Казачий повар. Том 3

Аннотация

Повар школьной столовки гибнет в пожаре, спасая детей. И "просыпается" в теле молодого забайкальского казака в середине XIX-го века.
Теперь ему придётся столкнуться с суровым дальневосточным климатом и недружелюбной природой, местными племенами, самодурами-дворянами и солдатами уже слабеющей Империи Цин. Вот только наш казак пришёл в новый мир не с пустыми руками. Приготовленная им пища обладает уникальными, можно сказать "волшебными" свойствами...

Авторы: Анджей Б., Михаил Кулешов
Цикл: Кухня казака

Предыдущие книги этой серии:
Казачий повар. Том 2
Казачий повар. Том 1

Глава 2
Святочное веселье поутихло к полуночи. Федор, наевшись рыбных леденцов и отогревшись ромом, похрапывал на лавке, привалившись спиной к печи. Гришка листал найденную где-то книгу, сидя на чурбаке у двери и изредка поглядывая на заиндевевшее окно. Гаврила Семёнович, уставший после колядок, покуривал трубку и лениво ворошил угли в очаге.
Я же все думал о том, как решить оставшиеся проблемы Петропавловска. Раненых было много, а работы так еще больше. Чинить избы, разбирать завалы, готовить новые позиции когда союзный флот вернется.
Я думал об ительменах и камчадалах, которые вместе с нами дрались на Никольской сопке. Тогда, в горячке боя, я не различал лиц, не видел, кто из них падает рядом. А ведь их было тридцать шесть человек по спискам гарнизона, и все они пришли защищать Петропавловск добровольцами.
Ительмены, это самое многочисленное из местных племен. Камчадалами же звали потомков смешанных браков, от первых поселенцев и коренных. Тех же ительменов, коряков, алеутов. Ну, как мы в Забайкалье детей от таких браков звали гуранами, так и тут, на Камчатке у них появилось свое название.
— Гриш, — позвал я.
— А? — он оторвал взгляд от потрепанной книжки.
Потом заложил палец между страниц и прикрыл книгу. Я успел мельком разглядеть обложку. Гриша читал «Тюфяка» Писемского, непонятно как сохранившегося в Петропавловске.
— Что ты знаешь про ительменов? — спросил я у товарища.
Гришка помолчал, потом отложил книгу в сторону.
— Немного. Сказывали, они на юге живут, рыбу ловят. В бою я их видел, знаешь, здоровые мужики такие мужики, в собачьих шкурах, с длинными ружьями. Лейтенант Максутов говорил, что без них на перешейке было бы туго.
— Они на лыжах ходят? — спросил я.
— На лыжах, — кивнул Гришка. — Да так, что наши солдаты за ними не поспевают. По сугробам как по ровному месту. И по горам лазают лучше любого охотника.
Я задумался. Зимой на Камчатке связь между поселениями почти прерывалась. Единственный транспорт, это собачьи упряжки да лыжи. Если ительмены могут передвигаться по тайге быстрее и легче, чем наши обмороженные матросы, почему бы не попросить их о помощи?
— Ты куда намылился? — спросил Гришка, когда я начал натягивать торбаса.
— К ительменам. Надо узнать, где их становище.
— В ночь глухую? — Гришка усмехнулся. — Жданов, ну тебе прям медом намазано у местных. Опять шамана искать пойдешь, «железный человек»?
— Пока просто пройдусь, поспрашиваю у тех, кто еще гуляет, — ответил я, затягивая ремни. — На звезды посмотрю, да обмозгую всё.
Наутро небо над вулканами было чистым, и последние звезды горели ярко, как в морозной Сибири. Я вышел из землянки, прихватив за пазуху несколько берестяных туесков с рыбными леденцами. Негоже в гости, да без гостинца. Гришка и Фёдор увязались следом, хотя я отговаривал.
— Одного не пустим, — буркнул Фёдор. — Еще замерзнешь где-нибудь в сугробе, а нам потом искать.
Мы двинулись к окраине Петропавловска, где, по слухам, стояли ительменские поселения. Снег скрипел под ногами, мороз щипал щеки, но дорогу протоптали собачьи упряжки.
