Игрок
Аннотация
Фрак, бриллианты и княжеские залы? Это лишь декорации. Настоящая игра всегда идет на грани света и тени. Моя империя требует крови и золота. Впереди — Москва, лезвия Хитровки и выбивание долгов из тех, кто решил меня кинуть. В этой партии на кону моя свобода и всё, что я успел построить. Зажравшаяся элита считает себя хозяевами жизни. Они еще не поняли, что за их стол сел тот, кто не умеет проигрывать. Я — Игрок. И я забираю банк.
Автор: Дмитрий Шимохин
Цикл: Пришлый
Предыдущие книги этой серии:
Ферзь
Делец
Фармазон
Автор: Дмитрий Шимохин
Цикл: Пришлый
Предыдущие книги этой серии:
Ферзь
Делец
Фармазон
Глава 2
Я не дернулся и не отвел глаз.
Полсекунды. Секунда.
Воротник давил на кадык и дышать было тяжко.
За плечом, у колонны, кто-то втянул воздух. Ждали. Ждали, что приютский вспыхнет, нагрубит, а то и драться полезет. Покажет, что он и есть та самая рвань, какой его назвали.
— Да, вы правы, господин хороший. Только ложки у нас деревянные. Серебро в других домах, в тех, где оно еще осталось. Откуда оно в приюте? — усмехнулся я.
Полсекунды зал переваривал мой ответ.
У Лизы возле пальмовой кадки дрогнул веер — поняла. Полковник с медалями отвернулся к окну, пряча усмешку в седые усы. Двое кадетов у ломберного стола переглянулись.
Имен я не назвал. Никого. Намек лег, не подкопаешься. Но в зале хватало тех, кто помнил газетные скандалы про заложенное фамильное серебро.
Бородатый насупился и дернулся.
У ломберного стола за спиной бородатого кто-то сухо хохотнул. Один раз. Коротко.
Бородатый имени не назвал. Звягинцев — назвался. Четко, по форме. А этот лез с оскорблениями безымянным.
Кадет натянул на лицо снисходительную усмешку, сделал картинный жест в сторону ломберного стола — для зрителей. Голос поднял на полтона:
— Что ж, господин Тропарев. Раз вы такой знаток серебряных дел... — тонкая усмешка, — может, и в штоссе разбираетесь? Окажите честь.
Я не двинулся, глянул на него, а потом произнес — мягко, доброжелательно, тоном обходительного провинциала, который не уверен, что правильно расслышал, и страсть как не хочет обидеть человека:
— Простите, господин?..
Бородатый выпрямил спину, вздернул подбородок и представился — сквозь зубы, с подчеркнутым достоинством, чтобы хоть как-то отыграть потерянный темп:
— Граве. Аркадий Львович. Первый кадетский корпус.
Я кивнул. Очень легким наклоном головы. На самой грани между вежливостью и насмешкой.
— Благодарю, господин Граве. Теперь хоть знаю, кто такую честь оказывает. Почему же и не сыграть. — Я позволил себе улыбку. — Только уговор, господа: я в этих ваших штоссах не мастер. У нас в приюте, конечно, тоже играли. Но отчего не поучиться у благородных людей. Авось чему дельному научите.
В зале кто-то хмыкнул. Полковник снова спрятал усмешку в усы.
— Что ж, господа. — Граве оправил мундир и кивнул своим. — Раз гость не возражает — присоединимся. Господин Тропарев, мы ведь не дикари, чтоб смотреть, как человек один отдувается.
И мы прошли к столу, я опустился на стул. Сел свободно, чуть ссутулившись.
Седобровый банкомет — в центре, колода у него. Лицо доброе, мягкое, как у дедушки с рождественской открытки. Только глаза не дедушкины — сухие, спокойные, оценивающие.
Круглощекий плюхнулся напротив, дыша на меня коньяком. Третий обошел стол и опустился слева от банкомета. Сам Граве сел по правую руку от седого — место хозяйское, напротив гостя.
