Данилов. Тульский мастер 1
Аннотация
Я управлял армиями каменных воинов, которые помогали мне расширить владения и стал императором. К сожалению крысы есть везде, в том числе нашлись и в моём окружении. Они меня и убили, чёртовы предатели. Просто они не знали, что в этом случае големы, которыми напичкан весь мой замок, в случае моей смерти уничтожат в нём всё живое. Немного даже жалко их. Кого жалко? Големов, конечно! Без хозяина и покровителя остались. Зато мне дарована другая жизнь, я переродился в теле сына крупного помещика в Тульской области и отец отправил учиться в институт в Тулу. Тульские мастера, говорите? Хорошо, говорите, а я вам покажу кто здесь мастер!
Авторы: Сергей Хардин, Сергей Измайлов
Цикл: Тульский мастер
Авторы: Сергей Хардин, Сергей Измайлов
Цикл: Тульский мастер
Глава 2
Рукопожатие с Гришкой было крепким, по-мужски коротким, с лёгкой, едва уловимой проверкой на прочность с его стороны. Моя ладонь ответила ровно таким же стальным напряжением, может всего лишь на капельку больше, перебарщивать сейчас тоже ни к чему. Его шпана недовольно забормотала и заёрзала сзади, но главарь лишь цыкнул на них, и они замерли, как вкопанные. Хм, дисциплинированные, прямо как мои солдатики, по команде. В голове тут же щёлкнуло: здесь авторитет держится не только на силе, но и на реальном уважении. А это уже гораздо интереснее.
— Ну, Алексей Митрофанович Данилов, — протянул Гришка, снова водружая соломинку в уголок рта. — Видать, ты парень не промах. С такими ручками и не поверишь, что обычный барчук. Да и богатенькие при виде нашего брата обычно бьются истерикой да сами кошельки суют, лишь бы отстали. А ты… ты какой-то неправильный богатый.
— А я пока и не особо-то богатый, — пожал я плечами, с наслаждением вдыхая ароматы летнего вечера. Воздух после дождя был на удивление свеж и сладок. — Но это только пока. Я — гость в вашем прекрасном городе. Только гость несколько сложный, что ли. Да и кошелёк мой, как ты мог уже заметить, от денег отчаянно не ломится.
Я обвёл взглядом его ребят. Сиплый, тот, что с хрипотцой, всё ещё потирал локоть, бросив на меня взгляд, в котором боль смешивалась с первобытной ненавистью. Двое других пялились на Гришку с подобострастным любопытством, ожидая дальнейших указаний. Стайный инстинкт в чистом виде.
— Сложный гость — это нам по вкусу, — усмехнулся Гришка, и в его глазах мелькнула живая, неподдельная искорка интереса. — Значит, и проблемы сложные бывают. А где проблемы, там и услуги наши могут потребоваться. Всё по-честному, без обмана.
В голове мгновенно, будто благодаря хорошо отлаженным шестерёнкам, щёлкнул и развернулся готовый план. На первое время мне определенно нужны были свои глаза и уши в этом городе, люди, не связанные какими-либо узами с недружелюбным семейством Гороховых. Те, кто могут незаметно узнать, достать, проследить, надавить. Своя инфраструктура.
— Весьма вероятно, что и потребуются, — кивнул я с деловой невозмутимостью, словно мы обсуждали поставку угля, а не полукриминальные услуги. — Пока только обживаюсь, осматриваюсь. Но думаю, мы найдём, о чём поговорить. Вы здесь, в сквере, постоянно базируетесь?
— Это наш участок, — с глупой гордостью выпалил один из младших, но тут же спохватился и умолк, поймав на себе косой взгляд Гришки.
— Место обжитое, — благосклонно подтвердил главарь, делая вид, что не заметил глупости подчинённого. — Заглядывай, если что. Спрос не рубль, договоримся.
Он развернулся, чтобы уйти, и его пёстрая компания нехотя поплелась за ним, отряхивая свои заляпанные грязью штаны.
— Григорий! — окликнул я его достаточно громко, ну чисто по-офицерски.