Ительмены жили не в городе, а чуть поодаль, на берегу замерзшей речки, в нескольких деревянных хижинах, крытых корьём и дёрном. Лишь над одной из них вился дымок. Другие строения казались пустыми, занесенными снегом по самую крышу. У входа в обитаемую хижину сидела на корточках старуха в меховой кухлянке и что-то мастерила из рыбьей кожи.
— Здравствуйте, — сказал я, подходя.
Старуха подняла голову. Лицо ее, смуглое, изрезанное морщинами, было спокойным и равнодушным. Она гортанно и быстро что-то ответила на своем языке.
— Мы из гарнизона, — я показал на свои погоны. — Хотим поговорить с вашими воинами. С теми, кто сражался на Никольской сопке.
Она поняла. Не говоря больше ничего, старуха пропустила нас внутрь.
В углу тлел очаг, дым выходил в отверстие в потолке. Вдоль стен стояли нары, покрытые шкурами. На нарах сидели несколько мужчин, все в потрепанной меховой одежде. У одного, самого старого, рука была перевязана тряпьем. У другого голова. Третий, молодой парень с живыми черными глазами, вообще казался здоровым, только похудевшим.
Я не узнал их. Но мне сказали, что эта троица стояла на левом фланге у перешейка, когда мы отступали к стланику.
— Здорово, братцы, — сказал я, опускаясь на свободное место.
Мужчины переглянулись. Потом тот, что с перевязанной головой, ответил по-русски с сильным акцентом:
— Здравствуй, казак. Ты тот, кто с поварешкой у котлов? Наш знахарь сказывал.
— Он самый, — усмехнулся я. — Жданов.
— Много говорят о тебе, — кивнул ительмен. — Меня зовут Тынэ. Это мой брат, это Кынэ.
Тынэ кивнул в сторону парня с черными глазами.
— А это старейшина наш, Шарах.
Старик, сидевший в углу на почетном месте, слегка приподнял голову. Лицо его было сплошь покрыто татуировками. Черными линиями, спиралями и кругами.
— Шарах не говорит по-русски, — пояснил Тынэ. — Но он понимает.
— Я почему-то ждал, что имена у ительменов будут посложнее, — бесхитростно заявил Фёдор.
Гриша кивнул. Тынэ и Кынэ переглянулись, потом улыбнулись. Заговорил младший брат:
— Племена смешиваются, казак, многих крестят. Почти всех уже. Наши имена, не старые. Ытльа-тэ наша, мама то есть, анкальын.
Мое сердце словно пронзили иглой. Воспоминания о моей родной анкальын, или дочери моря, оставшейся ждать на Амуре, обожгли душу. Хотя чего я ожидал? Чукчи жили и на Камчатке, да и путешествовать могли на большие расстояния. Я тряхнул головой и выложил на нары берестяные туески, развернул.
— Это вам, от нас. Угощайтесь.
Кынэ первым протянул руку, взял леденец. Его лицо расплылось в улыбке.
— Сладко! — сказал он. — Как у коряков почти.
— Рыба с ягодой. Рад, что нравится.
Тынэ тоже взял, откусил, кивнул.
— Мы тоже так делаем, только без огня. Рыбу квасим в ямах, ягоду добавляем.
Мы помолчали. Гриша с интересом разглядывал татуировки Шараха.
— Я зачем пришел, — наконец прервал тишину я. — Мы с вами вместе бились. Вы много наших спасли. Я хочу знать, как вы живете, чем помочь можем.
Тынэ усмехнулся, покачал головой.
— Помочь? У нас все есть. Рыба, жир тюлений, шкуры. Собаки сыты. Мы не нуждаемся.
— А в городе нуждаются, — сказал я. — Работа есть, а рук не хватает. Мы хорошо заплатим. Мукой, крупой, солью.
— Нам ваша мука не нужна, — Тынэ покачал головой. — Мы к ней не привыкли. Без нее сыты.
— А что нужно? — спросил Фёдор.
Тынэ переглянулся с братом. Потом кивнул на старика.