— Извольте, юноша, — благодушно прогудел банкомет, и колода в его пальцах ожила. — Правила нехитрые. Берете карту — любую, какая по сердцу. Кладете на нее куш. Я мечу талию. Налево пойдет ваша карта — выиграли, дана. Направо — моя, бита. Вот и вся премудрость.
Говорил со мной как с дитятей. Тепло, подробно, по головке гладил каждым словом.
«Объясняет правила. Как лоху. Молодец, дед. Усыпляй, усыпляй».
— У нас ставка легкая, — вставил Граве, постукивая пальцем по сукну. — По двадцать пять рублей кон. Не люблю, знаете ли, мелочиться. Кровь не греет.
Я почесал затылок, посмотрел на сукно, как мужичок на ярмарке на цену за гуся.
— Двадцать пять, — вздохнул я. — У нас, простите, на сухари играли и щелбаны. Но раз благородные люди говорят, что кровь не греется — что ж. Прогреемся вместе.
Кадет рядом со Звягинцевым хохотнул в плечо. Кто-то за спиной хмыкнул. Сам Звягинцев чуть скривил губы — то ли в улыбке, то ли в сторону Граве.
— По двадцать пять, — кивнул я. — Только, господа, наперед: с моим умом промахнешься — без штанов выйдешь. А штаны казенные, мне их вечером сдавать.
Лиза за пальмой прыснула в веер.
Я несмело выудил из кармана двадцать пять рублей. Положил, чуть помяв пальцами, как кладут чужие деньги те, кому они редко попадают в руки. Граве усмехнулся.
Каждый из четверых отложил перед собой по двадцать пять. Граве — небрежно, не считая. Круглощекий — с легким щелчком. Третий — молча.
Седой обвел стол взглядом и кивнул.
— Господа выбирают карту.
Я взял семерку. Положил перед собой.
Граве выбрал валета. Круглощекий — десятку. Третий — даму.
— Куш на месте, господа?
Кивки.
Банкомет заметал — мягко, парами, с тихим шорохом по сукну. Налево. Направо. Налево.
Семерка моя легла налево.
— Дана, — развел руками банкомет.
Валет Граве — направо. Бита.
Десятка круглощекого — налево. Бита.
Дама третьего — направо. Бита.
— Везет же сиротке-то, — благодушно протянул кто-то из стариков, наблюдавших со стороны.
Круглощекий хмыкнул. Граве дернул челюстью, отслюнил из стопки следующие двадцать пять и шлепнул на сукно.
— Еще, — буркнул он.
«Завелся. Хорошо. Заводись, кадет».
Я не угадывал. Я считал.
Каждую карту, что банкомет вынимал и клал на сукно, я держал в голове. Масть, цифру, очередность. На Сходненской был катран — я туда полгода ходил. Сначала сидел в углу, тянул пиво и запоминал, как работают каталы: кто метит колоду ногтем, кто гнет, кто просто считает лучше всех за столом. Заодно и парочке фокусов выучился — там Семен Андреич, дядя Сема, охотно показывал тем, кто умел молчать, и за совсем смешные деньги.
Седой метал чисто. Идеально чисто — ни вольта, ни подрезки, ни заломанного уголка. Честнее некуда.
«Значит, шулерит не картой. Усыпит, раскачает, доведет стол до куража — а там лохи сами себя обчистят. Жадность вернее любой крапленой колоды. Класс, дед».
Второй кон.
Я положил на короля. Граве — на туза. Круглощекий — на валета. Третий снова на даму.
Талия пошла.
Король мой — направо. Бита.
Туз Граве — направо. Бита.
Валет круглощекого — направо. Бита.
Дама третьего — налево. Дана.
— О, и я в плюсе, — заметил третий, чуть подался вперед, забрал.
Граве потемнел лицом. Уже пятьдесят рублей.
«Раздражение пошло. Жадность за ним. Хорошо».
— Не повезло, господа, — сочувственно вздохнул седой и кивнул мне с теплой улыбкой. — А вы, юноша, не унывайте. Сами не понимаете, какая удача с вами рядом ходит.
«Точи, дед. Точи».