Он обернулся, удивлённо приподняв одну бровь. Видимо, его полное имя здесь редко кто использовал.
— Спасибо за гостеприимство, — сказал я с лёгкой, почти дружеской ухмылкой.
Он фыркнул, махнул рукой — мол, ерунда какая, и скрылся в сгущающихся сиреневых сумерках сквера вместе со своей ватагой.
Я остался один на один с меланхоличным щебетом полусонных птиц. Первое знакомство состоялось. Первый, самый рискованный шаг в создании собственной сети был сделан. В груди приятно и тепло защемило от предвкушения будущих игр. Теперь нужно было обустраиваться на фабрике, но это уже с завтрашнего утра.
Возвращался я в особняк Гороховых уже практически в полной темноте, с неожиданно лёгким для всех первых неприятностей сердцем. Первый день в Туле, несмотря на все неожиданные неурядицы, заканчивался на удивление многообещающе. Меня ждала моя каморка под крышей, верные оловянные стражи и, конечно, новые пакости от «любящих» родственников. Ну что ж, я уже был готов к радушному приёму.
Не успел я переступить порог кухни, согреваясь душистым теплом старой изразцовой печки, как на меня сразу же налетела Раиска, с лицом, скривившимся от злобы, словно она откусила лимон.
— А вот и барчонок наш гулявый вернулся! — просипела она, упирая руки в бока так, что тётка Элеонора могла бы позавидовать такой картинной позе. — И гдей-то ты шлялся? Хозяйка уже не раз спрашивала! Я тут весь вечер на побегушках из-за тебя, как угорелая!
Я медленно, с наслаждением снял сюртук, разыгрывая спектакль полнейшей усталости и непонимания, давая ей выговориться и выплеснуть своё убогое раздражение.
— Какая хозяйка? Тётя Элеонора? — переспросил я с наигранной простодушностью. — И что ей от меня потребовалось? Передать поклон от уличных хулиганов?
— Требовала, чтобы ты явился к ней в будуар! — она почти по буквам выговорила последнее слово. — Немедленно! — горничная была вне себя, из её рта чуть не летели брызги. Видимо, ей изрядно влетело за моё отсутствие. — А тебя, как ветром сдуло! Теперь иди и получай, бестолочь! И смотри у меня, больше никуда без спроса не отлучайся!
Я лишь усмехнулся про себя. «Без спроса не отлучайся». Словно я её крепостной. Словно она может что-то мне приказывать. Это надо было запомнить, а когда я тут более-менее притрусь, поставлю её на место, запищит она у меня, как мышь в мышеловке.
Кивнув ей с самой невинной и невозмутимой улыбкой, какую только смог изобразить, я направился по тёмному коридору в сторону «будуара».
«Получай», — эхом отозвалось в голове. Ну что ж, посмотрим, кто кого. Будет время и это она у меня что-то получит. Ненавязчиво так.
Дверь в комнату была приоткрыта, пропуская узкую полоску тёплого жёлтого света. Я постучал, изображая почтительность.
— Войдите, — прозвучал сладкий, напомаженный голос тёти Элеоноры.
Она сидела в кресле у туалетного столика, снимая серьги. В отражении в зеркале её лицо было невозмутимо-спокойным, но в уголках глаз прятались стальные иголки.
— Алексей, милый, наконец-то. Где же ты пропадал? Мы все так беспокоились, — проворковала тётушка, не оборачиваясь.
«Мы все», — мысленно повторил я. Эдакое королевское «мы». Подразумевая себя и своего нервного выкормыша Эдика, наверное.
— Извините, дорогая тётушка, — сказал я, слегка потупив взгляд, в идеальной позе провинившегося юнца. — Отправился прогуляться, чтобы запомнить дорогу до фабрики на завтра. Засмотрелся на город, да и не заметил, как время пролетело.
— На фабрику? — она медленно обернулась, и её брови поползли вверх с наигранным удивлением. — Милый, да кто же тебе позволит пешком-то ходить? Это же не к соседу на чай. Кузьма тебя будет подвозить утром вместе с Вячеславом Ивановичем.
