Глава 2
На следующее утро лагерь проснулся ни свет ни заря. Гацу сидел на поваленном дереве, лениво жуя сухпаек, который на вкус напоминал подошву старого сапога. Его внутренний радар — то самое чутье, которое он развил до предела, — неприятно покалывало. В воздухе пахло не только гарью и утренней росой, но и чем-то гнилым.
Когда Фугаку отошел к краю обрыва, чтобы свериться с картами, Гацу бесшумно поднялся и последовал за ним. Дождавшись, когда лишние уши окажутся вне зоны слышимости, он сплюнул на землю.
— Эй, красноглазый, — негромко позвал он. Фугаку не обернулся, но напряжение в плечах выдало его внимание. — У твоих ребят в штабе есть «друзья»?
Фугаку медленно повернул голову, приподняв бровь.
— О чем ты?
— О том, что крысы Данзо уже здесь, — Гацу кивнул в сторону главного шатра. — Моя сенсорика ловит парочку типов. Сидят тихо, как пауки в щелях, но их аура... от нее смердит подземельями и фанатизмом. У обычных шиноби чакра живая, а у этих — холодная, как у трупов. Это «Корень», Фугаку. И они здесь не для того, чтобы рисовать карты.
Лицо Фугаку осталось каменным, но в глазах на мгновение мелькнула искра Шарингана.
— Данзо всегда присылает своих людей туда, где пахнет силой или проблемами. А ты сейчас — и то, и другое.
— Плевать я хотел на его интерес к моей персоне, — Гацу ухмыльнулся, обнажив зубы в недобром оскале. — Я о другом. Этот старый козел недолюбливает ваш клан так сильно, что у него, небось, чешется всё, когда он видит ваш герб. Ты будь осторожен. Эти ребята из «Корня» не бьют в лоб, они подрезают сухожилия, когда ты спишь или когда идешь в атаку. Если во время миссии кто-то из «своих» решит, что твоему отряду «не повезло» попасть в засаду — не удивляйся.
Фугаку:
Фугаку долго смотрел на Гацу, оценивая масштаб его осведомленности.
— Ты говоришь опасные вещи, Докузецу. Обвинять старейшину в саботаже во время войны — это почти предательство.
— Да брось, мы же не на совете, — Гацу махнул рукой. — Ты сам знаешь, что этот маразматик спит и видит, как бы прижать Учих к ногтю. Просто дружеский совет: держи своих парней кучно и не доверяй приказам, которые выглядят слишком уж «героическими». Я не хочу, чтобы единственные нормальные люди в этом дурдоме закончились раньше, чем у меня закончится вино.
— Я услышал тебя, — коротко ответил Фугаку. — Почему ты говоришь это мне?
— Потому что вы хотя бы честные психи, — Гацу развернулся, собираясь уходить. — А Данзо... Данзо — это просто куча дерьма в чистых бинтах. С ним даже драться противно.
Спустя два дня штабные крысы всё-таки высрали решение. Мой язык, который, по их мнению, был длиннее, чем язык того самого слюнявого мандарина Орочимару, стал костью в горле у командования. Еще бы — я ведь не просто мешал им лепить из Санинов святых великомучеников, я еще и прямо говорил, что их «стратегия» — это попытка заделать пробоину в корыте туалетной бумагой.
В общем, меня технично слили на другой фронт. Против Песка.
— Ну что, красноглазые, бывайте, — Гацу закинул на плечо сумку, прощаясь с парнями Фугаку. — Если этот старый хрен в бинтах начнет вас сильно донимать — плюньте ему в единственный глаз, скажите, что от меня.
Путь до западного фронта был паршивым, но одна мысль грела мне душу: командовать там будет Сакумо Хатаке. Белый Клык. Пожалуй, единственный человек в этой прогнившей системе, у которого яйца были сделаны не из папье-маше, а из настоящей стали. Он не втирал про «Волю огня» за обедом, он просто делал свою работу так, что враги срались при одном упоминании его имени.
Когда Гацу наконец добрался до лагеря и увидел Сакумо
, он первым делом выдал:
— Командир, вы не представляете, как я рад видеть нормальное лицо вместо физиономии Джирайи, которая так и просит кирпича.
Сакумо лишь устало улыбнулся, потирая переносицу.
— Докузецу... Слышал, ты устроил в главном штабе такой цирк, что Цунаде-сама до сих пор ищет способ лишить тебя языка медицинским путем. Зачем ты здесь?
