Ювелиръ. 1809. Поместье (ознакомительный фрагмент)

Глава 2
Овации угасли, однако воздух сохранял электрическое напряжение момента. Опираясь на трость с саламандрой, я переводил дыхание, пока в висках, заглушая остатки шума, ровно гудела кровь — будто остывал перегруженный двигатель. Впервые за время моей «командировки» в этот век окружающая реальность сменила тональность — вместо привычного салонного любопытства или желчи в чужих взглядах читалось безусловное признание.
Старые генералы взирали на мое творение с тем же одобрением, с каким, должно быть, оценивали удачный кавалерийский наскок. Скептики, цедившие сквозь зубы, теперь смотрели с испуганным почтением. Даже Дюваль, встретившись со мной взглядом, растерял всю свою спесь — виделось явное потрясение перед мастерством, которое он не мог постичь.
Прошка, напрочь забыв о субординации, таращился на меня как на сошедшего с иконы чудотворца. Глядя на мальчишку, я окончательно убедился, что бренд «Саламандра» сегодня запустился. Он прошел переплавку и отлился в форму абсолютного триумфа.
Стоило вдовствующей императрице подняться, как зал, повинуясь незримой команде, замер. Приблизившись к столику с грацией полновластной хозяйки, Мария Феодоровна приступила к, пожалуй, самой важной части спектакля. Ей мало было любоваться — требовалось вступить во владение. Снятый с монаршего пальца перстень с массивным рубином уверенно скользнул на один из золотых «кораллов» механизма. Камень лег в гнездо идеально, вспыхнув в таинственном свете ламп, словно капля крови на дне морском. Следом, покинув августейшую шею, на бархатный валик, искусно замаскированный под пенный вал, легло жемчужное ожерелье.
Наблюдая за ее манипуляциями, я фиксировал каждый нюанс: это действо выходило далеко за рамки принятия дара. Публичная инвентаризация. На глазах у всего двора она клеймила вещь, вписывая «Малахитовый Грот» в реестр личной сокровищницы. Удовольствие на ее лице читалось без всяких оптических приборов.
— Маэстро, — бросила она застывшему с палочкой дирижеру. — Мы, кажется, прервали ваш полонез?
Музыка, получив высочайшее дозволение, грянула с удвоенной энергией. Лакеи, словно тени, скользнули вдоль стен, поправляя свечи и заново их зажигая. Бал покатился дальше по своим рельсам. Однако вектор внимания сместился. Разговоры, взгляды, шепотки — всё притягивалось к маленькому столику, где жил своей механической жизнью мой малахитовый шедевр. Сквозь музыку до меня долетали обрывки сплетен: «…чернокнижие, истинный крест…», «…душу заложил, не иначе…», «…казна не потянет такую цену…».
Едва заметный жест императрицы вывел меня из задумчивости. Следовать за ней.
Мы уединились в глубокой оконной нише, выходящей в заснеженный парк. Здесь, за плотными портьерами, шум бала звучал приглушенно, словно через вату, а от ледяного стекла тянуло могильным холодом, приятно остужающим разгоряченное лицо. Свита, проявив чудеса тактичности, испарилась. Приватная аудиенция.
— Как вы себя чувствуете, мастер? — в голосе Марии Феодоровны исчезли металлические нотки самодержца, уступив место почти материнской заботе. — Тяжко далась эта работа?
— Труд был велик, Ваше Величество, — ответил я, разглядывая наши отражения в темном стекле. Язык во рту, пересохшем от волнения, ворочался с трудом. — Но результат, смею надеяться, того стоил.
— Более чем, — она выдержала паузу, наблюдая за вальсом снежинок за окном. — Впрочем, не спешите обольщаться. Вы явили чудо. А двор наш ненасытен: теперь от вас будут ждать чудес постоянно.
Тон императрицы неуловимо изменился.
— Екатерина слов на ветер не бросает. Она напомнит о своем заказе, причем весьма скоро. Характером она пошла в покойного отца: нетерпелива, властна и совершенно не ведает слова «нет». Мой вам дружеский совет: не испытывайте ее терпение.
Информация была принята. Это не дежурное предостережение. Мария Феодоровна, отлично зная свою дочь, фактически давала мне инсайд, пытаясь уберечь от монаршего гнева.
— О сроке, назначенном Ее Высочеством, я помню твердо, — поклонился я. — И все же, прежде чем приступить к новому делу, я дерзну просить о передышке. Эта гонка отняла у меня все силы.
— Вы ее заслужили, — она благосклонно склонила голову, визируя мое прошение. — Отдыхайте. Сбирайтесь с силами. Поверьте мне, они вам понадобятся. Придержу пыл своей дочери какое-то время.