Я медленно отвел взгляд в сторону. Зевнул в кулак — будто заскучал.
Третий кон.
Я положил на даму. Граве — снова на туза, упрямо. Круглощекий — на короля. А дружок их — на десятку.
Талия пошла. Карты ложились мягко, парами.
Дама моя не вышла вовсе — кон закрылся раньше. Деньги вернулись.
Туз Граве — направо. Бита.
— Черт! — вырвалось у него негромко. Звягинцев за спиной едва заметно ухмыльнулся.
Король круглощекого — налево. Дана.
Десятка дружка их — направо. Бита.
— Везуч же я, как утопленник в полынье, — горестно протянул я. — Туда не туда. Хоть бы кто из дам пожалел сироту.
Круглощекий заржал в открытую. Лиза и девчата в стороне прыснули.
«Смейся. Половина колоды ушла. Счет у меня твердый».
Игра шла, к столу подтягивался народ.
— Гляди, приютский фартит, — шепнул кадетик соседу.
— Ничего. Седой его сейчас разует.
Следом не спеша подтянулись пажи. Шли вальяжно, будто делали залу одолжение самим своим приближением. Встали особняком от кадетов и оглядели стол так, словно им под нос сунули что-то с душком.
— Кадеты, как водится, чуют азарт раньше пороха, — обронил один паж, тонкий, с надменно вздернутой губой. Негромко. Но ровно так, чтобы услышали.
Кадет подле Звягинцева побагровел.
— Зато мы порох нюхаем, а не нюхательную соль, — огрызнулся он.
Пажи лениво переглянулись. Кадеты ощетинились. Старая, въевшаяся в кость грызня: белая кость глядит сверху вниз, кость попроще исходит злобой снизу вверх. Друг друга на дух не выносили, и приютский за столом сроднил их разве что на минуту — балаган для обоих.
«Грызутся. Полезно знать».
А по краю кольца зашелестели барышни. Веера, перешептывания, цепкие быстрые взгляды. Смотрели не на карты — оценивали. Всех. Как на скотном торгу.
— ...хорош собою, что и говорить, — донеслось вполголоса. — Только поместье заложено. Папенька сказывал — за ним одни долги да эполеты.
— А этот, бородатый?
— Граве? Полно. Львовичи третий год в Петербурге, а спеси на удельных князей.
«Вот так. У них и красавчик — товар с ценником. Заложен, перезаложен, уценен. Барышни своих кавалеров знают до векселя. Жуть».
И тут же раздался ее голос. Лиза. Протиснулась почти к самому сукну, прижала веер к губам:
— Играет, смотрит, как генерал на плацу... ах, душенька, это упоительно. Как он показывает зубки.
На долю секунды наши глаза встретились. Она вспыхнула — не смущением, восторгом зрительницы у клетки. И отвернулась к подруге, что-то жарко зашептав.
Воздух загустел. Духи, пудра, воск, пот, дыхание полусотни тел разом. Воротник вдавился в горло.
«Душно».
И накатило — резко.
«Лучше бы драка. В драке все просто: вот враг, вот свои, бей и не думай. Лучше бы я сейчас по льду Обводного бежал, с волокушами. Мороз в рожу, наст под полозьями скрипит. Там все честно. Там я знаю, кто я».
А тут?
Я обвел их одним взглядом — кадетов, пажей, барышень, стариков. Шепчущихся, улыбающихся, прицельно оценивающих.
«Свой среди чужих», — мелькнуло.
Но мысль я поспешно загнал глубоко в подсознание. Не сейчас.
Вновь прошел кон, мы с Граве проиграли, и я вернулся к своим.
Он приподнялся, было видно, что ему требуется выместить злость, и тут, конечно, я. Бедный сиротка. В прошлый раз вывернулся, а сейчас?
— А вы вообще как предпочитаете играть, господин Тропарев? По-крупному слабо? Или в приюте крупнее семишника не видали?
Зал притих, ожидая, как я вывернусь.
Я посмотрел на Граве с теплой, благодарной улыбкой.
