Петербургский врач 3

Аннотация

Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника.
…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.
Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.

Автор: Михаил Воронцов
Цикл: Петербургский врач

Предыдущие книги этой серии:
Петербургский врач 2
Петербургский врач 1

Глава 2
…Спал я не особо. Во сне возвращалось то, то случилось вчера, и глаза открывались. Потом засыпал, но только для того, чтобы опять увидеть мерзкие глаза Оловянникова.
Утром проснулся по настоящему и пошел «купаться».
Камера, даже короткая ночь в ней, въедается в одежду и кожу запахом тюрьмы. Он не сильный, но устойчивый, и я опасался, что обоняние генерала может его уловить.
На кухне я поставил на плиту два больших чайника и медный таз для воды. Разделся, встал в таз, окатил себя из ковша, потом долго и методично тер себя жесткой мочалкой с куском желтого мыла.
Бритье заняло еще почти четверть часа. Опасной бритвой я работал осторожно, порезаться очень не хотелось. Намылил щеки, прошелся по щетине.
Новые вещи лежали на стуле, аккуратно расправленные с вечера. Сорочку с крахмальным воротничком я надевал долго, неудобно застегивая запонки. Темно-серый сюртук сидел хорошо. Жилет, галстук бордового шелка, узел простой и аккуратный. Брюки со стрелкой, ботинки на шнуровке, не скрипящие. В зеркале на стене коридора на меня смотрел молодой человек, который, если не приглядываться, мог сойти за младшего служащего хорошего банка или за врача с приличной практикой.
Вот только я не являюсь ни одним, ни другим. Наверное, не стоит говорить господину генералу, где я провел полночи и почему. Может не оценить.
Саквояж я собрал заранее. Стеклянная банка с углем, плотно закрытая, обернутая в тряпицу. Две колбы, воронка, фильтровальная бумага, флакон с метиленовым синим, аптекарские весы, бутылка водопроводной воды, чайная ложечка, небольшое полотенце. Все на своих местах, ничего не звякает.
Спустился к Графине. Она открыла, увидела меня и на секунду замерла в дверях, придерживая фартук.
- Батюшки. Вадим Александрович, вы прямо как с журнальной картинки.
- К начальству вызвали, - сказал я. - По делу.
- К какому такому начальству, что вы так нарядились? У вас же после Извекова нет вроде никаких начальников нет?
- К военному, Аграфена Тихоновна. По медицинской части.
Она пропустила меня на кухню, на ходу качая головой.
- Ешьте как следует, - сказала она, накладывая в тарелку кашу. - С пустым желудком к начальству нельзя, голос дрожит.
Я съел все, что она поставила. Графиня сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на меня так, как смотрят матери на сыновей, идущих сдавать экзамен. Ишь ты. Раньше ее взгляд был куда суровей. Что-то ее протянуло на сентиментальность.
- Костюм-то у вас хороший, - сказала она наконец. - Дорогой, видать. А только вот что я вам скажу. По одежке встречают, это все знают. Да только провожают по уму. Вы, Вадим Александрович, головой не теряйтесь там. Они, военные, любят, когда коротко и по-делу. Не тяните, не извиняйтесь по сто раз. Сказали и пошли.
- Учту.
- И не глядите им в рот. Они это чувствуют. Глядите ровно, как равному.
Ну с генералом как с равным не получится. Вести себя придется скромно, но заискивать и лебезить не надо, тут она права. Я допил чай, встал, поблагодарил.
На улице было сухо (это необычно) и серо (а это как всегда). Я взял извозчика до Караванной, торговаться не стал. Хоть и сухо, а по дороге все равно можно заляпаться грязью, лучше не рисковать. Поехал, думая о том, как лучше построить разговор. Опыт с метиленовой синью в Военно-санитарном комитете прошел гладко, даже более того. Понял Рябинин перспективы моего уголька. Но генерал не врач, он военный администратор. Ему нужна не наука, а ясная польза, выраженная в цифрах и в спасенных батальонах. Об этом и буду говорить. В идеале после разговора пусть он направит к интендантам, к санитарным инспекторам, к кому угодно, кто непосредственно занимается снабжением войск в Маньчжурии. Дальше я разберусь. Главное, чтобы сегодня дали хоть какое-то направление, хоть одну бумагу с номером и подписью. Без бумаги тут ничего не движется.