Вот это был поворот. Неожиданно… любезно. Слишком любезно. Значит, дядя Слава всё-таки немного побоялся, что я могу написать отцу о тёплом приёме? Или и тут крылся какой-то подвох?
— О! Это… очень удобно. Передайте, пожалуйста, мою искреннюю благодарность дяде, — пробормотал я, продолжая играть роль.
— Конечно, конечно, — она сладко улыбнулась, но глаза оставались холодными. — Бегай меньше по вечерам, всё же не ребёнок. Иди отдыхай, завтра рано вставать.
Я откланялся и вышел, чувствуя на спине её колючий взгляд. Да, определённо, подвох был. Но какой? Ладно, разберёмся. Утро вечера мудренее.
Комнатка моя встретила меня знакомым запахом пыли и старого дерева, но без каких-либо следов клопов. Мои солдатики-молодцы явно поработали на славу. Они стояли на столе по стойке «смирно», и я мысленно похвалил их.
***
Утро началось с того, что меня разбудил резкий стук в дверь и голос Кузьмы:
— Эй, барчонок, шевелись! Через полчаса уезжаем! — раздражённо вещал мужчина. — А то мне потом с барином на Косую гору ехать.
Как «через полчаса»? Эта мысль зажужжала у меня в голове, я резко вскочил и начал одеваться. Это же надо, получается, что меня на фабрику повезут одного? Я быстренько умылся оделся и решил по пути забежать на кухню, где прихватил пару пирожков только что из печи, не обращая внимания на ворчание поварихи по этому поводу, и побежал вниз.
Проблема добраться до работы в первый же день решилась сама по себе. Подвох всё-таки был, и был он в самом Кузьме. Я запрыгнул в бричку чуть ли не на ходу. Кузьма, похожий на помятого и злого бульдога, всю дорогу ворчал, критиковал мою посадку, мой внешний вид и вообще моё существование на этом свете. Он сыпал колкостями в мой адрес, равно как и в адрес дяди Фёдора, да и прочих дворовых, явно считая себя выше их по должности и по одному ему известной иерархии.
— Ты у Мальцева в руках не плошай, — словно ни к кому не обращаясь, пробурчал Кузьма, когда фабричные корпуса уже показались впереди. — Он таких мажоров, как ты, на завтрак с кашей уплетает. Посмотрим, сколько ты у него продержишься.
Даже не ожидал от извозчика после всех его тирад что-то похожее на добрый совет. Прямо удивил.
Лаврентий Матвеевич Мальцев, приказчик, оказался именно таким, каким я его себе и представлял: сухопарый, жилистый мужчина с лицом, на котором навечно, как жук в янтаре, застыло выражение брезгливого недовольства. Он встретил меня в своем закопченном кабинетике, больше похожем не на офисное помещение, а на каменный мешок. Неожиданный аскетизм для должностного лица. Возможно это запасной вариант для бесед с простыми рабочими.
— Так, так, — он окинул меня взглядом, словно оценивая бракованный товар. — Барин прислал племянничка. На практику значит. Ну будем учить тебя уму-разуму. Покажешь, на что способен. Для начала… — он ленивым движением руки указал на угол, где стояли метла, лопата и скребок. — Двор подмести. Конюшню от навоза почистить. А опосля подумаем, куда тебя с пользою пристроить.
Он явно ждал, что я начну возмущаться, хныкать или покажу свой барский характер. Я видел это в его глазах, он пристально смотрел на меня, ожидая любого проявления слабости, чтобы меня на этом уличить и закатать потом в брусчатку.
Я же молча кивнул, взял метлу со скребком и вышел во двор. Сердце внутри меня пело. Это было идеально. Чёрная, грязная, никчёмная работа — лучшая ширма для настоящей деятельности. Все будут видеть просто наивного подростка, мажущегося в грязи. А я смогу спокойно осмотреться, изучить распорядок, потоки материалов, людей. И никто даже не подумает ко мне подойти или в чём-то заподозрить.