— Шарах говорит, что духи моря сердятся. Мы много воинов потеряли в бою, не успели проводить их как следует. Духи требуют жертву.
Шарах, при этом, молчал. Может он раньше это обсуждал с братьями? Не мог же он с ними без слов переговариваться, в самом деле.
— Какую жертву? — спросил я.
— Не кровную, — поспешно добавил Кынэ. — Угощение, праздник. Чтобы души ушедших вспомнили, что они были людьми.
Старик в углу зашептал что-то быстро и неразборчиво. У меня немного отлегло. Я бы не хотел снова сталкиваться с шаманским колдовством, и тем более, стариком-телепатом! Тынэ выслушал, а потом перевел:
— Шарах говорит: вы, русские, тоже своих хороните и молитесь. Мы хотим сделать общий праздник. Поминальный. Чтобы духи не обернулись в свою злобу, как в это… вы им мертвых оборачиваете.
— Саван, — подсказал я. Старший брат кивнул.
Я подумал. Рождество только что прошло, но за две недели перед Великим Постом должна быть первая родительская суббота. Люди, русские и ительмены, пролили кровь вместе на одном берегу. Почему бы им не разделить и поминальную трапезу? Вот только, позволят ли православные на такой важный день пригласить местных, да с их ритуалами?
— Погоди-ка, — пришел на помощь Гриша. — А ты разве не сказал, что всех ваших крестили?
— Христос добрый, — пожал плечами старший брат Тынэ. — Разрешает живым Ему молиться, а мертвых по-старому убаюкивать.
— Бог же не Бог мертвых, а Бог живых, потому что все, принадлежащие Богу, живы, — процитировал Гришка Евангелие. — Всё равно, неправильно это.
— Может мы ваших мертвых по-православному обряду отпоём? — предложил я.
Шарах снова заговорил. Тынэ ответил следом:
— А если души в зверей обратятся, до этого? Сперва мы их должны усыпить, а потом в Царство Христа проводить.
— Мы их не переубедим, — вздохнул Фёдор.
— Я поговорю с генералом Завойко, — сказал я. — Давайте так сделаем. Души мертвых мы вам поможем убаюкать, но в вашем поселении. А потом все вместе пойдем отпевать их, на родительскую субботу. Сойдет?
— Сойдет, — немного подумав, ответил Тынэ.
— Только у нас мяса мало, рыба в основном.
— А нам рыба и нужна, — усмехнулся Тынэ. — И жир, с ягодами. А хлеб ваш мы не едим, он для нас чужой.
Мы ударили по рукам. На том и порешили.
Через несколько дней, когда мороз слегка отпустил, я снова пошел к ительменам. На этот раз не с пустыми руками. За спиной у меня был мешок с вяленой рыбой, лучшей, что была в амбарах. В берестяных туесках я нёс топленый тюлений жир, застывший в желтые круги и морошку. Я подошел к поселению. Большая часть жилищ уже была отрыта от снега и людей вокруг было куда больше, чем в прошлый раз.
Ительмены поглядывали на меня с нескрываемым интересом. Я постучал костяшками по дверному косяку того жилища, что посещал раньше. Внутри было тихо, слышалось лишь как потрескивали угли в очаге да тихо пел кто-то.
— Входи, казак, — услышал я голос Тынэ. — Мы ждали тебя.
Старейшина Шарах сидел на своем обычном месте, в углу на шкурах. Его татуированное лицо в тусклом свете очага казалось вырезанным из старого дерева. Глаза были закрыты, но голову он ко мне повернул, стоило мне переступить порог.
Кынэ и еще несколько ительменов сидели на нарах, поджав ноги. В руках у младшего брата была деревянная фигурка. Корявый, грубо вырезанный идол с длинным клювом и сложенными крыльями.
— Это Кутх, — сказал Тынэ, заметив мой взгляд. — Ворон. Наш отец и создатель. Он научил нас ловить рыбу, шить одежду и охотиться. И он же забирает души умерших, когда приходит время.