Я повторил про себя порядок демонстрации. Сначала контрольная колба с тремя каплями красителя, синяя как чернила. Потом вторая колба, чайная ложка угля, те же три капли, встряхнуть, отфильтровать. Прозрачная вода рядом с синей. Объяснение про микропоры, про связывание токсинов. Потом сразу к делу: дешево, не портится, прессуется в таблетки, безопасно. Не растягивать, не философствовать. Графиня права, военные не любят длинных речей.
Извозчик высадил меня у Караванной без двадцати три. Главное здание Военного министерства занимало угол, выходивший на Манежную площадь и на саму Караванную. Тяжелое, желтое, в три этажа, с белыми выступами по фасаду, с высокими окнами. У дверей двое часовых с винтовками, в шинелях и папахах, неподвижные, как восковые. На углу прохаживался полицейский, заложив руки за спину.
Я поднялся по ступеням. Часовой у двери скользнул по мне взглядом, не пошевелился. В вестибюле было полутемно и прохладно. За барьером сидел дежурный, поручик с короткими черными усиками, перед ним лежал толстый журнал.
- Дмитриев, - сказал я. - Назначено к его превосходительству генерал-майору Столбову. На три часа.
Он провел пальцем по странице, нашел запись, кивнул.
- Третий этаж, налево по коридору, кабинет двадцать четвертый.
Потом посмотрел на саквояж в моей руке и слегка нахмурился. Видно было, что ему неловко.
- Извольте, - сказал он. - Открыть саквояж. Предписание у нас, после всех этих взрывов. Сами понимаете.
- Понимаю.
Я поставил саквояж на барьер, расщелкнул замок, откинул крышку. Поручик заглянул, увидел стеклянные колбы, банку с черным порошком, флакон. Брови его поднялись.
- Это что такое?
- Уголь, - сказал я. - Лекарственный, активированный, вроде аптечного. Для демонстрации его превосходительству. И принадлежности для химического опыта. Колбы, фильтр, краситель. Никакой взрывчатки тут нет.
Он осторожно посмотрел еще раз и кивнул.
- Хорошо. Ступайте. Третий этаж.
Я закрыл саквояж и пошел к лестнице. Лестница - широкая, мраморная, с чугунными перилами, отполированными ладонями за многие годы. На площадках стояли большие напольные часы, тяжело тикая, как в музее. По второму этажу мимо меня прошел подполковник с папкой под мышкой, не удостоив меня взглядом. На стенах висели портреты в тяжелых золоченых рамах: цари, военные министры, фельдмаршалы. У одной из площадок огромный портрет Александра Третьего в полный рост, в простом мундире, с угрюмым лицом. Рядом нынешний государь, молодой, в гвардейском мундире.
Третий этаж, дубовый паркет, натертый до зеркального блеска. Подошвы новых ботинок ехали по нему как по льду, я чуть не поскользнулся на повороте. Пришлось идти медленнее, ставя ногу с пятки. По коридору ходили офицеры, штатские чиновники в вицмундирах, один курьер с пакетом пробежал мимо почти бегом. Они, похоже, наловчились. Конькобежцы прям.
Все двери высокие, похоже, что дубовые, с медными номерами и табличками. На одной я прочел «Канцелярия», на другой «Хозяйственное отделение». Запах в коридоре стоял именно канцелярский: бумага и сургуч.
Двадцать четвертый, приемная. Я выдохнул, постучал и вошел.
Комната просторная, окно во двор, тяжелые шторы темно-зеленого бархата подобраны шнурами с кистями. На полу ковер, заглушающий шаги. Вдоль стены диван и два кресла, обитые той же зеленой тканью. На стене портрет военного министра, по сторонам две гравюры: Бородинское сражение и взятие какой-то крепости, я не разобрал. У окна большой письменный стол адъютанта, на столе чернильный прибор, стопка бумаг, телефонный аппарат на отдельном столике рядом, с ручкой и черной трубкой на рычаге. За столом сидел молодой штабс-капитан в отутюженном мундире.
Рожа его мне не понравилась. Уж больно гладкая и адъютантская. Прям видишь, как вскакивает при генерале, готовый исполнить любое его повеление. Начальнику – «чего изволите», на других – взгляд сверху вниз.
Он поднял на меня глаза.
- Дмитриев, - сказал я. - К его превосходительству. На три часа.