— За тем же, за чем и все, — Гацу сплюнул на сухую землю. — Бить морды. И, судя по запаху, мы тут будем воевать с ребятами, которые настолько бедны, что вместо туалетной бумаги используют наждачку.
Сакумо вздохнул, кивнув в сторону песчаных дюн.
— Песок — опасный противник, Гацу. Они суровы.
— О да, суровы, — Гацу ухмыльнулся, доставая флягу. — Знаете, почему у ниндзя Песка такие злые рожи? А вы попробуйте всю жизнь выковыривать песок из жопы после каждого секса. У них же там всё скрипит! Я слышал, их матери вместо колыбельных поют им про то, как правильно экономить воду, когда моешь ноги. Да они такие жадные, что если шиноби Суны порежет палец, он скорее выпьет свою кровь, чем даст ей впитаться в землю.
Пара стоящих рядом чунинов не выдержали и прыснули, хотя Сакумо старался сохранять серьезный вид.
— А их кукловоды? — продолжал Гацу, входя в раж. — Это же вообще отдельный диагноз. Парни настолько отчаялись найти себе бабу, что начали строгать их из дерева и вешать на ниточки. Приходит такой «мастер» домой, а мать ему кричит: «Опять ты со своей деревянной шлюхой по пустыне шлялся! Хоть бы пыль с неё стер!». Уродство, честное слово.
— Гацу, — прервал его Сакумо, но в глазах его плясали смешинки. — Хватит. У нас завтра рейд на их караван. Надеюсь, твой Расенсюрикен работает так же быстро, как и твой рот.
— Обижаете, командир, — Гацу оскалился. — Я устрою этим любителям кактусов такую пескоструйную чистку, что они своих матерей перестанут узнавать, даже если те перестанут заматываться в свои тряпки. Главное — чтобы после боя у нас было нормальное бухло, а не эта ослиная моча, которую они называют водой.
Сакумо сидел в своей палатке, при свете догорающей свечи составляя отчет для Хокаге. В лагере наконец стало тихо, если не считать приглушенного смеха у дальнего костра — там, где Гацу, судя по всему, в подробностях расписывал, почему у Казекаге такая странная шляпа.
Хатаке отложил перо и потер уставшие глаза.
«Докузецу... — подумал Сакумо. — Ну и подарок мне прислали из штаба».
На бумаге этот парень выглядел как ходячая катастрофа: дисциплина на нуле, субординация отсутствует как класс, рот не закрывается, а уровень яда в словах превышает все допустимые нормы. Санины открестились от него, как от чумы. Цунаде, говорят, вообще при упоминании его имени начинает крушить мебель.
Но Сакумо видел больше, чем было написано в свитках.
«Он ведь прав, — Сакумо невольно улыбнулся, глядя на тень от свечи. — Почти во всём прав. Просто у него хватает наглости орать то, о чём остальные шепчутся по углам, прикрываясь "Волей огня". Джирайя действительно порой ведет себя как пиздабол, а Цунаде... ну, её характер — это отдельная техника S-ранга».
Сакумо вспомнил, как сегодня днем Гацу подошел к нему после тренировки. Весь в пыли, злой на жару, но глаза — живые. Не те стеклянные глаза «идеальных шиноби», которых штампует Корень Данзо, а глаза человека, который чертовски хочет жить и не собирается позволять кому-то решать за него, когда пора сдохнуть.
«Он называет меня единственным нормальным командиром. Приятно, конечно, но страшно. Такие, как Гацу, — это лакмусовая бумажка. Если он меня уважает, значит, я еще не окончательно превратился в шестеренку этой машины. Но как его беречь? Он же лезет в самое пекло с таким видом, будто идет за хлебом. Его Расенсюрикен... это не просто техника, это манифест. Орочимару его за это живьем сожрать готов, просто чтобы посмотреть, как оно устроено внутри».
Снаружи снова раздался взрыв хохота. Похоже, Гацу дошел до анекдотов про Чиё и её коллекцию кукол.
«Шут гороховый, — Сакумо покачал головой. — Но парни при нем оживают. На этом чертовом фронте, где песок скрипит на зубах и впивается в легкие, им нужен кто-то, кто обматерит Казекаге так, что тот покажется не грозным правителем, а просто обиженным ребенком в песочнице. С Гацу война перестает быть священным долгом и становится просто дракой, в которой надо победить и вернуться домой пить вино».