— А вы, господин Граве, как в самую душу глядите.
Уголки его губ дрогнули — он не сразу понял, в какую сторону я свернул.
— У нас в приюте, — вздохнул я мечтательно, будто вспоминая что-то светлое, — крупнее семишника ничего, конечно, не водилось. Семишник — это уже праздник. А если еще и корка хлеба так это уже Рождество. А коли с салом — так и вовсе светлая Пасха. Помолишься, бывало, ляжешь спать сытый и уже думаешь: вот оно, жизнь удалась.
В кольце вокруг стола кто-то фыркнул. Кто-то — нет.
Полковник с медалями отчетливо хмыкнул в усы.
Лиза опустила веер на полпальца и посмотрела на меня уже иначе, словно зверь взглянул на нее в ответ.
«Кушайте, барышня. Не обляпайтесь».
Я повернулся обратно к Граве.
— Так что вы правы абсолютно, господин Граве. Где нам крупнее семишника. Какой уж там штосс на ассигнации. Я ж и сел только потому, что вы пригласили. Из уважения к мундиру.
Граве сжал челюсти. Он чувствовал, что его как-то обдурили, но не понимал где. Я ведь со всем согласился: со всем, полностью. Еще и унижаться начал.
«Я с приюта, я голодал, я в дурака на сухари играл. Все так. А смешно тебе с этого? Зал-то слышит. Видит, как ты, при мундире, при папеньке, который тебе и жалованье шлет, и долги покрывает, насмехаешься над сиротой за корку хлеба. Ну-ну. Смейся».
Старики у ломберного стола переглянулись. Один из них, седой, с орденом на лацкане, чуть качнул головой — не в мою сторону. В сторону Граве.
— А впрочем, — повел я плечом. — Один кон, господа. На чистую удачу. Без всяких ваших талий и кружков. По-простому: каждый тянет одну карту. У кого старше — тот и сорвал.
Седой бровью не повел. Только пальцы у него на колоде на полсекунды стали чуть собраннее — будто он саму колоду прижал к сукну ровнее, чем нужно.
«Понял, дед. Ты-то понял. Что я из штосса выкручиваю, в дворовую тяну. Граве не понял».
Граве замер.
А потом в его глазах что-то вспыхнуло. Он уловил шанс. Я зарвался. Сам полез под нож — на один кон, без оглядки, по-мальчишески.
— На чистую удачу, значит, — медленно протянул Граве, и мстительная улыбка расползлась по его лицу. — Извольте, господин Тропарев. Извольте. Поглядим, какова она — удача приютская.
Я смотрел в его горящие предвкушением глаза.
«Лезь, кадетик. Еще чуть осталось».
— Только уж, раз пошли на чистую удачу, — я повел плечом, — пусть будет по-настоящему. Ставлю двести рублей, господа.
Круглощекий перестал жевать губами. Седобровый банкомет оторвал взгляд от колоды и неторопливо переложил ее из руки в руку. Один паж за моей спиной обронил негромкое «однако-с». Веера у барышень замерли — все разом.
— Граве? — прошелестело сбоку от стариков. — Это который?..
Сосед наклонился к уху. Ответа я не расслышал. Только увидел, как тот, что спросил, медленно поджал губы и качнул головой. Не то с осуждением, не то с пониманием.
Граве уловил шепот. Скулы под бородкой пошли неровными пятнами.
«Шлейф у тебя, кадет. Что-то за плечами тянется. Я не знаю. А вот зал точно знает».
— У вас, господин Тропарев, — Граве сглотнул, — двести рублей при себе?
— А как же, — кивнул я охотно.
— Это... — Он покосился на стол, на пачки, потом на банкомета, потом снова на меня. Кадык дернулся. — Это, простите, какая-то неприличная сумма для... для...
— Для приютского, вы хотите сказать?
Граве успел заметить, что Звягинцев за его плечом хмыкнул. Понял, что от своих сочувствия не дождется. И — взвился.