Переодевшись в грязную старую робу, которую мне выдали с ядовитой ухмылкой, я усердно мёл двор, занесённый угольной пылью и опилками, погрузившись в свой внутренний мир и озираясь по сторонам. Я составлял в голове карту фабрики, отмечал, куда возят чугунные болванки, откуда вывозят готовые детали паровых машин. Мозг, изголодавшийся по инженерным задачам, с жадностью анализировал всё вокруг.
Но мою идиллию внезапно прервал знакомый мерзкий голос:
— Ну что, метёлочка-выручалочка? Уборщиком устроился? Я так и знал, что на большее ты не сгодишься.
Я медленно поднял голову. Напротив, уперев руки в бока, стоял Эдик. Он был в замасленной спецовке, и на его туповатом лице сияла ухмылка торжествующего хама. Видимо, он тоже где-то здесь работал и теперь чувствовал себя полным хозяином положения. Ничто так не возвышает избранных личностей, как чужое принижение.
— Осваиваю азы, — спокойно ответил я, невозмутимо продолжая мести. — С чего-то же надо начинать. Или ты сразу директором стал?
Его ухмылка сползла с лица, сменившись знакомым озлоблением.
— Ты что это мне зубы заговариваешь? Я тебе не дядя Фёдор, чтобы на панибратство вестись! Вижу метлу — значит, уборщик. Вон, сортиры ещё не чищены, спроси у Мальцева, он тебе задание даст.
Он плюнул мне под ноги и, громко топая, пошёл в свой цех.
Я вздохнул. Дрессировка явно затянется. Этот бугай не понимал ничего, кроме грубой силы. Но показывать её здесь и сейчас было бы верхом идиотизма.
Я закончил мести и, отыскав взглядом Лаврентия Матвеевича, спросил, что делать дальше. Он, не отрываясь от бумаг, махнул рукой в сторону угольного склада.
— Уголь возить будешь. Подносить к топкам, вместе с ломовыми мужиками. Посмотрим, сколько ты там выдержишь, барчонок.
Угольный склад. Адское, чёрное место, где воздух был густым, как кисель, от угольной пыли, которая въедается в кожу, в лёгкие, под ногти. Где здоровенные мужики с потными, грязными спинами молча и методично перебрасывают бесконечные горы твёрдого горючего.
Меня поставили в цепь. Мой участок — тачка. Её нужно было загрузить лопатой, откатить к топке котельной и вывалить в жерло жарко пышущей печи. А потом обратно. Снова и снова.
Первый час я думал, что умру. Мышцы горели огнём, спина ныла, ладони стирались в кровь о древко лопаты. В голове, поверх боли, застучала навязчивая, злая мысль: я же маг! В своём мире я ворочал вещами куда тяжелее этой дурацкой тачки. Целые батальоны механических солдат. Боевые големы, сокрушавшие крепостные стены, считавшиеся неприступными. А здесь… здесь я был слабее мокрицы.
Сжав зубы, я попробовал. Не жест, не слово, а чистая сила воли, тот самый внутренний импульс, что заставлял повиноваться неживую материю. Сдвинься! Катись! Помоги мне, чёрт возьми!
Ничего. Абсолютно ничего. Тачка оставалась просто куском дерева и железа, упрямым и бездушным инструментом. Я попробовал снова, ещё упорнее, вкладывая в попытку всю ярость и злость. Внутри что-то дрогнуло, ёкнуло и погасло, словно искра, упавшая в воду. Только легкая тошнота подкатила к горлу от напрасной траты сил. Магия здесь была, я чувствовал её фоновое гудение в мире, но сейчас она не слушалась. Как будто все законы, все привычные мне рычаги были поменяны местами.
Ломовые мужики смотрели на моё напряжённое лицо с молчаливым, немного насмешливым презрением. Они ждали, когда я сломаюсь. И я бы сломался. Если бы не одно но.
Я не отступил. Просто на короткое время перестал бороться с тачкой и с этим миром. Вместо этого я ушёл внутрь себя. Туда, где теплился источник силы, тусклый и спящий, но целый, и, самое главное, живой. Я не пытался его раскачать, выжать из него энергию. Я просто… начал его чинить. Медленно, по крупицам, как в прошлой жизни после тяжёлых битв. Старая, доведённая до автоматизма техника медитативной регенерации. Дышал особым образом. Не просто глубоко и ровно, а по техникам древних. Вопреки вони угля и боли в мышцах.