Я вежливо склонил голову.
— Отдых… Да, это прекрасно, — продолжила она. — Однако всякий труд достоин воздаяния. Ваш официальный счет, разумеется, Казначейство закроет, здесь сомнений быть не может. Но я желаю отметить вас лично. От себя.
Чуть склонив голову, Мария Феодоровна сверлила меня взглядом, в котором плясали лукавые искры. Она играла. Наслаждалась ролью всемогущей феи-крестной, готовой осыпать дарами своего фаворита.
— Я могла бы пожаловать вам имение в Подмосковье. Душ на двести для начала. Земля — вещь надежная, мастер. Или, быть может, вы ценитель лошадей? Любой арабский скакун из моих личных конюшен — ваш.
Весь стандартный социальный пакет монарших милостей она выкладывала на стол с легкой, небрежной улыбкой, сканируя мою реакцию. Я же, сохраняя на лице вежливую, абсолютно непроницаемую маску, механически кивал, благодаря за щедрость. Энтузиазм отсутствовал как класс. Деньги? Операционный капитал у меня имелся. Имение? Становиться эффективным менеджером крепостных душ, вникать в севооборот и пороть мужиков на конюшне? Увольте, не тот век, не те амбиции. Лошади и вовсе шли по графе «бесполезные активы».
Императрица, будучи тонким психологом, сбой в коммуникации уловила мгновенно. Поток щедрот иссяк.
— Вижу, ничто из предложенного не зажгло огня в ваших глазах, мастер. Любопытно.
Замолчав, она вгляделась в заснеженный парк. Отражение в темном стекле погрузилось в раздумья. Она перебирала варианты, анализировала меня.
— Хорошо, — произнесла она. — Если не богатство, тогда, быть может, иной ресурс? Власть? Я могла бы испросить для вас у Государя должность… скажем, смотрителя Императорских гранильных фабрик. Или даровать монополию на огранку камней для Двора. Вы бы держали рынок всего Петербурга в кулаке. Заманчивая перспектива, не так ли? Стать не ремесленником, а хозяином цеха.
Обернувшись, она выжидающе замерла. Предложение было поистине царским. Это же какие рычаги влияния — реальная власть в отрасли. Но моя реакция осталась прежней: почтительный поклон, рука на набалдашнике трости.
— Ваша милость безгранична, Ваше Величество. Но и к этому душа моя не лежит.
Теперь интрига захватила ее по-настоящему. Она взглянула остро, словно пытаясь препарировать мои мысли.
— Не золото. Не земли. Даже не власть над себе подобными. Так чего же вы жаждете? Чего желает человек, способный высечь из камня чудо, но равнодушный ко всему, чем бредят другие? Слава? Но ее у вас в избытке, завтра о сегодняшнем вечере заговорит вся Европа.
Глядя на меня в упор, она начала рассуждать вслух.
— Вы явились из ниоткуда. Без громкой фамилии, без протекции. Как сказали бы англичане, вы создали себя сами. Вы выгрызли звание Поставщика Двора, вправе являться ко мне без доклада, причем, скромно не пользуясь этим правом. Ах, да, еще и пользуетесь покровительством Государя. Формально у вас есть все. И в то же время… — повисла пауза, — вы по-прежнему «мастер Григорий». Не «господин Саламандра». Случись любой конфликт с родовитой знатью, дойди дело до суда чести и вся ваша защита рассыплется. Ваш талант — это ваша сила, но происхождение — ахиллесова пята. И вы это прекрасно понимаете.
Взгляд ее потеплел, наполнившись пониманием.
— Вам нужен фундамент. Нечто, что нельзя купить на бирже или заработать молотком. Нечто, даруемое лишь по праву крови… или по высочайшей воле. Дворянство? Потомственное дворянство. Вот ваша цель?
Я не проронил ни слова. Более того, я был поражен тем, как быстро она догадалась о том, чего мне действительно не хватает. Я был более, чем удивлен. Вдовствующая императрица была очень проницательным человеком. Я едва заметно склонил голову, прижав руку к сердцу. В тишине этот жест прозвучал громче любой исповеди.
Изумление на лице Марии Феодоровны сменилось искренним весельем.
— Всего лишь? — переспросила она и рассмеялась — громко, от души, заставив ближайших гостей испуганно обернуться. — Боже правый, мастер, вы умеете удивлять! Я предлагала вам состояние и власть, а вы просите патент с гербом!
Отсмеявшись, она вновь обрела серьезность.