Старик Шарах открыл глаза и что-то тихо произнес. Тынэ переводил:
— Шарах говорит, что души воинов, которые полегли на Никольской сопке, еще не нашли покоя. Они бродят между мирами, стонут во сне и пугают живых. Их нужно убаюкать. Накормить, напоить и согреть. И тогда они уйдут в подземный мир, к Гаечу, хозяину мертвых.
— Ну уж нет, уйдут они к Богу, когда мы их отпоём.
Тут Шарах громко рассмеялся. Я повернулся к нему. Старик утер слезу, потом сказал что-то Тынэ. Старший брат покраснел, качнул головой. Тогда перевел Кынэ:
— Шарах говорит, что белые люди сами не знают Слова, которое нам принесли. Говорит, что души уйдут к Создателю, когда тот вернётся на землю. А до того дня, будут ждать Его Прихода и Воскресения. Ваши не знает где, а наши у Гаеча.
Я махнул рукой. Вступать в богословские споры у меня не было ни желания, ни, что важнее всего, нужного образования. Эх, как бы пригодился здесь Алексей Алексеевич или хотя бы Гришка.
— Что для этого нужно? — только и спросил я.
— Еда. Жир. Ягоды. Тишина, — пожал плечами Тынэ. — И боги. Кутх и Мити, его жена. Эмэмкут, их сын.
Я выложил на нары свои припасы. Ительмены молча разглядывали их, трогали пальцами, нюхали. Шарах что-то сказал, и Кынэ взял берестяной туесок с морошкой, поставил перед фигуркой Кутха.
— Сейчас начнётся, — прошептал Тынэ. — Ты должен стоять тихо. Боги не любят шумных и говорливых. Я буду обращаться к богам на твоём языке, чтобы они не забывали, что русские наши друзья.
Он подбросил в очаг сухих веток кедрового стланика. Пламя взметнулось, и по стенам жилища заметались длинные, жуткие тени. Шарах взял в руки старый бубен, обтянутый потрескавшейся тюленьей кожей. Ударил раз, другой, третий.
Остальные ительмены запели на своём языке. Негромко, на одной ноте, раскачиваясь вперёд и назад. Я стоял у входа, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел. Фигурка Кутха в свете очага казалась живой. Её длинный клюв двигался в такт ударам бубна, сложенные крылья шевелились, будто собирались взлететь.
Конечно же, мне это просто казалось, из-за неровного света очага и раскачивающихся теней ительменов.
Шарах запел громче. Его голос поднимался и опускался, как волны в океане. Тынэ подошёл к очагу, взял деревянное блюдо с рыбой и жиром, поднял над головой.
— Гаеч, хозяин подземного мира, прими нашу пищу! — прокричал он. — Гамулы, души предков, проводите наших воинов в тёплые земли, где всегда светит солнце и не бывает холода!
Он высыпал рыбу и жир в огонь. Пламя взревело, зашипело, выбросило сноп искр. Запахло жареной рыбой и топлёным жиром. Шарах ударил в бубен с такой силой, что я почувствовал вибрацию в груди.
— Кутх! — закричал Тынэ. — Забери их! Унеси на своих крыльях! Пусть они не бродят больше по земле!
Фигурка идола вдруг накренилась, будто кто-то невидимый взял её в руки. Я перекрестился от неожиданности. Ительмены замерли, глядя на неё. Шарах опустил бубен на колени и затих.
Тишина была такой, что я слышал, как потрескивают угли в очаге и как за стеной вздыхает ветер. Через секунду мне пришло осознание, что это Кынэ наклонил идол, раскачиваясь вместе с другими ительменами.
— Они ушли, — сказал Тынэ. — Души успокоились. Гаеч принял их.
Шарах поднял голову и посмотрел на меня. В его старых, мудрых глазах я увидел что-то похожее на благодарность. Он протянул руку, и я понял, что нужно дать ему что-то ещё. Я вытащил из-за пазухи последний туесок с жиром, положил ему на колени.
— Это тебе, старейшина, — сказал я. — Благодарю тебя.
Шарах и что-то прошептал. Тынэ перевёл:
— Шарах говорит: ты хороший человек, казак. Твои руки пахнут едой, а сердце добром. Ты не боишься наших духов, значит, и они не будут бояться тебя. Уважаешь наших богов, значит и они будут уважать тебя.