И чудо — оно сработало! Не так быстро, как раньше, а будто продираясь сквозь патоку или болото, но сработало. Из глубины источника поползла тонкая, едва заметная струйка живительной силы. Она не делала меня сильнее, не заставляла тачку двигаться. Но она гасила боль, давала мышцам второй шанс, очищала голову от накрывающей ненависти.
Я снова вгрызся в свою тачку, но теперь уже не с яростью обречённого зверя, а с холодной, расчётливой решимостью механика, который нашёл временное решение для сломанного механизма. Загрузка, толчок, разгрузка, обратно. Я вошёл в ритм, подпитываемый этим тихим внутренним ручейком энергии.
А потом во мне что-то щёлкнуло. Нет, не магия. Знакомый по прошлым битвам тот душевный порыв, что позволял не чувствовать ни боли, ни усталости. Он словно стёр из мыслей мою злость на Гороховых, на Мальцева, на этого тупого Эдика, на весь этот мир, который пытался меня сломать. Я стиснул зубы и стал работать как автомат, отключая мозг и доверяя телу. Загрузка, толчок, разгрузка, обратно. Я вошёл в странный, почти медитативный транс.
И тогда я его заметил. Пожилой мужчина с умными, внимательными глазами, который наблюдал за работой из прохода между цехами. Он не говорил ни слова, просто смотрел на меня. На мою отчаянную, злую решимость не сдаваться. Это был начальник цеха, Борис Петрович.
В его взгляде не было ни насмешки, ни презрения. Был только неподдельный интерес. Я снова упёрся в свою тачку, но теперь во мне тлела новая, совсем иная искра. Искра азарта.
Ломовые мужики, видя, что я не сдаюсь и не жалуюсь, постепенно перестали кидать в мою сторону колкие взгляды. Их молчаливое презрение сменилось таким же молчаливым, но уже уважительным безразличием. Я стал частью пейзажа, ещё одним винтиком в этом адском механизме. И в этом была своя свобода.
Перерыв на обед был объявлен резким, пронзительным гудком парового свистка. Я прислонился к грязной кирпичной стене, чувствуя, как всё тело гудит и дрожит от непривычного напряжения. Ко мне подошёл один из угольных работяг, седой, с лицом, изрезанным морщинами и въевшейся угольной пылью.
— Живой, мальчонка? — хрипло спросил он, протягивая мне жестяную флягу. — Прополощи глотку. Рот-то у тебя чёрный, как у трубочиста.
Я кивнул с благодарностью, которая была абсолютно искренней, и сделал большой глоток. Вода была тёплой и отдавала металлом, но на тот момент показалась мне нектаром богов.
— Спасибо, — прохрипел я, возвращая флягу. Голос был чужим, севшим от угольной пыли.
— За что? Коли от работы сдохнешь, Мальцеву придётся искать нового идиота, — работяга сказал это довольно небрежно, но во взгляде читалось одобрение и сочувствие. — Ты чего это ему поперёк горла встал? Обычно такие молодые тут два часа потерпят да с визгом сбегут.
— Видимо, у меня амбиций больше, чем у них, — усмехнулся я, смахивая пот со лба и оставляя на и без того чёрном лице новую грязную полосу.
Старик хмыкнул и ушёл, оставив меня наедине с моими «амбициями», которые на текущий момент сводились к желанию выжить и незаметно для окружающих стереть в порошок пару конкретных личностей.
Обед в фабричной столовой стал новым актом принижения. Пахло дешёвой подкисшей капустой и салом. Рабочие толпились в очереди, получая свою порцию непонятной баланды и кусок чёрного хлеба. Я встал в хвост, чувствуя на себе любопытные и заинтересованные взгляды. Так, пожалуй, всегда бывает, когда в старый, устоявшийся коллектив залетает «новая птица».
Когда моя очередь подошла, повариха с каменным лицом и скрипучим голосом, шлёпнула в мою миску порцию бурды и бросила хлеб.
