаясь. Их было ещё много, рота, никак не меньше, и они не побегут, за спиной у них свои автоматчики, тоже отходить некуда. Пуля щёлкнула о каску у моего уха, вжикнула осколком. Я вжался лицом в мёрзлую землю. Катя волоком оттаскивала Копылова за второй траверс, и он мычал сквозь стиснутые зубы, когда его дёргало по камням.
— Тише, тише, миленький, — приговаривала она. — Сейчас, сейчас.
Бронетранспортёр рявкнул мотором и полез быстрее, водитель понял, что цепь встала, и решил проскочить, вытащить пехоту за собой. Он пёр на нас в лоб, подпрыгивая и кренясь на воронках, а в открытом верху маячил расчёт. Пулемётчик чуть привстал, водитель за чёрной смотровой щелью.
— Игнат, бери оптику. Водителя в щель.
Черных отвалился от эмгача, подхватил свою трофейную винтовку с цейсовским глазом, лёг, замер. Немецкая пуля цокнула о бруствер над ним, он даже не дрогнул. Выдохнул, выстрелил.
Бронетранспортёр не остановился, но его резко повело вбок, будто дёрнули за узду. Водитель ткнулся в приборы, машина накренилась, полезла по краю воронки, гусеничная лента спереди зарылась в мёрзлую кашу, он осел бортом в старую снарядную яму и задрал нос. Мотор завыл вхолостую, буксуя.
— Есть! — сказал Черных. — Сел, падла.
Пулемётчик в открытом верху развернулся к нам, но Черных уже сделал второй выстрел, и немец сложился поперёк борта, свесив руки.
— Тарасюк! Пошёл!
И Петька пошёл.
Он скатился через бруствер боком, по-змеиному, прижав связки к груди, и пополз к бэтээру наискось, через воронки, чтоб не в лоб, а от борта. Немецкая пехота его увидела, по нему хлестнуло, брызнуло мёрзлой землёй, и Черных с Дороховым ударили в две стороны, прикрывая, отжимая цепь в грязь. Петька полз. Голодный, обмороженные пальцы едва держали проволоку, но он полз, и я забыл как дышать.
Тарасюк поднялся у самого борта на колено, замахнулся и сунул первую связку под днище, в щель между корпусом и краем воронки, где машина села, откатился в сторону. Рвануло глухо, изнутри, машину подбросило, из открытого верха плюнуло дымом и чем-то ещё, что я не хотел разглядывать. Из бэтээра задом полез немец в горящем комбинезоне. Дорохов срезал его на полдороге, и тот повис на борту, дрыгая ногами, потом затих. В машине кто-то ещё возился, стонал по-своему, тонко.
— Петя, хватит! — крикнул я. — Уходи! Готов он!
Но Тарасюк не услышал или не захотел. Он был весь в этом: доделать, добить, чтоб наверняка, как привык на зоне доводить дело до конца, и сжал в руке вторую связку.
— Петя, назад! — крикнула Катя. Она находилась где-то за траверсом.
Тарасюк встал, чтобы бросить вторую связку, добить, и в эту секунду его достало.
Из-за подбитого бэтээра кто-то из уцелевшего расчёта дал последнюю короткую очередь автоматом, не целясь, наугад в дым. Три пули, и все они вошли Петьке в спину наискось между лопаток. Он не вскрикнул, не обернулся, просто дёрнулся вперёд, будто его толкнули в плечи, шагнул раз, другой уже в никуда и лёг в мёрзлую грязь ничком. Связка выпала из руки, так и не рванув, финка вывалилась из-за голенища и легла рядом.
И всё.
Черных срезал того немца в дыму, поздно, зло, всадил всю ленту в железо, в дым, в пустоту, Дорохов дожимал цепь. Бой ещё шёл, ещё выли раненые, ещё била картечь мёрзлой земли по брустверу, а Петька уже лежал, и над ним поднимался тонкий парок от последнего тепла.
— Петя! — Катя бросила Копылова, поползла к нему. — Петечка, ну!
Она перевернула его. Лицо в грязи, глаза приоткрыты, но уже не было в них того хитрого прищура, той кривой усмешки, с какой он резался в очко и кроил хлеб на всех поровну. Катя рвала на нём ватник, искала где что зажать, и не находила, потому что зажимать было нечего. Она это поняла, руки у неё замерли.
