Партизан. Партизанская зона
Аннотация
Я очнулся в мае 1942-го в теле обычного парнишки, посреди сырого белорусского леса.
Рядом со мной подростки, которым удалось вырваться из детского концлагеря. Измученные, перепуганные, они верят, что я смогу спасти их . Только немцы уже идут по следу.
Я знаю, что будет дальше. Знаю, какие деревни сгорят, кто погибнет и какой ценой эта земля доживёт до Победы. Но теперь я здесь и не намерен быть зрителем.
Теперь это моя война. И я сделаю всё, чтобы спасти тех, кого не спасли. А может и больше.
Авторы: Руслан Муха
Цикл: Народный мститель
Предыдущие книги этой серии:
Партизан. Отряд
Партизан. Неуловимые мстители
Партизан. Операция "Красный Берег"
Партизан. Спасти и выжить
Рядом со мной подростки, которым удалось вырваться из детского концлагеря. Измученные, перепуганные, они верят, что я смогу спасти их . Только немцы уже идут по следу.
Я знаю, что будет дальше. Знаю, какие деревни сгорят, кто погибнет и какой ценой эта земля доживёт до Победы. Но теперь я здесь и не намерен быть зрителем.
Теперь это моя война. И я сделаю всё, чтобы спасти тех, кого не спасли. А может и больше.
Авторы: Руслан Муха
Цикл: Народный мститель
Предыдущие книги этой серии:
Партизан. Отряд
Партизан. Неуловимые мстители
Партизан. Операция "Красный Берег"
Партизан. Спасти и выжить
Глава 2
Жлобинский район
4 июня 1942 года
Тьма накатывала волнами, то и дело стирая границы реальности. Я лежал на дне оврага, наполовину погруженный в холодную жижу. Совсем рядом темным бесформенным кулем распластался мертвый егерь. Его пустые, остекленевшие глаза бессмысленно пялились в серое небо, а перекошенное, залитое грязью лицо застыло жуткой белой маской. Ливень начал выдыхаться и почти стих, и теперь с голых ветвей капала мерзкая, назойливая морось. Капли скатывались по лицу и затекали за ворот.
Холода я почти не чувствовал, тело выстывало изнутри. А вот нога… Рана в простреленном бедре сначала жгла так, словно в мясо забили раскаленный гвоздь, а теперь боль превратилась в глухую, тяжелую пульсацию. Это было хуже всего. Я слишком долго воевал и знал, что это значит. Кровь уходила вместе с каждым ударом сердца, растекаясь по глине ржавым пятном, которое вода безжалостно размывала.
Я попытался сжать кулак, вцепиться в раскисшую землю, чтобы хоть как-то удержаться в этом мире. Пальцы лишь слабо дернулись, но отчаянная злость и прирожденное упрямство оказались сильнее слабости. «Хрен вам, — мысленно прорычал я, выплевывая натекшую на губы грязную воду. — Не дождетесь».
Превозмогая подкатывающую тошноту и звон в ушах, я заставил себя приподняться на локтях. С трудом унимая дрожь, я потянулся левой рукой к бедру и нащупал насквозь пропитанную ткань штанов. По привычке сунулся к поясу и тут же вспомнил: ножа нет. Единственный клинок торчал в груди лежащего рядом егеря. Потянуться за ним — значит сместить центр тяжести и растревожить простреленную ногу, а от одной мысли об этом темнело в глазах. Выругавшись, я вцепился пальцами прямо в пулевую прореху и из последних сил рванул, раздирая мокрую ткань штанов.
Матерясь сквозь стиснутые зубы, я осторожно ощупал бедро вокруг пулевого отверстия. Спереди рваная рана, а сзади… Ладонь наткнулась на пропитанную горячей влагой ткань на задней стороне ноги. Пуля прошла навылет. Повезло. Кость вроде цела, иначе нога висела бы безжизненным обрубком, и я бы уже сдох от болевого шока. Но что там задето внутри? Вена? Артерия? Кровь выталкивалась наружу частыми толчками, и времени на раздумья не оставалось. Придется терпеть.
Сцепив зубы, я тяжело перевалился на бок, преодолевая слепящие вспышки боли, и потянулся к мёртвому егерю. Добравшись до него, выдернул нож из его груди. Лихорадочно обшарил карманы и поясные подсумки немца в поисках перевязочного пакета и там, как назло, ничего полезного.
Я вцепился зубами в подол своей нательной рубахи и рванул, помогая ножом. Ткань с треском поддалась. Дрожащими руками, задыхаясь от накатывающей дурноты, я скрутил импровизированный жгут и наложил на бедро чуть выше раны. Затянул мертвым узлом, с силой вдавливая скрутку в ногу, лишь бы пережать сосуд и остановить кровь. Только бы не отключиться.
