Истинный зельевар
Аннотация
Сложно жить, когда родители помешанные на евгенике маги из древнего рода.
Ещё сложнее всё становится, если они призывают могучего демона ради того, чтобы наделить своего сына большей магической силой.
Но это всё ягодки по сравнению с демоническим культом, который будет за этим самым сыном охотиться, чтобы принести его в жертву и отобрать демонический дар.
А самая глубина кроличьей норы заключается в том, что герой и есть тот самый сынуля. И он потомственный зельевар. Это означает, что никакая другая магия ему недоступна.
На хвосте тёмный культ, в котором состоят могучие маги, родители свалили в закат, возвращаться домой нельзя под страхом смерти, а из боевых умений шаткие навыки в фехтовании при отсутствии меча. И всё это происходит в мире магического средневековья.
Единственный приятный бонус - пробудившиеся воспоминания прошлой жизни. Но навыки плотника из ЖКХ вряд ли помогут в выживании...
Автор: noslnosl
Цикл: Истинный зельевар
Ещё сложнее всё становится, если они призывают могучего демона ради того, чтобы наделить своего сына большей магической силой.
Но это всё ягодки по сравнению с демоническим культом, который будет за этим самым сыном охотиться, чтобы принести его в жертву и отобрать демонический дар.
А самая глубина кроличьей норы заключается в том, что герой и есть тот самый сынуля. И он потомственный зельевар. Это означает, что никакая другая магия ему недоступна.
На хвосте тёмный культ, в котором состоят могучие маги, родители свалили в закат, возвращаться домой нельзя под страхом смерти, а из боевых умений шаткие навыки в фехтовании при отсутствии меча. И всё это происходит в мире магического средневековья.
Единственный приятный бонус - пробудившиеся воспоминания прошлой жизни. Но навыки плотника из ЖКХ вряд ли помогут в выживании...
Автор: noslnosl
Цикл: Истинный зельевар
Глава 2
Я снял мокрую футболку, натянул олимпийку. Валек хмыкнул:
— А смысл? Держаться все равно за меня будешь. А я тоже мокрый.
Действительно. Ладно, мелочи все это. Уселся позади Валька, схватился за него руками. "Ява" сорвалась с места и вскоре уже вылетела на трассу.
Мотоцикл стрелой летел вперед, а я смотрел на давно забытые городские пейзажи и думал о том, что же все-таки случилось:
Я Владислав Агеев. Я умер в пятьдесят пять лет в офисе. И вдруг я жив, мне снова двадцать лет. Будто играл в настолку и фишка встала на позицию с возвратом к началу: я снова в провинции, в городе Барнауле — столице Алтайского края. И я еду домой.
Я — это во всех смыслах я, только молодой, здоровый, полный сил и дури, Хотя нет, по поводу дури погорячился. Мне все-таки пятьдесят пять лет — по крайней мере, согласно жизненному опыту. И недавно я отпраздновал юбилей, на который коллеги подарили мне ту самую трость с серебряным набалдашником… Я умер и вернулся обратно — будто петлей захлестнуло — в себя самого.
Что ж, приму такую реальность. Тем более, другой пока не предвидится.
Ехал по городу, разглядывая знакомые с детства места сквозь прорезь шлема. Будто и не уезжал в Москву на двадцать с лишним лет.
Ленинский проспект… Площадь Октября… Павловский тракт… И, наконец, Сулима. Или район Индустриальный, если официально.
Валек остановился у старой пятиэтажки. Родная «брежневка» — когда-то дом улучшенной планировки.В чем улучшения? Отдельный вход на кухню, изолированный зал и остальные комнаты. У нас двушка. В одной комнате я, в зале — отец с матерью.
Вошел в подъезд. Хм, даже не удивляюсь. Объявление об отключении воды с восьмого июня. Что ж, значит, сейчас июнь девяностого… Поднялся по лестнице на второй этаж, глядя на облупленные стены, сейчас затявкает мелкая, но злая, как черт собачонка соседской старушки — бабы Ани. И точно, из-за двери напротив моей раздался захлебывающийся, истеричный лай маленькой избалованной дворняги.
Я посмотрел на свою дверь, хотел открыть ключом, но почему-то передумал, опустил руку.
Мама. Как-то не думал, что она жива. И отец тоже…
Даже не знаю, как буду чувствовать себя во время встречи с ними. А с собой самим? Со своей молодостью, мечтами, планами?..
Что ж, не войду — не узнаю. Я вставил ключ в замок и повернул. Открыл дверь.