Штабс-капитан посмотрел на меня, потом перевел взгляд чуть ниже, на мои руки, потом снова на лицо. Возникла пауза, короткая, но напряженная. Он будто бы вздохнул, придвинул к себе чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу.
- Чин, звание, звать как, по какому делу-с?
Тон сухой, покровительственный. Я понял, что упустил. Карточка! На столе перед ним стоял небольшой серебряный поднос с гравированным ободком. Пустой! Я полез во внутренний карман сюртука, нашел визитку, которую когда-то заказывал в типографии, чтобы пускали в Медицинскую академию без вопросов. Простая, без виньеток, без позолоты, только имя с фамилией. Эх, надо было сделать что-то поприличней.
- Запамятовал, - сказал я и положил карточку на поднос.
Без визиток тут отношение как к полной деревенщине. Буду теперь помнить.
Штабс-капитан взял ее, прочел, не меняя выражения лица. Карточка, я видел, ему не понравилась. Слишком простая. Но он отложил перо, поднялся, взял поднос и скрылся за высокой двустворчатой дверью кабинета. Та за ним закрылась почти беззвучно.
Через полминуты он вернулся, сел за свой стол, поставил поднос на угол.
- Его превосходительство заняты. Извольте обождать.
Я кивнул и сел в кресло у стены. Поставил саквояж рядом на пол. Часы на стене показывали без пары минут три.
В пять минут четвертого пришел полковник, не глядя ни на меня, ни на адъютанта прошел прямо к двери кабинета, постучал и вошел. Адъютант не встал. Видно было, что полковник ходит сюда постоянно и с генералом он «на короткой ноге».
Потом появилась пара чиновников в почти одинаковых вицмундирах с папками. Оба пожилые. Эти сначала переговорили с адъютантом вполголоса, дали визитки, потом сели на диван напротив меня и стали ждать. Один достал из кармана часы на цепочке, посмотрел, спрятал. Другой прикрыл глаза, как будто задремал.
Полковник вышел через двадцать минут. Прошел, не глядя ни на кого. Адъютант снял трубку телефона, что-то сказал, повесил. Чиновников с папками вызвали почти сразу, через минуту после полковника. Они пробыли у генерала минут десять и вышли с мрачными лицами.
Я сидел, держа саквояж между колен. Время тянулось. Часы тикали неровно, как мне казалось, или просто я слишком прислушивался. Воротничок начал немного давить под подбородком, я повел шеей.
Без четверти пять адъютант поднял голову.
- Господин Дмитриев. Извольте.
Я встал, поправил полу сюртука, взял саквояж и пошел к двери. Адъютант приоткрыл ее, я вошел.
Кабинет был большой, в три окна. Темные книжные шкафы вдоль одной стены, в них тома в одинаковых кожаных переплетах. На другой стене большая карта театра военных действий с цветными флажками, воткнутыми в Маньчжурию. Огромный письменный стол (больше извековского!) поперек комнаты, на столе обязательное зеленое сукно, малахитовый чернильный прибор, бронзовая лампа с зеленым стеклянным абажуром, стопки папок. В общем, почти все зеленое.
За столом, в высоком кожаном кресле, сидел генерал собственной персоной.
Лет шестидесяти, с белыми коротко стриженными волосами и седыми усами. Глаза малость навыкате, лицо самоуверенное. Хоть в кино снимай его, скачущего в атаку с шашкой наголо. Человек привык ничего не бояться и ни в чем не сомневаться. Мне бы, конечно, что-нибудь поумнее, но что есть, то есть. Мундир застегнут на все пуговицы, эполеты с двумя орлами и звездами, на шее белый крестик ордена. Он что-то писал, перо его быстро двигалось по бумаге, на меня он не смотрел.
Я остановился в нескольких шагах от стола и стоял молча. Адъютант тихо закрыл за мной дверь.
Генерал писал еще почти минуту, поставил точку, отложил перо и только тогда поднял глаза.
- Дмитриев, - сказал он, будто констатируя мое существование. - По какому делу?
- Ваше превосходительство, - сказал я, - я обратился к доктору Рябинину с предложением, которое, как мне представляется, может существенно снизить небоевые потери в действующей армии. Рябинин счел нужным доложить о нем вам и просил меня лично представить препарат.
- Препарат, - повторил генерал, будто впервые услышал это слово.
- Уголь, ваше превосходительство. Активированный, медицинский. Особо обработанный для применения при кишечных инфекциях.