Сакумо снова взял перо, но прежде чем продолжить отчет, добавил в уме:
«Главное, чтобы он не договорился до трибунала. Хотя... если его попытаются судить, я, кажется, знаю, кто первый придет выбивать двери в камере. И это буду не я, а те ребята, которым он сегодня вернул желание улыбаться».
— Береги себя, Докузецу, — негромко произнес Сакумо в пустоту палатки. — Нам в Конохе очень не хватает людей, которые умеют называть вещи своими именами.
Солнце еще не успело вылезти из-за дюн, а пустыня уже начала дышать жаром. Мы вышли на перехват каравана Суны в четыре утра. Я шел впереди, привычно сканируя местность, а Гацу… Гацу плелся чуть позади с таким видом, будто его заставили идти на субботник по уборке навоза, а не на элитную миссию.
— Командир, если я найду в своих сапогах еще хоть грамм этого проклятого песка, я клянусь, я заставлю первого встречного кукловода сожрать его вместе с марионеткой, — прошипел он мне в спину.
Я ничего не ответил, лишь подал знак: «Цель впереди».
Караван охраняли серьезно. Два десятка шиноби, среди которых я насчитал как минимум троих мастеров марионеток. Это проблемные ребята — пока ты рубишь дерево, они пытаются воткнуть тебе отравленную иглу в затылок.
— Твои те, что слева, — коротко бросил я.
— Понял, шеф. Устрою им «день открытых дверей», — Гацу оскалился, и в ту же секунду его аура изменилась.
Весь этот напускной пофигизм и шуточки про матерей Песка слетели с него, как старая кожа. Я мельком наблюдал за ним, пока сам вырезал центр охраны. И, честно говоря, даже у меня, Белого Клыка, по спине пробежал холодок.
Гацу не просто сражался. Он работал как идеально отлаженная мясорубка. Его движения были лишены изящества, которое так любят в Конохе, но в них был пугающий, животный профессионализм. Когда на него выскочили двое кукловодов, он не стал играть в кошки-мышки.
Он просто сократил дистанцию так быстро, что нити чакры даже не успели натянуться. Один из суновцев попытался закрыться щитом марионетки, но Гацу просто пробил дерево кулаком — я даже отсюда услышал хруст щепок и костей.
— Слышь, резьба по дереву! — рявкнул он, вырывая внутренности куклы вместе с рукой хозяина. — Твоя мать не говорила тебе, что играть в куклы в твоем возрасте — это признак умственной отсталости?
А потом началось то, чего я ждал и чего опасался одновременно. В его руке завыл ветер. Расенсюрикен.
Этот звук… он ни на что не похож. Как будто сама реальность кричит от боли, когда её разрезают на куски. Гацу не метался, не суетился. Он выбрал момент, когда группа поддержки Песка попыталась окружить его, и просто «отпустил» технику.
Я видел, как куклы превращались в пыль. Я видел, как люди, считавшие себя элитой Суны, разлетались на лоскуты, даже не успев осознать, что их защита из песка и чакры для этого парня — не плотнее папиросной бумаги. Это был не бой, это была утилизация.
«Мясник», — мелькнуло у меня в голове, когда я добил последнего охранника и вытер Хаккенмо.
Гацу стоял посреди кровавого месива, тяжело дыша. На его лице не было триумфа. Только раздражение. Он нагнулся, поднял флягу с пояса одного из убитых, понюхал и с отвращением вылил содержимое на песок.
— Опять вода. Они что, совсем не пьют ничего крепче мочи кактуса? — он обернулся ко мне, и я увидел, что его глаза снова стали обычными, человеческими. Будто и не он только что превратил в фарш половину отряда. — Командир, вы видели? Тот парень в тюрбане пытался меня проклясть перед смертью. Сказал, что я попаду в ад. Я ему ответил, что я там уже был, и там кормят лучше, чем в нашей столовой.
Я подошел к нему и положил руку на плечо.
— Работа выполнена чисто, Гацу. Но ты слишком рискуешь, подставляясь под лезвия.
— Да ладно вам, Сакумо-сан, — он ухмыльнулся, вытирая кровь со щеки. — У этих парней из Песка руки так трясутся от жажды, что они не попадут по мне, даже если я буду стоять неподвижно и петь гимн их деревни. Пойдемте отсюда. От запаха этих горелых кукол у меня изжога.