Знакомая прихожая. Вешалка, полочка для обуви. Табуретка. Затертый старенький половик — кусок, отрезанный от ковровой дорожки.
— Влад, ты? — услышал такой родной голос.
Прошел в кухню. Пахнет гречкой и тушенкой — обычный ужин в девяностые. Мама моет посуду, стоя ко мне спиной. Я подошел, обнял ее за плечи и лицом уткнулся в косынку, которой повязаны ее волосы. Вдохнул ее запах и почувствовал себя ребенком, будто не было всех этих долгих лет без нее. На глаза навернулись слезы, и будь я помягче, наверное бы заплакал. Но сдержался и отступил.
— Владик! Что-то случилось? Ты весь мокрый?! — заволновалась мать. — Ну-ка быстро стягивай все и в ванну. В горячую. Не хватало еще, чтобы ты заболел!
— Мам, я тебя люблю, — сказал я то, что мечтал сказать ей много лет и тут же улыбнулся, добавив:
— И я не ребенок.
— Влад, для меня ты всегда ребенок, — строго нахмурилась она, скомандовав:
— Марш в ванну, от тебя тиной воняет!
Я не стал спорить. Залез в горячую воду и, наконец, расслабился. Дверь приоткрылась, мать просунула в щель руку, положила чистое белье на стиральную машинку и тут же захлопнула, проворчав:
— Опять занавеску не задернул, воды на пол нальешь…
Снова дома…
Приятное чувство. Пожалуй, ради этого стоило прожить предыдущую жизнь. Я надеюсь, что это все реально, что я не в коме где-нибудь в больнице, в две тысячи двадцать пятом году. Кстати, какое сейчас число? Что девяностый год, Валек мне сообщил, что июнь, понял из объявления ЖЭКа, а число?.. По сути, получается, что я недавно пришел из армии, насколько помню, дембельнулся двадцатого мая, три дня добирался до дома поездом.
Вышел из ванной в трусах, прошлепал в свою комнату. Встал в дверях, осмотрелся. Все здесь знакомо до мурашек, и в то же время кажется давно забытым сном. Принюхался — пахнет одеколоном «Саша», который я тогда считал крутым. Впрочем, почему «тогда»? Сейчас…
Окно прикрыто тюлевой занавеской, пожелтевшей от времени, сквозь нее льется свет теплого вечернего солнца.
Магнитофон «Электроника» — моя гордость — стоит на столе, рядом со стопками кассет. Некоторые перемотаны синей изолентой, на других криво написаны от руки фломастером названия групп: «Кино», «Алиса», «Наутилус». В одну из кассет воткнута авторучка.
Кровать узкая, покрывало старинное, лоскутное. Мое любимое с детства. Мать много раз порывалась его выбросить, я не давал. Сейчас смотрел на покрывало и думал, что таким вещам, сделанным руками, нет сносу. Память о бабушке. Она укрывала меня этим покрывалом, когда я гостил у нее в деревне. Рассказывала, что его сшила моя прабабка, руками и иглой, сидя у лучины. Я тогда не знал, что такое лучина и представлял себе кусочек солнечного луча, вставленный в подсвечник.
Улыбнулся. Сколько лет не вспоминал об этом?.. .
Горкой подушки, поставленные друг на друга. Тщательно вытянутые острые уголки. Напоминают лягушек, сидящих друг на друге. В моем времени так уже не ставят подушки, аккуратно кладут у изголовья кровати, чаще длинные — евростандарт.
А здесь по старинке — одна на другой, пирамидкой, накрыты тюлевой накидкой с оборками. Мать всегда так делала. А я приходил и сдергивал накидку, раскидывал подушки по кровати в свободном порядке. И ворчал, что это «по-деревенски» и вообще прошлый век.
Точно знаю, что под подушками лежит томик Стругацких. Моя любимая книга — «Страна багровых туч». Над изголовьем кровати постер, вырванный из журнала «Ровесник» — с Цоем — приколотый кнопками к обоям.
Прошел в комнату, провел руками по столу, кассетам. Присел на кровать и протянул руку к постеру. Цой жив… пока еще жив буквально. Он разобьется на машине в девяностом году, пятнадцатого августа…
Не знаю, наверное, мне был необходим тактильный контакт с моим прошлым, чтобы лучше почувствовать свою новую реальность. Мне пятьдесят пять лет и я совсем другой человек, чем был тогда, когда жил в этой комнате, будучи молодым лоботрясом.