— С тебя пять копеек, пострел, — небрежно бросила женщина.
Я замер. Денег у меня было немного, отец оставил лишь на самые крайние нужды, рассчитывая, видимо, что всем необходимым меня снабдит его братец. Но я и не думал их брать с собой, они так и лежали в ящике, под охраной моих верных солдатиков.
— Мне Лаврентий Матвеевич ничего не говорил про плату, — с невозмутимым видом сказал я.
— А мне до восьмой звезды, что тебе Мальцев говорил! — взвизгнула она. — Не платишь — не ешь! Посторонись, не видишь, народ ждёт!
В животе предательски засосало от голода, а в голове закипала злоба. Идеальный способ добить меня — не дать поесть даже этого адского варева после такой каторжной работы. Где-то сзади раздался чей-то ехидный смешок. Эдик, кто же ещё, он стоял неподалёку с парой таких же тупых приятелей и наслаждался зрелищем.
Я собрался было развернуться и уйти, заливая внутренний огонь ледяной ненавистью, как вдруг чья-то рука протянула поварихе пятак.
— За него. И дай ему нормальный кусок хлеба, а не обрезки какие, — прозвучал спокойный, уверенный голос.
Это снова был Борис Петрович. Начальник цеха. Повариха моментально сменила гнев на милость, забрала деньги и даже улыбнулась ему, подкладывая в мою миску кусок хлеба побольше.
— Да я же пошутила, Борис Петрович! Конечно, конечно…
Я смотрел на мастера, не зная, что сказать. Благодарить? Спросить, зачем? Он опередил меня.
— Садись есть. У меня к тебе разговор будет, — коротко бросил он и отошёл к своему столу.
Я молча проследовал за ним, сжимая в руках свою драгоценную миску. Мы сели друг напротив друга. Он ел быстро и молча, даже не глядя на меня, я же старался не чавкать и есть помедленнее, не желая показывать, насколько я проголодался. А буквально пару дней назад я и предположить не мог, что буду такое охотно уплетать.
— Руки свои покажи, — неожиданно приказал он, закончив есть и отставив от себя тарелку.
Я протянул ему ладони. Ссадины, волдыри, въевшаяся грязь — всё как полагается.
— Доберёшься сегодня домой, смажь гусиным жиром, к утру заживут, — констатировал он. — Лаврентий тебя на уголь поставил?
— Так точно, — кивнул я.
— И зачем он так? Не нравится племянник инженера? — в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая насмешка.
Я немного опешил, и он тоже в курсе, кто я такой. Такими темпами не пройдёт и пары дней, как каждая собака будет знать обо мне. Хотя, что я право, мой же ближайший родственничек Эдуард всем и расскажет. Я тщательно прожевал и проглотил кусок хлеба.
— Работа как работа. Не самая интересная, но необходимая. Без угля нет пара. Без пара нет работы молотов и станков. Вполне логично.
Борис Петрович внимательно посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Логично, — повторил он за мной. — А что для тебя интересно-то?
Я почувствовал ловушку. Сказать правду? Выдать себя? Я решил ответить поверхностно:
— Механизмы. Как всё это устроено. Как из куска руды да при помощи угля получаются детали паровой машины.
Он помолчал, обдумывая мой ответ.
— После смены зайди в механический цех. Спросишь меня. Покажу тебе одну штуку… логичную.
Он быстро доел, встал и ушёл, не дожидаясь моего ответа. Я остался сидеть с миской в руках и с бушующей внутри бурей эмоций. Это был шанс, первая ласточка.
Вторая половина дня прошла под знаком этого разговора. Даже бесконечные тачки с углём казались не такими и тяжёлыми. Даже появление Эдика, который прошёл мимо и ехидно поинтересовался, вкусно ли я покушал за чужой счёт, не испортило настроения. Я лишь мысленно поставил ему в счёт ещё один пунктик. Можно сказать, гвоздик для крышки. Тем временем мой источник магической энергии настроился на нужный лад и придавал сил и терпения.