— Простите за прямоту, — голос Граве отвердел, бородка приподнялась, — но вопрос напрашивается. Откуда подобный капитал в кармане? Просвещенное любопытство-с. Тут, пожалуй, и Анне Францевне интересно будет узнать. Не правда ли, господа?
Он развернулся вполоборота к залу — для зрителей.
И зал — качнулся.
Едва-едва. На полсекунды. Но я почувствовал.
Полковник поднял бровь и обернулся ко мне с новым выражением — уже не благодушным. Двое стариков у ломберного перестали улыбаться. Лиза опустила веер. Одна из дам сухо кашлянула в перчатку.
«А вот это уже больно. Подвел опекуншу. К утру на каждом языке будет: Адельсон дает сироте сотни, а он ими швыряется в штосс».
Граве уловил движение зала и распрямился.
«Ожил кадет. Не дурак. Почуял, куда давить».
Я аккуратно поправил манжет.
— Откуда деньги, говорите, господин Граве?
Я задумчиво почесал переносицу, как мужичок на ярмарке перед барином.
— А вот это вопрос интересный. Считал давеча и сам подивился. Тут, понимаете, копейка к копейке набирается. Воспитательница одна на Покров полтину пожаловала. Это уже капитал. Доктор наш рубль выдал, я ему помогал, когда нашему дворнику ногу вправляли. Опять прибыль. У нас, господин Граве, у сиротского сословия копейка рубль бережет. Как уж у вас при поместьях, я не знаю, а у нас вот так.
В зале кто-то фыркнул.
— Но это, конечно, медь, — благодушно махнул я рукой. — Медь и серебро. А вот ассигнации — это уже от девчат наших. У нас, видите ли, в приюте швейная мастерская. Девицы-мастерицы. Шьют так, что заказчики приличные приходят. Сукно, шерсть. И на Апраксином дворе лавочка маленькая, господин Граве. Костюмы суконные. По восемнадцать рублей. Без торга. Берут охотно — приказчики, мелкое чиновничество, мещане городские. Это уже не семишник. Это, как у вас в высоком обществе говорят, оборот.
Я обвел стол легким взглядом.
— Так что, господа, копейка к полтине, полтина к рублю, рубль к ассигнации. И вот двести рублей. Подаренные, выручка. Сирота, господин Граве, потому и копит, что ему никто не подаст. Маменьки и папеньки нет, кто слезу утрет. Сам себе и маменька, и папенька, и кубышка. И опекунша моя, тайная советница Адельсон, знает обо всем этом получше, чем вы о собственных, скажем так, делах.
Полковник откровенно крякнул в кулак. Старик с орденом на лацкане поджал губы — но улыбнулся. Лиза прыснула в веер — на сей раз не над зверьком, а над Граве.
Граве дернулся. Открыл рот. Закрыл.
Я полез в карманы, извлек двести рублей и, положив стопкой на сукно, подвинул ее вперед.
— Так вы играете, господин Граве? Или, может быть, передумали?
Граве дернулся второй раз. Глянул на круглощекого. Тот отвел глаза — мол, сам выкручивайся. А другой его дружок и вовсе отвернулся.
— У меня... — голос Граве сел на полтона, — у меня с собой не вся сумма. Сто. Сто пятьдесят, может быть. — Поспешно облизнул губы. — Но я могу занять. Среди господ найдется...
Он уже искал глазами по толпе.
— Господин Граве, — мягко перебил я.
Он обернулся.
— Занимать под удачу — последнее дело, — сказал я почти участливо. — Удача, она ведь как женщина: сегодня улыбается, завтра — не узнает. А долг останется. Зачем вам это, господин Граве?
В зале кто-то — не разобрал кто — хмыкнул.
Граве застыл. Эту дверь я ему тоже закрыл. Теперь он не мог занять, не выглядя при этом мальчиком, который полез играть на чужие деньги. А не занять — нечем крыть.
— Сколько у вас при себе? — спокойно спросил я. — Честно. Здесь все свои.
Граве сжал челюсти.
— Сто.
— Ну вот и славно, — кивнул я. — По сто. Один кон, одна карта. Кто старше — тот и сорвал.