Сидел и рассматривал деревянные полочки, висевшие в шахматном порядке на противоположной стене. Такие были у всех — ну или у многих — темные, со стеклянными, раздвижными створками. На них расставлены реликвии: гильза от патрона, найденного на огороде бабушки, когда мне было семь лет; браслетик из бисера, подаренный девочкой на двадцать третье февраля в пятом классе; зажигалка «Зиппо», не настоящая, но для меня-школьника она была тоже своего рода реликвией. Остальное место занимали книги. Зачитанные до дыр. В основном, фантастика. На одной из полок стояла пузатая шкатулка, сшитая из старых открыток, покрытых вымоченной до прозрачного состояния рентгеновской пленкой — дед шил такие и дарил всем подряд.
Встал, прошел к шкафу, открыл дверцы. Вещей немного. Когда пришел из армии, все оказалось малым. Мать упаковала мою одежду в узлы и отец отвез их в гараж. Сейчас на вешалках висели джинсы-варенки, свитер с оленями (подарок мамы «чтобы не заболел») и косуха, которую я носил до армии, чтобы казаться бунтарем. Купил у знакомого фарцовщика — Вовчика Рядом рубашки с короткими рукавами, несколько фланелевых рубах для зимы. И тут же новый черный костюм с белоснежной рубашкой под пиджаком и перекинутыми через перекладину вешалки брюками.
Под вешалками в коробке кроссовки «Адидас», купленные на барахолке за бешеные по этим временам деньги, и новые, ни разу не надетые туфли — тоже в коробке.
И отдельно на вешалке, упакованная в целлофан, моя армейская форма.
Ряд полок с левой стороны шкафа. На полках белье, тельняшки, пара спортивных костюмов, футболки. Универсальная одежда. Достал спортивные штаны, олимпийку и поморщился: опять «Адидас»?! Но куда денешься с подводной лодки… Подумал, что весь «Адидас» в эти времена шьется армянскими цеховиками в городе Армавир.
Оделся и, прежде чем выйти, снова оглядел комнату. Странно. Я все это помню, но будто со стороны. Эти вещи были важны тому парню, который еще не знает, что будет с ним, со страной, со всем этим миром. А я знаю, и от этого комната кажется одновременно и уютной, и пугающей — будто заглянул не в свое прошлое, а в чужое…
Закрыл дверь.
На кухне уже дымился в тарелке ужин.
— Ешь давай, — мама пододвинула ко мне тарелку и налила чай в фаянсовую чашку — оранжевую, в крупный белый горох.
Я не стал отказываться, проголодался после «водных процедур» в реке. Кстати, надо будет завтра спросить Валька, за каким лешим я полез в воду в одежде? А то сегодня, оглушенный резким переходом из банковского офиса в воды Оби, как-то не подумал об этом.
— Мам, какое сегодня число? — глазами поискал на стене отрывной календарь, который, как я помню, висел над столом, но его не было на привычном месте. — А где календарь?
— Какой-то ты странный сегодня, — мама внимательно посмотрела мне в глаза, подошла и положила ладонь на лоб — проверить температуру. — Как будто не ты. Нежности непривычные, и не болтаешь без умолку. Календарь, опять же… Сам ведь свалил его в тарелку с супом вчера. Не помнишь? С Анжелкой тут обниматься вздумали и смахнули нечаянно. Она еще пищала потом полчаса, что платье ей забрызгали.
Анжела… Как в известной поговорке: а слона-то я и не заметил. Точнее — забыл про него. Но — я всю жизнь старался забыть эту су… гм… Надо же, у меня это получилось: ни разу про нее не вспомнил, даже когда рассматривал в шкафу костюм, купленный к свадьбе.
— Так что же все-таки случилось? — с волнением спросила мама.
— Ничего. Просто устал, — дежурно ответил ей.
А что я ей еще скажу? Что в душе у меня опыт прожитых лет и знание будущего, которое для нее еще не наступило?
— Так какое все же сегодня число? — повторил вопрос.
— Четвертое июня, — ответила мать.
Я выдохнул. Есть время все исправить. До второго августа еще далеко. Просто не пойти на ту гулянку, просто не вытаскивать из шкафа берет и тельняшку.
— Кстати, насчет Анжелы, — мать оживилась, — тетя Люда из ЗАГСа звонила, говорит, дату можно перенести. Как вы хотели — пораньше зарегистрироваться. Через три недели нормально? Там появилось окошко. Ты же помнишь, я разговаривала насчет этого?