Смотря на его спину, я понял одну вещь. Гацу — не просто «длинный язык» или «неудобный шиноби». Он — страшное оружие, которое мы сами вырастили. И если Коноха решит, что он стал слишком опасным… Что ж, я очень не хотел бы оказаться тем, кому прикажут его остановить. Потому что этот мясник знает свое дело слишком хорошо. И, в отличие от многих, он получает от этого чертово удовольствие.
Небо над ущельем стало грязно-желтым. Мы возвращались после зачистки каравана, когда я почувствовал это — тот самый «запах» чакры, о котором предупреждал у костра Фугаку. Холодный, стерильный, безжизненный.
— Командир, — негромко позвал я Сакумо, не замедляя шага. — У нас гости. Причем одни в тюрбанах, а другие… скажем так, забыли снять маски с прошлой вечеринки в подвалах Конохи.
Сакумо мгновенно подобрался, его рука легла на эфес Хаккенмо.
— Ты уверен?
— Мои чувства не врут, — я оскалился. — Группа Песка заходит с фронта, человек пятнадцать. А в тылу, в тенях скал, сидят четверо наших. И судя по тому, как они концентрируют чакру, они не собираются звать нас на чай.
Засада захлопнулась красиво. Сверху посыпались взрывные печати, а из песка выросли марионетки Суны. Но в самый разгар боя, когда Сакумо связал боем элиту песочников, из тени камня в мою спину вылетел не кунай с ядом Суны, а клинок с гравировкой АНБУ.
Я ушел кувырком, чувствуя, как лезвие срезало прядь волос. Передо мной застыли четверо в безликих фарфоровых масках.
— Докузецу Гацу, — голос одного из них был механическим. — Ты представляешь угрозу безопасности деревни. Приказ Данзо-сама: ликвидация при попытке сопротивления.
— О, как официально, — я сплюнул кровь на песок, игнорируя шиноби Песка, которые застыли в замешательстве, глядя, как Коноха жрет саму себя. — Значит так, «ликвидаторы». Я сегодня не в духе. Мне песок в трусы набился, а тут еще вы со своим фанатизмом.
— Ты нападаешь на шиноби своей деревни? — выкрикнул один из Корня, когда я сделал шаг к ним.
— Своей? — я расхохотался так, что даже суновцы вздрогнули. — Малыш, мой мир очень простой. Если кто-то тычет в меня железкой с намерением выпустить кишки — он враг. Мне насрать, какая у него повязка, чей он родственник и какой святой «Волей» он прикрывает свою гнилую душонку. Для меня вы сейчас — просто куски мяса, которые мешают мне дойти до душа.
Сакумо, отбиваясь от марионеток, крикнул:
— Гацу, стой! Это ошибка, мы разберемся в штабе!
— Командир, вы — святой человек, — бросил я через плечо, — а я — мясник. В штабе они только отчеты умеют переписывать. А я умею переписывать анатомию.
Они напали одновременно. Профессионально, четко, как машины. Но они привыкли работать с теми, кто боится нарушить устав. А я в прошлой жизни тормоза потерял еще до того, как научился ходить.
Первого я встретил прямым ударом в маску. Фарфор брызнул осколками вместе с костями черепа. Второй попытался зайти сбоку, но я просто перехватил его руку и вывернул её так, что локоть вышел наружу.
— Ну что, крысята, где ваша решимость? — я чувствовал, как внутри закипает ярость. — Данзо обещал вам медали? Передайте ему в аду, что за мой скальп нужно платить дороже.
Третий успел сложить печати, но я оказался быстрее. Ветер в моей ладони взревел, и короткий, нестабильный клинок из чакры просто перерезал парня пополам вместе с его доспехами. Последний из Корня замер. В его глазах под маской я впервые увидел то, что они так старательно выжигают — страх.
— Убирайся к своему хозяину, — я подошел к нему вплотную, вытирая окровавленную руку о его плащ. — Скажи Данзо: если он еще раз пришлет за мной своих шестерок, я приду за его вторым глазом. И никакие бинты ему не помогут.
Я развернулся и, как ни в чем не бывало, пошел помогать Сакумо добивать ошалевших от увиденного шиноби Песка. Один из кукловодов Суны даже забыл дернуть за нити, когда я подошел к нему.
— Ну чего застыл, деревянный? — ухмыльнулся я. — Видел, как мы в Конохе развлекаемся? У нас профсоюз суровый. Давай, доставай свою куклу, мне надо на ком-то пар выпустить.
Через десять минут всё было кончено. Сакумо стоял посреди трупов — и врагов, и «своих». Он смотрел на меня с такой тяжелой печалью, будто я только что сжег его любимую книгу.