— Это задача не из легких. Возвести в благородное сословие простого ремесленника, пусть и гениального… Двор будет роптать. Старая аристократия такого не простит. Нужен веский, неопровержимый casus belli для такого решения.
В ее глазах вспыхнул азартный огонек игрока, увидевшего красивую комбинацию.
— Впрочем… я подумаю, как обставить это изящно. Нам потребуется аргумент, который заткнет рты даже самым ярым скептикам.
Шагнув ближе, она понизила голос до доверительного шепота:
— Но за такую услугу, мастер, придется заплатить. Мне понадобится от вас еще один шедевр. Нечто совершенно исключительное. Нечто, что станет вашим… дворянским проектом. Материальным доказательством вашего права стоять на одной ступени с лучшими фамилиями империи.
Мои плечи предательски опустились, и я тут же заставил себя выпрямиться, но опытный взгляд императрицы успел перехватить эту секундную слабость. Она снова рассмеялась.
— Такова жизнь при дворе, мой друг. Услуга за услугу. Вы ведь не полагали, что будет иначе?
Обещание, что этот «особый» заказ будет достоин моего таланта, и гарантия личного контроля над процессом возведения в дворянство прозвучали финальным аккордом.
Аудиенция была окончена. Императрица вернулась к гостям, сияя и раздавая улыбки, а я, отвесив поклон, отступил в спасительную тень портьер. Информация требовала обработки. Я получил то, о чем мечтал. Почти получил. Оставался пустяк — оплатить счет. Еще одно чудо. Благо, тут уж у меня не было строгих сроков. Зато известна награда.
Обратный путь лежал сквозь беззвездную мглу. Полозья ритмично скрипели по укатанному тракту, убаюкивая. Воронцов задержался у Императрицы.
Утонув в меховых подушках, я смежил веки. Организм, работавший на адреналине, начал сбоить: батарейка села. Мышцы налились свинцом, в голове гулял сквозняк. Дворянство. Титул был почти у меня в кармане, но ценник, выставленный Марией Феодоровной, кусался. «Еще один шедевр». Легко сказать. Где искать идеи, которые снова удивят ее?
— Ну что, мастеровой, вкусил монаршей ласки? — голос Толстого донесся сквозь мысли. — Сладка, как патока, только зубы от нее потом крошатся.
— Есть такое дело, — не стал лукавить я.
Больше до самого особняка мы не проронили ни слова.
«Саламандра» встретила нас темными провалами окон верхних этажей, но внизу, в общей трапезной, жизнь еще теплилась — сквозь занавески пробивался теплый желтый свет. Заскочив в кабинет, я вышел чтобы ополоснуться, но уловил гул голосов. Точнее, солировал один — звонкий, срывающийся на фальцет от восторга, а остальные служили ему восхищенным хором.
Я замер в тени арки. Сцена, открывшаяся мне через приоткрытую дверь, напоминала рождественскую открытку. У жарко натопленной печи, в пятне света от масляного фонаря, сбилась в кучу вся моя «семья». На высоком табурете, как на трибуне, восседал Прошка, окруженный Степаном, Ильей и подмастерьями. Даже строгая Варвара Павловна застыла у порога, прижимая к груди сонную Катеньку, и улыбалась одними уголками губ. Чуть поодаль, прислонившись плечом к косяку, маячил Кулибин. Вид он делал независимый, будто эта болтовня его не касается, но глаза выдавали — старик жадно слушал.
Прошка же, отчаянно жестикулируя, живописал наш триумф:
— …и тут Мастер — раз! — на ракушку давит. А она, иродова душа, ни с места! У меня аж сердце в пятки ушло, думаю — всё, сейчас нас в кандалы и на каторгу! Государыня бровь изогнула — страшно смотреть, а княжна, змеища, уже лыбится, радостная такая! Конец, думаю! А Григорий Пантелеич стоит — скала! Спокойный, только усмехнулся. «Смутилась, — говорит, — девица»… Взял у княжны шпильку, махонькую такую, ткнул куда-то в бок — щелк! И снова нажал!
Он выдержал эффектную паузу. Катенька, слушавшая с открытым ртом, судорожно втянула воздух.
— И тут началось! Музыка грянула — неземная, будто ангелы поют! Свет изнутри полился, синий-синий, как вода в море-окияне! А из волны… прямо из камня твердого… русалка выплывает! Медленно так, плавно… Живая, вот те истинный крест! Волос золотой, горит! Все так и ахнули, генералы аж рты разинули, креститься начали!