Я помнил. И свадьбу помнил. И что будет после свадьбы тоже помнил. Тот злосчастный день второго августа, когда по глупости, ввязавшись в пустую драку, перелетел через перила моста, спиной на старые опоры. Боль, которая не отпускала ни на минуту. Ноги, которых я не чувствовал, но которые болели постоянно. И ее — Анжелу — брезгливо морщившуюся, когда я просил ее поправить подушку или помочь перевернуться. «Ты же мужик, терпи», — говорила она, во время своих редких появлений в больнице. Я тогда не знал, что она уже подала на развод…
Гречка во рту сразу стала безвкусной.
— Мам, давай не сейчас, — я не готов был обнажить душу, даже перед самим собой. — Мне надо осмотреться. Как-то все слишком быстро.
— Осмотреться? — она нахмурилась. — Ты живешь здесь двадцать лет, куда еще осматриваться? Или… ты про свадьбу?.. — всплеснула руками, потом прижала их к щекам. Жаль ее расстраивать, но в этом вопросе надо сразу расставить все точки над «i».
— Свадьбы не будет, — ответил резко и тут же пожалел об этом. — Мам, смысл жениться и тут же разводиться? — постарался немного смягчить резкость, чтобы не обижать мать. — Я хочу как вы с отцом — один раз и на всю жизнь. Ну я пошел.
— Куда, а чай?! — крикнула вслед мама, но я уже вылетел из квартиры, хлопнув входной дверью.
Сбежал. Наверное, даже не от ее вопросов — от себя. На улице стрельнул у прохожего сигарету. Он дал и спички. Я прикурил, затянулся — до кашля, до хрипоты. Будто мог выдохнуть с дымом всю горечь прошлого.
Анжела. Анжелика. Лика… Когда-то милая девчонка, жившая вон в том доме — по соседству. Я на нее никогда не обращал внимания. Но все случилось внезапно — быстрый роман перед армией. Мы стали «ходить», как говорили тогда. Точнее — сейчас так говорят.
Её лицо в моей памяти теперь не казалось милым. Теперь, вспоминая Анжелу умом взрослого мужика, я понимал и наигранность ее чувств, и лживость ее слов.
Все встало на свои места давно. Когда я лежал в больнице с перебитым позвоночником, а она приходила ко мне реже сиделки, которой отец платил, чтобы мать могла хоть изредка отдохнуть. И всегда с новым маникюром, новыми духами, в новых нарядах.
Как-то, уже после развода, года через три — я начал передвигаться с костылями и был невероятно горд этим — видел ее однажды. Доковылял до перекрестка, направляясь в парк. Мимо пронеслась черная «Волга» с редкими по тем временам тонированными стеклами. Окно опустилось и я увидел свою бывшую жену. Вульгарно накрашенную, губы алые, как рана. Рядом такие же девчонки с сигаретами. Из машины донесся смех, потом громыхнула музыка: «Дым сигарет с ментолом»… Анжела с вызовом глянула на меня, будто хотела сказать: «Видишь как у меня теперь все хорошо?», и машина рванула с места, оставив меня в клубах выхлопа…
— Нет, Анжела, тебя больше не будет в моей жизни, — сказал я вслух и тут же увидел ее.
«Невеста» бежала ко мне по газону, наплевав на табличку: «Цветы не топтать».
— Владька! А я в окно смотрю, ты стоишь — куришь. Думаю, меня ждешь! — Анжела подбежала ко мне, в глазах блеск наигранной радости.
Она попыталась обвить мою шею руками, но я отстранился. Её духи — дешевые и приторные — резко ударили в нос.
Я ненавидел ее половину жизни. Потом старался забыть. Забыл. Но все равно никогда не подпускал к себе близко женщин. Всегда держал дистанцию. Любовницы были, но условия ставил сразу: на брак и любовь не рассчитывать…
Сейчас же смотрел на нее спокойно. Странно, даже злости не осталось. Абсолютный ноль, никаких чувств вообще.
— Все кончено. Мы расстаемся, — сказал равнодушно.
— Что?.. — прошептала она.
— Ты меня слышала, — я снова поднес к губам сигарету, затянулся.
Её улыбка застыла и нарочито медленно сползла с лица. На глаза навернулись слезы — крупные, аккуратные, будто специально выдавленные для эффекта.
— Как ты смеешь?! — трагично заломив руки, произнесла она, а я отметил отстраненно, что голос ее еще надрывно дрожит, но в глазах уже появилась злость. — Я все для тебя, а ты?!
Дальше истерика:
— Ты ничтожество! Нищий! Так и сдохнешь в своей хрущевке!
— У нас «брежневка», — уточнил равнодушно.
Она задохнулась от возмущения. Видимо, не ожидала от меня такой холодности.