— Мы будем ждать вас на первой родительской субботе. Поминать усопших. Я найду попа, чтобы отпел ваших воинов. Их души будут спасены.
Прошла ещё неделя или две, когда ительмены пришли в Петропавловск. Их было около сорока человек. Мужчины, женщины, даже несколько подростков. Старейшина Шарах ехал впереди на специальной нарте, украшенной пучками птичьих перьев и медвежьими клыками.
Генерал Завойко, завидев эту процессию, только крякнул и махнул рукой.
— Ну я же просил, Жданов, только без бесовщины.
— Не будет бесовщины, Ваше Превосходительство, — ответил я. — Общий помин, ительмены давно крещённые, вы ж сами знаете.
Генерал вздохнул, закатил глаза, но потом всё-таки похлопал меня по плечу.
— Скоро тебя повысят, или пристрелят, — ласково, почти по-отечески произнёс он. На этом разговор и закончился.
Площадь перед церковью расчистили от снега, установили длинные столы. Генерал Завойко, как и обещал, не вмешивался, но сам на трапезу не пошёл. Он отослал адъютанта с ведром соленых сухарей «от казны». Служба шла своим чередом, ительмены стояли сзади, честно крестились и не перешептывались. Только старейшина Шарах умудрялся еще и сжимать да разжимать пальцы, словно перебирал невидимые бусины.
Отец Никодим, совсем уж молодой поп с обмороженными пальцами, служил твердо и без запинки. Голос его негромко, но отчетливо разносился по заснеженной площади. Когда он возгласил «Вечная память», ительмены вдруг все как один повернулись на запад, туда, где за сопками шумел океан. Тынэ перехватил мой взгляд и неловко пояснил:
— Туда души уходят. К Гаечу. Наш Гаеч… попы объясняли, что он ждет Христа, и мертвых для него сторожит.
Отец Никодим, услышав этот обрывок разговора, тяжело вздохнул, но промолчал. Вместо проповеди он просто подозвал Кынэ к себе и сунул ему в руки горящую свечу.
— Держи, сын мой. Это свет для тех, кто ушел. Не важно, куда они ушли, в рай или к… твоему Гаечу. Главное, чтобы они видели, что мы их помним.
Кынэ взял свечу, осторожно, двумя пальцами и понес её к столам. Ительмены, глядя на него, тоже потянулись к ящику с огарками. Скоро весь импровизированный поминальный стол мерцал десятками живых огоньков, в которых смешивались запах воска и ворвани.
После «Со святыми упокой» Шарах не выдержал и затянул что-то свое. Русские солдаты замерли, ожидая, что сейчас начнется скандал. Но отец Никодим неожиданно поднял руку.
— Пусть поёт, — сказал он устало. — Единый Бог, единый мир.
Шарах пел недолго. Минуты три. А когда закончил, из глаз его покатились крупные, старческие слезы. Тынэ, стоявший рядом, обнял старика за плечи и что-то зашептал на ухо.
Затем началась трапеза. Солдаты и матросы рассаживались на бревна и чурбаки, ительмены чинно ждали, когда их угостят. Отец Никодим благословил столы, и я принялся разливать по мискам горячую толкушу. Рыбную муку, заваренную кипятком с тюленьим жиром. Рядом поставили наши постные пироги с капустой и кутью.
Последняя была приготовлена из пшеницы, а не риса, как я привык в XXI веке. И заправлена медом, без добавления изюма.
Ительмены добавили свои припасы: вяленую нерпу и кислую толкушу из прошлогодней шикши.
Солдаты косились, но ели. Смерть приучила не брезговать.
Кынэ, отправив в рот ложку с кутьей, одобрительно закивал.
— Хорошо, — сказал он. — Все мертвые сладкое любят. Мы им морошку носили, а вы зерна с медом.
Отец Никодим удивленно поднял бровь, но потом перекрестился и мягко поправил:
— Это символ воскресения, сын мой. Как зерно умирает в земле и дает колос, так и душа наша обретает вечную жизнь в смерти. А что до меда, так это, чтобы ты на земле вкусил сладость Царствия Небесного.