— Товарищ младший лейтенант, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Всё.
Подполз Синьков, последний из их четвёрки. Козуб погиб на переправе через Волгу, Гринберг в доме, теперь вот Петька. Синьков смотрел на него и не плакал, а как-то весь одеревенел, губы шевелились без звука. Петька ему позавчера отдал свой сухарь, целый, не половину, и финку обещал подарить, когда до Берлина дойдут, говорил: «Тебе, салага, без ножа нельзя».
— Петь, — сказал Синьков. — Ты чего?
Он тронул урку за плечо, повернул к себе, будто не веря. Петькина голова мотнулась по грязи. Синьков отдёрнул руку, потом поднял с земли выпавшую финку, машинально обтёр о штанину и зажал в кулаке. Так и держал её весь остаток дня, не выпуская, будто в ней что-то ещё осталось от Петьки.
— Убери, — тихо сказал Дорохов. — Себе возьми, он хотел.
Синьков кивнул, не глядя сунул финку за голенище, как носил её хозяин.
Дорохов дал последнюю очередь по склону, и внизу смолкло. Цепь откатилась, поволокла раненых, бросив убитых на оспинах склона. Бэтээр дымил, завалившись в воронку, как дохлый жук, мотор заглох.
Отбились.
Я подполз к Петьке. Катя молчала, руки на коленях, в крови не его, Копылова. Я тронул урку за плечо по привычке, будто ещё можно разбудить, плечо показалось чужим, не его.
— Дорохов, — сказал я. — Он письмо носил.
Старшина знал, он всё про всех знал. Подполз тяжело, всё же сорок пять лет и осколок в бедре ещё с той недели, полез Тарасюку за пазуху, достал сложенный вчетверо листок, засаленный от тепла сердца, тот самый, который я вчера записал под диктовку. Первое письмо в его жизни и последнее.
Дорохов развернул. Я не хотел читать, но узнал каждую букву, сам выводил.
«Мамка, живой я. Не сволочь, как ты думала. Тут за меня командир пишет, потому руки у меня, вишь, к оружию, а к перу нет. Если чего, не поминай лихом. Твой Петька».
В середине бумага намокла, но слова ещё читались.
Дорохов долго смотрел на листок, потом сложил обратно ровно по сгибам и сунул себе за пазуху в жестянку к остальным.
— В Ростов, — сказал он. — Адрес есть. Мать.
— Ростов под немцем, Кузьмич, — сказал Беленький тихо. — Некуда везти и некому.
Дорохов не ответил, застегнул ватник и отвернулся.
Мать так и не узнает. Или узнает после, через годы, казённой бумажкой, что «пропал без вести», и до смерти будет думать, что остался сволочью, каким ушёл.
Беленький сел, привалившись к стенке траншеи рядом с мёртвым Гуськовым, и стал смотреть в дым. Острить ему больше не над кем и незачем, один остался зубоскал, без второго на подхвате.
— Аркадий, — окликнул я.
— Ничего, командир, — сказал он, не поворачиваясь. — Я так посижу, помолчу немного. Не умею, а надо учиться.
Катя перебралась обратно к Копылову. Комвзвода дышал тяжело, с бульканьем, бок пробило осколком на последнем броске вдоль траншеи, и она тут же, за траверсом, зашила наскоро, как могла, но кровь все лилась. Катя рвала последний бинт, серый, стираный, вязала поверх старого.
— Живой? — спросил я.
— Держится, Лёша, — она не подняла глаз. — Если вниз сегодня спустить, вытяну, если оставить тут, нет.
Я сидел рядом с ней плечо к плечу среди мёртвых, среди дыма, голодный до звона в ушах, и не находил слов. Да они и не требовались. Катя на секунду прижалась виском к моему плечу, всего на секунду, и снова взялась за бинт. Её висок был тёплый, живой, а Петькино плечо под моей ладонью уже нет, и я не знал, куда девать эту руку.
Внизу, в городе, что-то изменилось.
Сначала я подумал, собирают новую цепь, насторожился, полез за ружьём, но звук казался другим. По склону, снизу, от разбитого элеватора, шли наши. Много, рота, по движению видно, что свежие, потому что шли не крадучись, а зло и быстро, как ходят те, кто отдохнул, у кого ещё полны диски. Впереди, пригнувшись, поднимался чернявый командир в новой шапке, махал рукой, разворачивая взводы веером на закрепление.