«Лиза…» — мысль вспыхнула в мутнеющем сознании, острая, как осколок. И эта мысль заставила позабыть о пульсирующей боли в бедре. Лиза осталась там, наверху. Тоже раненая, тоже теряющая кровь. Ей нужна была помощь. После всего, что мы прошли вместе, я точно не собирался позволить какой-то овражной грязи перечеркнуть наши шансы на победу и жизнь. К тому же, где-то там ползает второй егерь. Да, он ранен, но что, если эта тварь доберется до них первой? С Лизой сейчас только Аким и Гром. Что может сделать мальчишка против обученного егеря? Пусть отчаянный, обозленный, но всё-таки еще пацан. Гром у нас конечно пес боевой, натасканный, но против огнестрела одних клыков мало. Им не удержать оборону.
Упрямая ярость окончательно вытеснила накатывающую слабость. Я уперся здоровой ногой в раскисшую глину и заставил себя сдвинуться с места. Я не имел права закрывать глаза. Если я здесь сдохну, кто вытащит ее? Кто подстрахует, кто защитит, кто закроет ее собой?
Тьма снова качнулась, надвигаясь со всех сторон. Я вцепился обеими руками в перевязанное бедро, навалившись на рану всем весом, чтобы усилить давление. Боль давила, заставляя дышать через раз.
Но сознание то и дело уплывало. Мир сузился до монотонного гула ветра в мокрых кронах деревьев. На какое-то время я все-таки провалился в вязкое небытие, потеряв связь с телом, но резкая пульсация в ноге заставила судорожно вынырнуть обратно в стылую реальность оврага.
А потом сквозь этот шум пробился звук. Сначала едва различимый треск сломанной ветки наверху сменился царапающим скрежетом. Я напрягся, ожидая в любую секунду увидеть на краю оврага серый силуэт егеря.
Но это скребли когти, отчаянно цепляясь за скользкий склон. Послышалось надсадное дыхание, а затем звук сползающего по раскисшей глине тела и тихий скулеж.
Гром.
Он вынырнул из серой пелены мороси, тяжело, с размаху скатился на дно оврага и тут же бросился ко мне. Шерсть у него слиплась от грязи, а на боку зияла рваная, кровоточащая рана, видимо от клыков овчарки. Пес ткнулся мокрым носом мне в шею и настойчиво пихнул мордой в плечо. Он суетился, тыкался носом мне в лицо, пытаясь меня растормошить и заставить реагировать. Тонко, на одной ноте он скулил, требуя, чтобы я открыл глаза и поднимался. Я очень хотел ему ответить, но не смог.
Следом накатило резкое, отрезвляющее осознание. Гром был здесь один. Почему он бросил их? Умный пес никогда бы не ушел просто так. Немцы? Они вышли на лежку? Овчарка привела их? Аким убит? Лиза?.. От этих мыслей всё внутри болезненно сжалось. Я дернулся, попытался отстранить пса и прохрипеть: «Назад! Ищи их! Защищай Акима и Лизу!», но тело не слушалось, окончательно превратившись в чужую мертвую тяжесть. Из горла вырвался лишь глухой сип.
Всё, что я смог — лишь бессильно прикрыть глаза. Я уже не видел, только слышал и чувствовал, как Гром суетится, топчется по глине, скулит всё громче. Он снова попытался поддеть носом мое плечо, заставляя подняться, а потом вдруг резко замер. Он понял. Собаки на войне чувствуют такие вещи сразу: я сам уже не встану.
Возня прекратилась. Я лишь почувствовал, как он шумно втянул носом воздух над моим лицом, а затем резко развернулся. Его когти с остервенением рванули по скользкой глине — пес начал карабкаться вверх по склону оврага. Я слышал, как он проломился сквозь кусты. Я уже догадался: он бежал за помощью, искать наших, но мне от этого не было легче. Удушающая тревога за Акима и Лизу рвала душу на части сильнее любой раны.
Окружающий шум начал стремительно отдаляться. Я проваливался в густую, непроглядную бездну с одной-единственной, сжигающей изнутри мыслью, которая пульсировала в висках громче затихающего сердца: только бы они были живы.
Сколько меня не было? Возможно минуты? Или часы? В этой черной пустоте времени не существовало.
Возвращение было грубым. Меня выдернуло из небытия от того, что чьи-то сильные, жесткие руки ухватили за плечи и рывком куда-то перетащили. Острой вспышкой отозвалась боль в бедре и ребрах. Я судорожно вздохнул, и в нос вместе с запахом сырой глины и собственной крови ударил едкий, знакомый дух махорки и запах мокрой собачьей шерсти.