Он немного наклонил голову. Слово «уголь» ему не понравилось еще больше слова «препарат». Но я тем временем продолжал.
- Насколько мне известно, потери от дизентерии и брюшного тифа в нашей армии превышают потери от огня противника. В Маньчжурии сейчас положение обстоит еще хуже, ваше превосходительство, по причине плохой воды. Активированный уголь, который я предлагаю, способен связывать в кишечнике бактериальные токсины и тем самым прекращать понос и обезвоживание у заболевшего солдата в первые же сутки. Препарат крайне дешев, не требует особых условий хранения, прессуется в таблетки, выдается с сухим пайком. Совершенно безопасен.
- Уголь, - сказал он опять.
- Ваше превосходительство, разрешите показать опыт. Это займет три минуты.
Он секунду молчал, потом коротко махнул рукой в сторону маленького столика у окна.
- Извольте.
Я перешел к столику, поставил саквояж на пол, открыл его. Достал две колбы, бутылку с водой, флакон красителя, банку с углем, ложечку, воронку, фильтр. Расставил все так, чтобы видно было с генеральского кресла. Налил в обе колбы воды поровну. Открыл флакон, в первую колбу капнул три капли. Вода мгновенно сделалась густо-синей, как разведенные чернила.
- Это контрольный образец, ваше превосходительство.
Генерал смотрел из-за стола, не двигаясь и не шевелясь, как удав. Я насыпал во вторую колбу чайную ложку угля, добавил те же три капли красителя, заткнул колбу ладонью и встряхнул. Уголь закрутился внутри черным облаком. Я подождал секунд десять, поставил воронку на пустой стакан, вложил бумажный фильтр, перелил содержимое второй колбы. Через фильтр потекла прозрачная, бесцветная вода. Уголь остался в фильтре черным комком.
Я взял оба сосуда и поставил их рядом на край стола, поближе к генералу. Синяя колба слева, прозрачный стакан справа.
- Ваше превосходительство. Микропоры активированного угля поглощают краситель полностью. Точно так же они связывают токсины холерного вибриона, дизентерийной палочки и прочих кишечных возбудителей. Принятый солдатом внутрь при первых признаках расстройства, уголь прекращает интоксикацию и сохраняет бойца в строю. На фунте угля можно вылечить роту. Хранится годами, не портится, даже в полевых условиях прессуется в таблетки на простом ручном прессе.
Я остановился. Генерал взглянул в окно, потом посмотрел на синюю колбу. Затем на прозрачный стакан и опять на меня. Лицо не изменилось.
- Это, - презрительно сказал он, - сажа.
- Ваше превосходительство, это химически очищенный уголь, активированный при высокой температуре. Внешне он напоминает сажу, но по своим свойствам...
- Это сажа, - повторил он громче. Генеральская физиономия побагровела.
- Молодой человек, вы в своем уме? Вы пришли в Военное министерство, в кабинет помощника начальника Главного военно-медицинского управления, и предлагаете мне кормить христолюбивое русское воинство печной сажей? Изволите шутить?
- Никак нет, ваше превосходительство, - вздохнул я. Результат разговора стал понятен.
- Вы вообще, простите, кто такой? Доктор? У вас диплом есть?
- Нет, ваше превосходительство, я...
- Так чего же вы сюда пришли? - он повысил голос еще на полтона.
- Кто вас прислал? Рябинин? Кто это еще такой?! У нас в фармакопее, молодой человек, для лечения желудочных и кишечных катаров имеются вполне просвещенные средства. Висмутовые препараты, опийная настойка, каломель в надлежащих дозах, немецкие порошки доктора Беккера. Все это одобрено Военно-медицинской академией, испытано на тысячах больных, поставляется в полки по утвержденной номенклатуре. А вы мне предлагаете что? Печную золу с мужицкой завалинки? Деревенский знахарский рецепт?!
- Ваше превосходительство, активированный уголь это не зола, это...
- Молчите, - произнес он. - Я говорю! Вы знаете, сколько в Петербурге таких, как вы? С чудодейственными порошками, с настойками от всех болезней, с прибором для исцеления электричеством, с целебной водой, привезенной из Палестины? Каждый из них уверяет, что сделает революцию в медицине и всех спасет. Каждый второй из них прохвост, каждый третий буйно помешанный, каждый четвертый периодически проводит ночь в полиции. А я между тем обязан снабжать действующую армию проверенными медикаментами по утвержденной росписи, отвечать за каждый рубль перед Государственным контролем и перед государем императором лично. Вы это понимаете?