Стоя в холодной тени, я слушал этот сбивчивый эпос. Мальчишка перевирал детали, путал последовательность, безбожно преувеличивал. Но главное он уловил безошибочно — ощущение чуда. В его голосе звенело восхищение удачным механизмом. И там звучала вера. Абсолютная, фанатичная вера в то, что его учитель — волшебник, способный ломать законы мироздания.
Слушая Прошкины байки о «живых русалках» и «ангельских хорах», я ощущал странное, почти забытое чувство. Вера. Моя команда, моя «семья», принимала чудо как данность, безоговорочно веруя в своего создателя.
Мысли мгновенно перескочили на другой объект — на тот, что сейчас покоился в стальном чреве сейфа. «Небесный Иерусалим». Складень для Церкви, сроки по которому истекали сразу после Масленицы. Малахитовая гонка настолько вымотала меня, что этот дамоклов меч я временно вытеснил на периферию сознания.
Обведя взглядом завороженные лица учеников, я усмехнулся. Эти верят в меня. А во что верят заказчики складня? В Бога? Во что верил тот бледный казначей, пытаясь всучить мне камень с гнильцой, — в безнаказанность? Во что верил Сперанский, черкая свою записку, — в государственную целесообразность? Для них моя работа, в которую я вложил кусок души, была инструментом.
Изначальный план — «стратегия минимизации рисков» — предполагал сухую передачу изделия через приказчика. Сдать работу, получить вексель, забыть как страшный сон. Не лезть в осиное гнездо. Однако триумф в Гатчине заставил переосмыслить это. Акции «мастера Григория» взлетели до небес, и глупо было бы не конвертировать этот капитал в немедленное действие.
Решение кристаллизовалось мгновенно. Хватит обороняться. Хватит быть удобным инструментом. Новый каприз императрицы потребует времени. Заказ Екатерины — дипломатической эквилибристики. Это всё — задачи будущего. Но есть гештальт, который нужно закрыть немедленно. Сдать заказ Синоду. Но не так, как они рассчитывают.
Я должен явиться к ним сам. Лично. К Митрополиту. Не как наемный ремесленник, мнущий шапку в ожидании расчета, а как триумфатор, Поставщик Двора, чье имя звенит в ушах после оваций императрицы. Зайти в их логово с позиции силы. Швырнуть им на стол их «невозможное» чудо, созданное моими руками из их же бракованного сырья, и заглянуть в глаза. Насладиться моментом, когда они поймут: капкан не захлопнулся. Напротив, охотник сам стал дичью.
Это будет атака, а не защита. И лучшего момента для удара просто не существует.
На следующий день Толстой сидел у меня в кабинете и медленно пил кофе. Я был расслаблен и доволен.
Толстой хмыкнул, уловив перемену.
— Чего удумал? — тихо спросил он. — Вид у тебя такой, будто решил Бонапарту войну объявить, не дожидаясь государя.
— Берите выше, Федор Иванович, — отозвался я, не отрывая взгляда от огня. — Решил нанести визит вежливости в стан противника. Завтра еду в Лавру. Срок по заказу вышел.
Граф присвистнул.
— К попам? После бала? Эк тебя разобрало. Зачем тебе это? Отдай им заказ через посыльного и забудь.
— Я хочу видеть их лица, когда буду отдавать работу. Именно сейчас, пока шлейф гатчинского успеха еще тянется следом.
Он посмотрел на меня взвешивая риски. И, кажется, одобрил. В глазах старого интригана блеснул азарт — он любил дерзкие партии.
— Поеду с тобой, — просто сказал он. — Для душевного спокойствия. Твоего, разумеется. Ну и чтобы святые отцы не переусердствовали со смирением.
— Пойдем, — кивнул я.
На стол лег лист плотной гербовой бумаги. Моя ручка легла в пальцы. Стальное перо заскрипело, выводя четкие, лишенные витиеватости буквы.
«Ваше Высокопреосвященство.
Смею доложить, что работа над даром для Его Императорского Величества завершена. Поскольку установленные сроки подходят к концу, прошу удостоить меня аудиенции завтра, дабы я мог лично представить плоды моих трудов».
Ниже лег размашистый росчерк: «Поставщик Двора Его Императорского Величества, мастер Григорий Саламандра».
Капля сургуча запечатала конверт.
— Федор Иванович, — я протянул письмо графу. — Отправьте с самым резвым курьером. В Лавру.
Толстой, взвесив конверт на ладони, усмехнулся в усы.
— Будет исполнено, мастер. Уверен они тебя примут сразу. А я поеду с тобой.
— Завтра, — подтвердил я, глядя на пляшущее пламя свечи.
Завтра я войду в их храм. И посмотрим, чья вера окажется крепче.

Читать всю книгу

Поделится в соц.сетях