Я открыл глаза и понял, что лежу на самодельных волокушах. Надо мной раскинулось прояснившееся, но уже почти потемневшее небо — догорал закат, стремительно сменяясь сумерками. А потом его заслонило перемазанное грязью, встревоженное лицо Игната. С козырька его кепки мне на щеку капала вода.
— Ну давай… мать твою, командир! Глаза не закрывай! Слышишь меня?! Очнись!
Он жестко похлопал меня по щекам. Его голос дрожал — то ли от злости, то ли от нахлынувшего адреналина.
Рядом, обдавая ухо горячим, рваным дыханием, топтался Гром. Он скулил, коротко и нервно, тычась прохладным мокрым носом мне в шею, словно проверяя, не остыл ли я.
Я попытался разлепить губы, но вместо слов выдавил только сиплый стон.
— Живы, дыхае, — раздался сбоку глухой, скрипучий голос деда Макара. Старик уже стоял на коленях в раскисшей жиже, осторожно ощупывая мою ногу. — Цяжки, але живы. Гляди, сам перемотался. Молодец, командир, силы ж нашел... Але шмат крови сышло, ледзь не вытек увесь. Ану, Игнат, давай сюда аптеку, поверх намотаем, туже затянуть надо.
Пальцы Игната крепко перехватили мою ногу, фиксируя ее. Боль полыхнула перед глазами вспышкой, выгибая спину дугой. Я зарычал сквозь сжатые зубы.
— Терпи, командир, терпи! — зачастил Игнат, наваливаясь на меня всем весом, пока дед Макар сноровисто орудовал бинтами. — Мы по лесу шли, в лагерь уже возвращались, а этот черт лохматый, Гром наш, как выскочит из кустов! Весь в кровище, воет жутко, за подошвы рвет, за ногу тянет! Чуть не пристрелили с перепугу. Поняли, что беда, рванули за ним…
Слова доходили как сквозь вату. Боль прочистила сознание, но в голове билась только одна мысль. Я схватил Игната за мокрый рукав непослушными пальцами.
— Лиза… — хрипло выдохнул я. — Лиза где?.. Она там, с Акимом…
Игнат переглянулся с Макаром, затем посмотрел на меня и подбадривающе усмехнулся:
— Успокойся, командир. Живы они.
— Нашли мы их, командир. Аккурат по дороге сюда, на лежке. Пацан твой отчаянный, с ножом на нас кинулся, еле успокоили. Живая твоя Лиза. Крови, правда, потеряла, да в горячке, но живая. Мартын с хлопцами их уже в лагерь вернули.
Тяжелая тревога, давившая на грудь, мгновенно отлегла. Я жадно и облегченно глотнул холодный воздух полной грудью. Они живы. Гром не сбежал. Он нашел отряд. Вывел их на Лизу, а потом притащил сюда. Я слабо шевельнул рукой и нащупал жесткую шерсть: пес лежал вплотную ко мне, согревая горячим боком. Я бессильно зарылся пальцами в его густой загривок, чувствуя невероятную нежность и признательность к этому верному зверю. «Спасибо, братец», — одними губами прошептал я.
— Егеря… — я с трудом скосил глаза на лежащего рядом Айдингера. — Там был еще второй, подранок...
— Лиза нам сказала, — мрачно отозвался Игнат, мельком взглянув на труп. — С этим-то все ясно, отвоевался. А вот второго мы пытались выследить. Сбежал твой подранок. Крови накропил прилично, следы в лес уходят, но по темноте мы его уже упустили. Да шут с ним, далеко он в таком виде не утянет.
Дед Макар туго затянул узел повязки на бедре. Я застонал, изо всех сил цепляясь за ускользающее сознание. Отключаться я отчаянно не хотел, но вязкая муть неумолимо затягивала меня в темноту.
Гром подался вперед и шершавым языком лизнул мою сжатую в кулак руку. В его глазах плескалась первобытная, собачья преданность.
— Гром… — едва слышно прошептал я. Пальцы слабо мазнули по его мокрой, слипшейся шерсти на загривке. — Хороший… братец… ты большой молодец.
— Усё, хватить гаварыць, — Макар тяжело поднялся на ноги, пряча финку. Голос старика, обычно глухой и ворчливый, сейчас прозвучал непривычно мягко и по-отечески. — Трымайся, камандзир. Гэты сабака цябе з таго свету выцягнуу, а мы да сваих дацягнем. Бяромся, Игнат. На тры. Раз… два…
Партизаны ухватились за жерди волокуши. Она дернулась и заскользила по земле. Боль снова ударила в голову, но на этот раз я не сопротивлялся надвигающейся темноте. Я уходил в нее, зная, что мы все живы, мы выстояли и победили.