- Понимаю, ваше превосходительство. Именно поэтому я и прошу...
- Ничего вы не понимаете. - Он откинулся в кресле, взирая на меня сверху вниз, хотя и сидя в кресле. - Ступайте, господин Дмитриев. Ступайте лечить мужиков в земскую больницу, в Тверскую губернию, в Псковскую, куда хотите. Там ваши угли и зольные настои будут очень кстати. У мужика что в животе, что в голове, ему все равно, чем лечиться, лишь бы помогало или хотя бы не убивало сразу. А в действующую армию, в полк, к русскому солдату я этой черноты не пущу. Не для того я сорок с лишним лет прослужил, чтобы затем кормить нижних чинов сажей.
Я попытался ответить, но он остановил меня.
- Все, - сказал он и снова взял перо. - Разговор окончен. Колбы свои уберите, на ковер не пролейте.
Я постоял еще секунду, но он уже писал, не поднимая глаз. Я молча собрал в саквояж то, что доставал и вышел.
Адъютант в приемной поднял глаза и ничего не сказал. Я прошел мимо.
На улице уже темнело. Фонарщик с лестницей шел по противоположной стороне Караванной, зажигая газовые рожки. Извозчиков у министерства стояло несколько. Я махнул ближайшему.
- На Суворовский.
Извозчик причмокнул. Лошадь тронулась.
Я сидел, держа саквояж на коленях. Стекло внутри тихо позвякивало на стыках мостовой. В голове крутилась одна и та же мысль. Если в этой стране человеку с реальным средством, которое спасет тысячи жизней, брезгливо говорят «ступайте к мужикам», и произносит это не унтер-офицер, а помощник начальника Главного военно-медицинского управления в чине генерал-майора, то делать тут, в общем-то, нечего. Надо уезжать. Берлин, Цюрих, Париж, любой европейский университет. Это единственный выход. Раз я тут не нужен. Где родился, там не пригодился.
Извозчик свернул в переулок. Я смотрел в окно на проплывающие фасады и мысленно думал, что нужно сделать загранпаспорт. Пенициллин повезу с собой. И зеленку. И уголь. Покажу за границей. Может, оценят.
Извозчик остановился на Суворовском. Я расплатился и пошел к дому.
*****
В реальности начала 20 века любая инновация — это, в первую очередь, огромный риск, покушение на чей-то бюджет, слом устоявшейся научной картины мира и угроза чьей-то монополии. Люди сопротивлялись новому не только из глупости, но и порой из абсолютно прагматичных, циничных или бюрократических соображений.
Вот несколько примеров.
1. Ранцевый парашют Котельникова
В 1911 году актер и изобретатель Глеб Котельников, потрясенный гибелью летчика Мациевича, создал первый в мире авиационный ранцевый парашют РК-1. Он успешно прошел испытания (сбрасывали манекен).
Реакция: Главное инженерное управление русской армии отказалось брать его на вооружение.
Логика отказа: Она была омерзительно прагматичной. Резолюция главнокомандующего российскими ВВС великого князя Александра Михайловича гласила: «Парашюты в авиации — вообще вещь вредная, так как летчики при малейшей опасности, грозящей им со стороны неисправности аппарата, будут спасаться на парашютах, предоставляя самолеты гибели. Машины дороже людей». В итоге парашюты начали производить во Франции, а Россия потом покупала их за валюту.
2. Иммунология и фагоцитоз Мечникова
Илья Мечников в конце XIX века открыл фагоцитоз — процесс, при котором лейкоциты (белые кровяные тельца) пожирают бактерии, защищая организм.
Реакция: Европейское и российское медицинское светило начала XX века (включая, кстати, Роберта Коха, открывшего возбудителя туберкулеза) подняли Мечникова на смех.
Логика отказа: В то время господствовала гуморальная теория — считалось, что иммунитет обеспечивается только химическим составом жидкостей тела (сыворотками). А лейкоциты врачи того времени считали не защитниками, а разносчиками инфекции. Они думали, что белые тельца просто собираются в месте воспаления, чтобы растащить бактерии по всему организму. Мечникову пришлось вести многолетнюю, жесточайшую академическую войну, чтобы доказать свою правоту, прежде чем он получил Нобелевскую премию в 1908 году.