Я выждал пузу.
— А ко второй сотне с моей стороны... — постучал пальцем по пачке. Желание победителя. Я выиграю — загадаю. Вы выиграете — ваш выигрыш. Слово, при свидетелях.
— Желание? — переспросил банкомет.
— Желание победителя, — кивнул я. — Деньгами-то у вас, господин Граве, бить нечем. А желанием — пожалуйста. Кого тут стыдиться?
Зал ждал.
Звягинцев медленно, медленно растягивал губы.
Граве посмотрел на деньги, на банкомета и меня.
— Извольте, — выдавил он. — По сто. И желание. Слово при свидетелях.
Седобровый банкомет чуть прикрыл глаза — мол, услышано. И в этот раз я кожей считал: не одобряет он этой затеи. Желание ему не нравится. Лишняя статья, след. Лишний шум.
Но и сказать ничего он уже не мог. Уговор был при свидетелях.
«Молодец, дед. Сделай вид, что все чинно».
— Колоду, — негромко уронил банкомет.
Откуда-то выплыла свежая. Запечатанная.
Зрители сомкнулись плотнее. Кадеты, пажи, барышни, старики, полковник — кольцо вокруг стола стянулось почти впритык. Веер у Лизы замер на уровне подбородка.
Воротник врезался в горло.
«Поехали».
Седой взял колоду.
Свежую, только что распечатанную при всех. Колода новая. А новая колода из коробки лежит по порядку — мастями, подряд, как на фабрике уложили. Седой тасует лениво, все с верха. Верх он раскидал, перемешал. А вот низ не сильно, почти не тронул.
И тут он чуть качнул колоду на себя — поправить, выровнять. На полмгновения исподняя карта подмигнула мне — рубашкой и самым краем.
Бубновая. И крупная. Король или туз — фигуру не разобрал. Но бубна, и старшая.
«Вот вы где. Внизу, со своими бубновыми соседями лежите. Спасибо, дед. Подмигнул».
— Господа, — сказал я ровно, — раз на удачу — пусть и масть работает. Назначим козырь. Чтоб старше была не просто карта, а масть. Бубны. Не возражаете?
— Извольте.
Граве пожал плечами. Ему было все равно. Удача же.
— Бубны так бубны.
Седой еще раз прошелся по колоде — тем же ленивым боем, с верхушки. Низ опять не тронул.
— Снимайте, — кивнул он дружку Граве. — Господам спокойнее, когда снимают свои.
Тот подался вперед. Снял глубоко — взял сверху большую часть, остаток с низом переложил наверх. Колоду пристукнул, ровняя.
И вот тут оно и перевернулось.
Мой блок — нижний, бубновый всплыл. Был на дне, ушел под верх. Не на самую макушку. А сразу под ней.
Седой положил колоду перед собой.
— Кто первый, господа?
— Гость в этом доме — вы, господин Тропарев. Вам и снимать, — хмыкнул Граве.
— Тогда первый.
Я протянул руку и навис над колодой. Повел ладонь вправо, влево — будто гадаю, будто слушаю. Сбоку прыснула барышня.
— Бога зовет, — донеслось.
Верхнюю не брал. Мне глубже надо.
Подцепил двумя пальцами. Чуть ниже верха. Без жадности.
Снял.
Положил перед собой. Рубашкой вверх.
— Господин Граве, — произнес ровно. — Ваша очередь.
Граве глянул на мою закрытую карту. И полез — с самой верхушки, наотмашь, как шашку из ножен.
Снял. Шлепнул перед собой. Рубашкой вверх.
Тишина за столом стояла густая.
«Сделал, что мог. Колоду прочел. Блок поймал, масть под него назвал. Снял куда хотел. А все одно — колода. Если съем лег не так, как я отмерил, — тогда в чужую масть угодил. Считал-считал, а капля удачи все равно нужна. Самая малость. Пусть будет».
Седой сложил руки перед собой.
— Открываемся, господа.
Граве дернул угол своей, я положил пальцы на свою.
Поделится в соц.сетях