Путь выжег из памяти всё, оставив только рваные, болезненные вспышки. Каждый корень, каждая яма на лесной тропе отдавались в теле так, что я проваливался в темноту, а потом снова выныривал от собственного сдавленного стона.
Сквозь эту мутную, качающуюся пелену я видел бредущего рядом Грома. Он хромал, слизывая кровь со своего разодранного бока, но не отставал ни на шаг. Периодически в лицо мне тыкался его влажный нос — Гром будто деловито и тревожно проверял, дышу ли я. Мой лохматый хранитель, заботливо опекающий и не дающий уйти за черту.
В какой-то момент темнота стала абсолютной.
Запах. Сначала вернулся он. Густой, тяжелый дух прогретой сырой земли, прелой хвои, йода, махорки и кипяченого тряпья.
Я с трудом разлепил веки. Полумрак землянки освещался лишь дрожащим желтым пламенем коптилки, сделанной из гильзы. Я лежал на нарах, на толстом слое сухих веток, укрытый чьей-то жесткой шинелью. Боль никуда не делась, но стала другой — тупой, тягучей. Она больше не разрывала на части, а глухо давила, словно мое тело обложили тяжелой мокрой ватой или пудовыми камнями. Наверное, организм просто перегорел от пережитого шока, истратив все резервы на то, чтобы выжить, и теперь равнодушно экономил оставшиеся крохи сил.
Справа послышался тихий шорох. Я скосил глаза. В крохотной землянке, наспех приспособленной под санчасть, было невероятно тесно от других раненых, лежавших чуть ли не вплотную друг к другу.
На соседних нарах лежала Лиза. Ее плечо и грудь были туго стянуты бинтами, проступившими желтоватыми пятнами сукровицы. Лицо побледнело до синевы, скулы заострились, но грудь мерно вздымалась.
Рядом с ней, примостившись на перевернутом ящике в узком проходе, сидела Зося. Она то и дело клевала носом, устало роняя голову на грудь, но тут же вздрагивала, открывала покрасневшие от бессонницы глаза и тревожно прислушивалась к дыханию раненых. Девушка держалась из последних сил, дежуря у постелей, но свой пост не бросала. На ее коленях лежала стопка чистых, приготовленных для перевязки тряпиц.
— Стёп?.. — звук был больше похож на шелест, чем на голос.
Я с трудом повернул голову. Лиза смотрела на меня. В ее запавших, потемневших глазах плескалась такая бездонная нежность и боль, что у меня перехватило дыхание. В её глазах застыла выматывающая усталость и пронзительное, почти осязаемое облегчение от того, что мы оба дышим.
— Ты живой… — выдохнула она одними губами. В этом слабом слове было столько любви и пережитого страха, что сердце болезненно сжалось.
Я хотел сказать, что на мне заживает все как на собаке, хотел улыбнуться, чтобы хоть как-то ее успокоить, но пересохшее горло свело спазмом. Превозмогая слабость, я чуть свесил с лежанки руку через узкий проход. Лиза, морщась от боли в перевязанном плече, упрямо потянулась навстречу.
Наши пальцы встретились. Ее холодная, дрожащая рука вцепилась в мою ладонь с неожиданной, отчаянной силой. Я крепко стиснул ее пальцы в ответ, боясь отпустить, словно она могла исчезнуть. В этом судорожном пожатии было всё: наш отчаянный страх потерять друг друга, горечь едва не случившейся беды и немое обещание больше никогда не расставаться.
— Командир егерей? — спросила она серьезным, холодным тоном.
— Он мёртв, — хрипло выдавил я, сглатывая сухую горечь и осторожно поглаживая большим пальцем ее холодную кожу. — Отвоевался. Второй сбежал.
Она прикрыла глаза, и напряжение, державшее ее лицо, вдруг исчезло, растаяло.
— Хорошо… — прошептала она, чуть подавшись вперед и прижимаясь щекой к краю своих лежанки, поближе ко мне. Мою руку она так и не выпустила. — Теперь всё.
За накатом землянки тяжело и монотонно шумел ночной лес. Недавний ливень сменился затяжным, нудным дождем. Внутри не было никакого ликования или чувства победы. Только сгоревшая дотла нервная система и пульсирующая в такт сердцу боль в бедре.
Но, крепко сжимая руку моей изломанной, но чудом выжившей Лизы, чувствуя ее слабое ответное пожатие, я ощущал, как внутри, разгоняя ледяной холод, разгорается упрямое, горячее тепло.
Охота егерей закончилась. Мы выгрызли нашу любовь и эту жизнь у смерти зубами. Я ее не отдал. Впереди была грязь, кровь и новая война на истощение, где нас еще не раз попытаются убить.
Но это будет завтра. А сегодня мы вместе. И мы живы. С этими мыслями я провалился во тьму.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.