3. Электрический трамвай Пироцкого
Федор Пироцкий еще в 1880 году успешно продемонстрировал в Петербурге вагон, движущийся на электрической тяге по рельсам. Это был первый в мире электрический трамвай.
Реакция: Изобретение было полностью проигнорировано городскими властями, и Пироцкий умер в нищете.
Логика отказа: Финансовая. В Петербурге тогда властвовала «конка» (конно-железная дорога). Владельцы конных парков имели жесткие контракты с городом и колоссальные прибыли. Они просто задавили конкурента, не дав ему ни единого шанса пробиться через городскую думу. В итоге первый трамвай запустила фирма Siemens в Германии, а в Петербурге трамвай поехал только в 1907 году, когда истек договор с владельцами конки.
4. Радио А.С. Попова
Александр Попов продемонстрировал свой радиоприемник в 1895 году.
Реакция: Морское ведомство выделило на опыты сущие копейки (около 300 рублей) и категорически засекретило саму идею, запретив Попову публиковать подробности.
Логика отказа: Флотские чиновники рассуждали так: «У нас есть сигнальные флаги, семафоры и надежный проводной телеграф на берегу. Зачем нам тратить огромные казенные деньги на искровые аппараты, которые работают через раз и зависят от грозы?». В итоге предприимчивый итальянец Маркони, имея доступ к капиталам, запатентовал радио и стал монополистом, а российскому флоту пришлось покупать радиостанции у его фирмы.
P.S.
С позволения читателей (и рискуя получить неодобрение за слишком большую историческую справку), расскажу подробнее о достаточно малоизвестном факте с парашютом – очень уж он символичен.
Гибель Льва Мациевича в сентябре 1910 года стала не просто трагедией, а настоящим культурным и техническим шоком для Петербурга. Это была первая в истории Российской империи смерть авиатора на глазах у огромной толпы.
Мациевич был блестящим инженером, капитаном Корпуса корабельных инженеров и одним из первых дипломированных летчиков России. Он участвовал в строительстве первых русских подводных лодок, а в авиацию пришел как исследователь. В Петербурге его обожали: он был воплощением человека новой эпохи - умным, отважным и технически подкованным.
Трагедия произошла на Комендантском аэродроме во время Первого Всероссийского праздника воздухоплавания. Был прекрасный безветренный вечер.
Мациевич решил совершить полет на «приз высоты» на своем биплане «Фарман-IV». Он поднялся на огромную по тем временам высоту - около 400–500 метров.
На глазах у тысяч зрителей самолет вдруг буквально рассыпался в воздухе. Позже выяснилось, что в полете лопнул один из проволочных тросов. Он попал в винт, тот разлетелся, его обломки перебили несколько других тросов, и самолет разрушился.
Из-за резкого крена самолета Мациевич, который не был пристегнут (ремней тогда попросту не существовало), вывалился из сиденья и полетел вниз. Его тело упало на поле аэродрома раньше обломков машины.
Смерть Мациевича потрясла Петербург.
На трибунах находился весь «цвет» столицы. Смерть была страшной. Газеты того времени описывали, как толпа замерла в гробовом молчании, которое сменилось криками ужаса.
Все увидели, насколько самолет хрупок, и что пилот в нем абсолютно беззащитен. В то время авиаторы считали, что брать с собой парашюты (которые тогда были громоздкими зонтами, крепившимися к фюзеляжу) - трусость и лишний вес.
Александр Блок посвятил Мациевичу стихотворение «Авиатор» («Зачем ты в небе был, отважный...»). Смерть «человека-птицы» воспринималась как расплата за попытку покорить небо.
Глеб Котельников, в тот момент скромный актер и изобретатель-самоучка, а до этого военный-артиллерист и чиновник, стоял в толпе. Он видел, как Мациевич падает, и как беспомощно кувыркается вслед за ним самолет. Котельников был настолько подавлен увиденным, что вернулся домой с одной навязчивой идеей: человек должен иметь средство спасения, которое всегда будет на нем, а не на самолете.
Так в течение года родился РК-1 - первый ранцевый парашют. Котельников понимал: если бы у Мациевича за спиной был компактный ранец, он бы остался жив.
И он сделал то, что хотел. Увы, это оказалось не нужно.

Читать всю книгу

Поделится в соц.сетях

Страницы: 1 2

Новые книги

Master от 24-04-2026, 00:21