Оставшаяся трапеза прошла спокойно. Я направился к отцу Никодиму, когда он отошел в сторону перевести дух.
— Не гневаетесь, батюшка?
— На что? — он усмехнулся, вытирая губы рукавом рясы. — Что они своих мертвых любят так же, как мы? Молись, казак, чтобы мы живых научились любить так же сильно.
Он помолчал, глядя, как Шарах, сидя на чурбаке, медленно жует рыбу и крестится. Правда по-своему, широко и размашисто, не попадая в лоб.
— А ты, Жданов, — спросил он вдруг, — веришь, что они и впрямь крещение сердцем приняли? Во Христе?
— Не мне судить, батюшка, — ответил я. — Они с нами воевали. Они наших раненых из-под пуль вытаскивали. Для меня этого довольно.
Отец Никодим кивнул, похлопал меня по плечу и пошел обратно к столам. Молодой священник благословлял и утешал, да разливал по кружкам оставшийся сбитень.
Смеркалось. Костры догорали, люди расходились. Ительмены собрались у своих нарт, прощались с солдатами, хлопали друг друга по спинам. Шарах и оба брата вдруг подошли ко мне. Старик с татуировками на лице взял меня за руку и что-то сказал на своем языке. Тынэ как обычно перевел:
— Он благодарит тебя. И того мальчишку-шамана. Говорит, чтобы ты присматривал за ним.
— Отчего это?
— Если боги кого-то еще мальчишкой наделили мудростью, то могут его и слишком рано к себе забрать. Им и самим такой нужен.
Я поклонился старейшине. Тот улыбнулся и тогда со мной заговорил младший брат.
— А вы, казаки, далеко отсюда живете? На Амуре, говорят.
— Далеко, — ответил я. — Несколько тысяч верст. Мы туда пришли строить посты, защищать границу.
— От кого?
— От богдойцев. От китайцев. И от англичан.
Кынэ кивнул, задумался.
— У нас тоже есть враги. Корсаки. Северные люди. Они нападают на наши стойбища, угоняют оленей, женщин.
— Мы можем помочь, — не раздумывая, ответил я.
Кынэ переглянулся с братом, потом с Шарахом.
— Может быть, — сказал осторожно старший. — Только весной. Зимой на север не пройти.
— А весной мы вернемся на Амур, — сказал я. — Если выживем.
— Если мы все выживем, казак, — хмуро ответил Тынэ.
На следующее утро я снова пошел к ительменам. Не с пустыми руками, а с мешком муки и паклей для перевязки. У входа в жилище меня встретил Тынэ и кивнул, пропуская внутрь.
— Шарах хочет тебя видеть, — сказал он.
Старик сидел на почетном месте, опираясь спиной на стену.
— Он говорит, что ты не простой казак. Что в тебе есть огонь. Огонь, который пришел издалека.
Я промолчал. Если опять начнется разговор, что кто-то видел духов или мою третью душу, я не выдержу.
— Он говорит, что земля предупредила его. Этой зимой случится большая беда. Не от англичан, но от самой земли.
Да что б тебя…
— Земля сказала? — устало переспросил я.
— Вы, белые люди, учеными бываете. Но иногда словно снегом забиваете уши. Не слышите, как к вам обращаются горы и земля. Даже собак не слышите.
— Я тебя прошу, Тынэ, перестань говорить загадками.
— Шарах говорит, что земля вздрогнет. Горы задымятся. Море отступит, а потом хлынет обратно.
— Землетрясение? — наконец сообразил я.
— Оно всех разбудит, и горы и воды, — Тынэ покачал головой. — Шарах говорит, что нужно готовиться.
Я замер. Вулканы Камчатки все еще действующие, даже в том времени, откуда я пришел. Цунами тоже объективная реальность. Не исключено, что англичане весной высадятся на почти безлюдном побережье, и им не придется даже воевать.

Читать всю книгу

Поделится в соц.сетях

Страницы: 1 2

Новые книги

Master от 15-04-2026, 00:17