— Восточный рубеж высоты сто два? — крикнул он, ещё не добравшись и задыхаясь от подъёма. — Кто держит?
— Мы, — сказал я и не узнал свой голос. — Младший лейтенант Дементьев и что осталось от роты.
Он добрался до траншеи, оглядел нас, горстку живых, мёртвых у стенки, дымящий бэтээр в воронке и на секунду замолчал. Молодой, лет двадцать пять, но глаза уже стариковские.
— Старший лейтенант Гарбуз, — сказал он. — Приказ сменить вас, закрепить отбитую траншею и восстановить связь с соседями. Держали здорово, товарищ младший лейтенант.
— Дорого, — сказал я.
Он посмотрел на мёртвых у стенки и кивнул уже без офицерской бодрости.
— Понял. Сменяем.
— Откуда людей набрали? — спросил я. Надо же было что-то спросить.
— С соседних участков и из резерва полка, — сказал Гарбуз, оглядывая склон, прикидывая рубеж. — По одному отделению наскребли. Пока добирались через город, двоих потеряли под миномётным, Тимохина вот не донесли. Земляк мой был, из-под Саратова. Ну…
Он не договорил, тут все так говорили, «ну» и всё.
Гарбуз развёл своих по траншее, они залегли за траверсами, за камнями. Один тут же взялся углублять бруствер под убитым немцем, спихнув того пинком, даже не глянув. Живые торопились жить.
— Своих забирайте, — сказал Гарбуз. — Раненых первыми. Носилок нет, на плащ-палатках. Вниз тропа левее, под обрывом, там не простреливается пока.
Копылова уложили на палатку, Дорохов и Синьков взялись в головах, я в ногах. Катя пошла рядом, держа руку на его горле, считая пульс. Гуськова понесли двое, Петьку взял один Черных, закинул на плечо, как мешок, и понёс молча. Никто не предложил ему помочь, потому что поняли, Игнату надо самому.
Я обернулся от поворота траншеи и тут увидел Ковригина.
Особист лежал у дальнего траверса за камнем, где дрался рядом с нами. Я и забыл про него в этом аду. Он был жив, но не вставал. Планшетка лежала рядом, ремень расстёгнут, а Гарбузов санитар туго бинтовал ему бедро, кровь темнела сквозь марлю. Ковригин смотрел на меня как человек, который весь бой собирал глазами и теперь боялся потерять хоть одну фамилию раньше, чем доберётся до бумаги.
— Дементьев, — позвал он. — Подойди.
Я подошёл. Гарбуз крикнул своим, чтоб Ковригина тоже несли вниз с ранеными.
— Планшетка, — сказал особист и придвинул её мне. Дорохов поднял и положил на носилки передо мной. — Возьми. Там… — он поморщился, санитар тянул узел, — список потерь, схема траншеи и мой рапорт о бое. Если меня не довезут, передашь в дивизию. Фамилии не потеряй.
— Передам, — сказал я.
Ковригин смотрел на дымящий бэтээр, на траншею, на Черных, что нёс мёртвого урку вниз по обрыву.
— Гарбуз! — крикнул он вдруг, отвернувшись от меня. — Пакет из штаба дивизии, синий, у тебя в сумке. Дай-ка сюда.
Гарбуз полез в планшет, вытащил серый конверт с сургучом, уже надорванный, протянул ему. Ковригин просмотрел первую страницу, перевернул, задержался на нижней строке и убрал листы в свою планшетку.
— Что там?
— Сводка дивизии и запрос армии по сегодняшнему бою, — сказал Ковригин. — Вас вызывают дать показания, пока участники ещё на этом берегу. Нужны решения, потери и время по минутам.
Снизу от переправы донёсся окающий крик связного, который бежал вверх по тропе, задыхаясь, и махал чем-то белым над головой:
— Кто тут Дементьев?! Майор Скрябин к водокачке требует! По бою на кургане и живо, пока новый навал не начался!
Ковригин поднял на меня глаза.
— Идите, — сказал он. — Они собирают бой, не вас, а я догоню на плащ-палатке.
Поделится в соц.сетях