— Гацу… ты убил шиноби Конохи. Теперь пути назад нет.
— Командир, — я поднял с земли флягу (на этот раз с вином, которое выпало у одного из «крыс»), откупорил её и сделал долгий глоток. — Я убил врагов. А какая на них была форма — вопрос десятый. Если деревня хочет моей смерти, значит, эта деревня больна. А я, как говорил великий медик Цунаде, предпочитаю удалять опухоль, а не лечить её подорожниками.
Я протянул флягу Хатаке.
— Будете? Вино у этого подонка было на удивление честным. Единственное честное, что в нем было.
Сакумо молча подошел к телу оперативника, которого Гацу перерубил ветряным клинком. Он долго смотрел на маску, разлетевшуюся надвое, а потом просто носком сапога перевернул один из осколков. На обратной стороне не было ничего, кроме холодного фарфора. Ни имен, ни чести — просто инвентарный номер государства.
— Знаешь, Гацу, — Сакумо заговорил не оборачиваясь, и его голос звучал на удивление спокойно, без капли командирского металла. — Я когда-то верил, что АНБУ — это щит Конохи. А потом понял, что «Корень» — это плесень на этом щите. Они не защищают. Они просто жрут всё, что не вписывается в их идеальный чертеж.
Он поднял взгляд на Гацу. Тот стоял, прислонившись к скале, и с каким-то ленивым интересом рассматривал свою окровавленную ладонь.
— В официальном свитке я напишу, что мы попали в засаду элиты Суны, — Сакумо вытер Хаккенмо о плащ ближайшего трупа «крысы». — Скажу, что эти четверо «героически» погибли, прикрывая наш отход. Данзо всё поймет. Он прочитает между строк, что его шестерок пустили на фарш, а я прикрыл того, кто это сделал.
— Ого, командир, да вы, оказывается, тоже умеете в сказки? — Гацу ухмыльнулся, обнажив зубы. — А я думал, вы только по уставу дышите.
— Устав написан для людей, Гацу. А эти… — Сакумо обвел рукой тела в масках. — Это инструменты. Данзо не сможет поднять шум, потому что официально их здесь вообще не было. Если он признает, что послал убийц за своим же шиноби во время войны — его самого сожрут в совете. Так что мы просто обменялись любезностями.
Гацу хохотнул и, наконец, нашел во внутреннем кармане заначку — помятую папиросу.
— Красиво. Значит, теперь мы с вами в одной лодке? Только учтите, Сакумо-сан, со мной в лодке обычно сильно воняет перегаром и постоянно кто-то орет матом.
— Я как-нибудь переживу, — Сакумо подошел ближе и на мгновение положил руку на плечо Гацу. Тяжело, по-мужски. — Ты правильно сказал: враг тот, кто хочет тебя убить. И мне плевать, что у этого врага на повязке нарисован лист. В этом лагере я командир, и мои люди — это моя ответственность. А те, кто бьет в спину своим… они перестают быть «своими» в ту секунду, когда достают кунай.
Гацу затянулся, выпустив густое облако дыма, которое тут же унесло горячим ветром пустыни.
— Золотые слова. Слушайте, а может, ну его, этот штаб? Давайте после войны откроем свою лавочку. Будем чистить морды на заказ. Вы будете эффектно сверкать мечом, а я — рассказывать клиентам, почему их мамы зря не выбрали воздержание. Бизнес пойдет в гору, клянусь.
Сакумо не выдержал и коротко рассмеялся. Гулкий, искренний смех прозвучал странно среди этого кладбища в ущелье.
— Пошли уже, бизнесмен, — Хатаке махнул рукой в сторону лагеря. — Солнце садится. Если мы задержимся, эти «пустынные крысы» пришлют еще кого-нибудь. А у меня на сегодня лимит на созерцание трупов исчерпан.
— Идем-идем, — проворчал Гацу, отталкиваясь от скалы. — Но учтите, командир: если завтра в столовой снова будет этот суп из сушеного кактуса, я лично напишу Данзо письмо с просьбой прислать еще четверых. У них, по крайней мере, вино в сумках было приличное. Видать, страх смерти только хорошим алкоголем и запивается.
Они шли по остывающему песку — двое самых опасных людей на этом фронте, которые только что окончательно выбрали свою сторону. И эта сторона была явно не той, которую одобряли в высоких кабинетах Конохи.