Когда наконец прозвучал гудок, оповещающий об окончании смены, я чувствовал себя хоть и выжатым лимоном, но вполне довольным собой. Я отыскал водоразборную колонку, смыл с рук и лица самые крупные напластования грязи и отправился в механический цех.
Просторное и относительно чистое помещение поразило меня. После угольного ада это был храм созидания. Воздух пах металлом и машинным маслом. Где-то шипел пар, где-то равномерно стучали молоты, станки гудели, вытачивая детали. Я стоял как заворожённый, вдыхая этот аромат прогресса.
Борис Петрович стоял у одного из токарных станков, что-то объясняя молодому рабочему. Увидев меня, он кивком подозвал к себе.
— Вот, — он указал на лежавший на полу разобранный узел паровой машины, — регулятор давления. Штуковина капризная. Вечно клинит. Инженеры чертежи делали, расчёты, а он всё равно клинит. Говорят, металл для пружины не тот подобрали. А по-моему, дело в конструкции. Взгляни-ка.
Это был тест. Чистой воды проверка. Я подошёл ближе, совершенно забыв об усталости. Мой инженерный мозг, долгое время пребывавший в спячке, с жадностью набросился на эту задачу. Я повертел в руках детали, осмотрел их, представил себе мысленно чертёж.
— Люфт, — сказал я наконец. — Здесь, в месте соединения штока и коромысла. Минимальный, но его достаточно. Из-за вибрации он увеличивается, шток перекашивается, и его заклинивает. Надо или уплотняющую втулку ставить другого сплава, или вообще перепроектировать узел, убрав этот шарнир.
Я поднял глаза на Бориса Петровича. Он смотрел на меня не с насмешкой, и даже не с удивлением. Он смотрел на меня с тем самым неподдельным, профессиональным интересом, который я видел утром.
— Люфт, — медленно повторил он за мной. — А инженеры-то наши… они это не видят. Им на бумаге красиво начерчено, и ладно. Хорошо, Алексей Митрофанович. Иди отдыхай. Завтра поговорим с Лаврентием. Надеюсь, что на угле ты своё уже отработал.
Отработал. Какое сладкое слово. Буду надеяться, что мнение начальника цеха хоть что-то стоит на этом производстве.
Следующей остановкой на моём пути к цивилизации была фабричная «душевая». Это громкое название носил забетонированный угол цеха с ржавым баком под потолком и несколькими вентилями на стене. Рядом, к счастью, проходили трубы с горячим паром, так что вода в баке была не ледяной, а чуть тёплой — высшая форма местной роскоши.
Увы, я был новичком и не знал местных распорядков. Пока я соображал, куда идти, к вентилям уже выстроилась очередь из бывалых работяг, которые с шутками и бранью смывали с себя наслоения фабричной жизни. Я пристроился в хвост, терпеливо ожидая своей участи.
Когда моя очередь наконец подошла, из вентиля с жалобным шипением ударила тоненькая, робкая струйка воды, по диаметру меньше, чем мой мизинец. Она была едва тёплой и тут же растекалась по грязному телу, даже не успевая как следует его намочить. Пришлось проявлять чудеса изобретательности: сначала намочить огрубевшие ладони, растереть по лицу, потом пытаться подставить под скудные капли плечи и спину.
Мылся я быстро, по-солдатски, стирая с кожи не столько грязь, сколько её верхний, самый заметный слой. Что ж, к лишениям мне было не привыкать, в самом начале своего прошлого героического пути я был тем ещё аскетом, ночуя прямо в кузне, довольствуясь слабым теплом остывающего кузнечного горна.
Наскоро отряхнувшись и натянув чистую рубаху, я снял с крючка сюртук и побрёл к проходной, чувствуя себя если и не человеком, то хотя бы его подобием. И как раз вовремя, чтобы увидеть, как бричка Гороховых, запряжённая парой гнедых, с ленцой трогается с места и направляется к воротам.
Ждать меня, ясное дело, никто не собирался. Но вот уехать так откровенно, даже не сделав вид, что ищут глазами запоздавшего родственника — это было даже для Горохова чересчур нагло. Видимо, мой «воспитательный процесс» был возведён в абсолют.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.