Вечер в лагере был паршивым. Песок просачивался везде: в сапоги, в еду, в мысли. Я сидел у костра и пытался оттереть кровь с костяшек, когда почувствовал этот знакомый, липкий холодок. Так пахнет в морге или когда Орочимару решает, что ему скучно.
У палатки Сакумо ошивался тип. Бледный, как поганка, в стандартной форме, но с глазами, в которых жизни было меньше, чем в высушенном кактусе. Связной Змеиного Санина.
Я подошел к нему со спины, специально не скрывая шагов.
— Слышь, бледный, ты дверью ошибся? — я сплюнул под ноги. — Склеп Орочимару в другой стороне, тут живые люди отдыхают.
Тип медленно обернулся. На его губах заиграла та самая мерзкая, приклеенная улыбочка, которой славились все подсосы Змеёныша.
— Докузецу Гацу... Орочимару-сама просил передать, что он впечатлен твоим отчетом о бое с караваном. Особенно его заинтересовал «вклад» подкрепления из штаба.
— Вклад? — я прищурился. — А, ты про тех четырех дебилов в масках? Передай своему хозяину, что они очень помогли. Работали отличными манекенами для отработки ударов. Кожа, правда, тонковата, рвется быстро, но для тренировки сойдет.
Связной даже бровью не повел.
— Орочимару-сама интересуется, не осталось ли... образцов? Его очень заботит «биологический материал» шиноби Конохи, павших от рук Суны.
Я подошел к нему почти вплотную, так, чтобы он почувствовал запах вина и гари от моей одежды.
— Слушай сюда, посылка из вивария. Скажи Змее, что я не мусорщик. Все его «образцы» сейчас доедают пустынные стервятники, и если он хочет покопаться в чужих кишках, пусть сам берет лопату и валит в ущелье. Только пусть учтет — там песок копать неудобно, руки в мозолях будут, а ему же еще ими в лаборатории дрочить на свои пробирки, верно?
Улыбка связного чуть дрогнула. Похоже, такая подача в их этикет не входила.
— Твоя дерзость, Гацу, может стать твоим концом. Орочимару-сама не любит, когда ему отказывают в маленьких просьбах.
— А я не люблю, когда мне портят аппетит своим видом, — я бесцеремонно ткнул его пальцем в грудь. — Вали отсюда, пока я не решил проверить, какого цвета у тебя селезенка. И передай своему длинноязыкому: пусть не ищет у меня «материал». Если ему так нужны трупы — пусть подождет, пока я доберусь до штаба Суны. Там их будет много. А своих я ему на опыты не отдам, даже если они в масках и с промытыми мозгами.
Тип молча поклонился — так, будто я только что отвесил ему комплимент, и растворился в сумерках.
— Ты когда-нибудь научишься не хамить людям, которые могут убить тебя во сне? — раздался сзади голос Сакумо. Командир стоял у входа в палатку, скрестив руки на груди.
— Не-а, — я обернулся и ухмыльнулся. — Во сне меня убить сложно, я храплю так, что у убийц координация теряется. Сакумо-сан, этот змеиный выкормыш пришел за телами «Корня». Похоже, Орочимару и Данзо — это два сапога пара, один убивает, другой препарирует. Мерзость, честное слово.
Сакумо вздохнул и присел на бревно у огня.
— Они ищут слабости. Твой Расенсюрикен, моя техника... им нужны данные. Но ты молодец, что послал его. Если бы мы отдали тела, Орочимару нашел бы следы твоей чакры и понял, что это не Суна их разделала.
— Да плевать, — я плюхнулся рядом. — Пусть ищет. Главное, что мы сегодня выжили, вино не кончилось, а физиономия того бледного в конце была просто бесценна. Командир, а у вас есть что-нибудь пожевать? А то после общения с этими «учеными» у меня в желудке так пусто, будто там Казекаге со своей семьей поселился.
Сакумо молча протянул мне кусок вяленого мяса.
— Ешь уже, Докузецу. Завтра нам предстоит столкнуться с кое-кем похуже, чем связные Орочимару. Разведка доложила, что в наш сектор выдвинулась Чиё.
— Старуха с куклами? — я оживился, проглатывая мясо. — О, это будет весело. Я всегда хотел спросить, использует ли она свои марионетки, чтобы чесать спину в труднодоступных местах. Как думаете, она сильно обидится, если я назову её «антикварным изделием»?

Читать всю книгу

Поделится в соц.сетях