Не стал слушать, что она скажет дальше, не интересно. Бросил окурок и с силой вдавил его в асфальт. Потом повернулся и пошел прочь. Вслед мне еще неслись крики, но это уже меня не касалось.
Когда вернулся в квартиру, по комнатам разносился густой бас отца. За разговором с Анжелой я и не заметил, как он прошел мимо. А он, видимо, поделикатничал — не окликнул, чтобы не мешать, как он думал, «молодым»…
— Ого! — войдя в кухню, я увидел на столе пачку денег. — Откуда?
— Зарплату дали, — ответил отец. — Сразу за два месяца. Деньжищ море!
Он полулежал на стуле, держа в руках беломорину со смятой гармошкой картонного мундштука. Папироса не дымилась, мать строго-настрого запрещала курить в доме. Глаза отца блестели как у мальчишки, выигравшего рубль в карты. Я видел, как он горд собой.
— Мы теперь буржуи, Зинок, накупим всего! — Его голос гремел на всю квартиру.
— Накупим, как же, — проворчала мать. — В магазинах шаром покати.
Мать стояла у плиты, помешивая шумовкой овощи в сковородке. Потом накрыла сковороду крышкой, убавила газ и повернулась. Губы ее были поджаты.
— Ты талоны получил? — спросила она строго. — Деньги — это хорошо. Но что ты на них купишь? А на барахолке все дорого, — и вздохнула.
Отец махнул рукой, с папиросы высыпался табак, желтые крупинки смешались с крошками на столе:
— Да брось ты! Скоро все отменят! И жизнь наладится!
По радио заговорил Горбачев.
— Правильно его называют — Трепачев, — кривясь, заметила мать.
— О, Зинуль, я сегодня слышал, как песню на частушку переделали! — И отец, прочистив кашлем горло, довольно неплохо спел:
— На недельку до второго, закопаем Горбачёва. Откопаем Брежнева, будем жить по прежнему!
И они оба рассмеялись — звонко, по молодому. Но в этом смехе слышалась тревога, которую родители тщательно скрывали друг от друга.
Я смотрел на них — сорокапятилетнего отца с едва седеющими висками и сорокалетнюю мать с усталыми морщинками у глаз — и вдруг до меня дошло: а ведь они сейчас моложе меня!
Меня нынешнего, прожившего целую жизнь. И они искренне верят, что эта пачка денег — целое богатство. Верят, что там, «наверху», все контролируют. Что Советский Союз — навсегда. В это они тоже верят. Свято. Не знают, что через год не станет ни страны, ни сбережений.
Они все еще живут в мире, который уже умер…
А я стою и смотрю на них. На отца, который смеется, размахивая пачкой купюр. На мать — она притворно ворчит на отца, но уже ставит на стол рюмку его любимой сливовой настойки. На их теплые взгляды и будто нечаянные, ласковые прикосновения. Смотрю и чувствую, как внутри что-то сжимается.
Я люблю их. Не как ребенок родителей. Я ведь уже прожил с ними всю их жизнь до конца. Люблю их, зная, какими они станут: изможденными, посеревшими, но все же — моими.
Они не заслужили того, что их ждет.
Нищеты девяностых. Унижений. Отчаяния. Но они пройдут через это.
Отец, инженер по образованию, гордый человек, будет браться за любую работу — чинить трубы в подвалах, разгружать ночью вагоны, хрипеть от натуги, но приносить в дом хоть какие-то деньги.
Мать ночами будет строчить постельное белье на старенькой машинке «Подольск», устроившись надомницей к коммерсанту. Глаза ее покраснеют от недосыпа, от переутомления под ними появятся черные круги. А когда я сломаюсь, она не сдастся. Она будет ставить меня на ноги, не обращая внимания, что ее собственные ноги подламываются от усталости.
И Валек. Верный Валек, который, когда я не мог ходить, носил меня на руках, как ребенка, чтобы я мог просто побыть на улице. И потом не оставлял, возил во время сессий меня в институт, помогая моей матери хотя бы утром поднять коляску в аудиторию. Именно он уговорил меня согласиться на операцию, когда мать договорилась с профессором Гаткиным в больнице шинного завода. Мне заменили позвонок каким-то новомодным протезом. Тогда я не понимал, сколько это стоит и откуда взялись деньги. И переживал, думая, что Валек выбрал не ту дорогу, сменил друзей на «братков». До меня только сейчас дошло, что он для меня сделал.
А Валек, в моем уже прожитом прошлом, на бандитской разборке попал в перестрелку и был убит шальной пулей. Или не шальной?.. Не знаю.
Я не хочу этого. Не хочу для них и не хочу для себя.
Я знаю будущее. А значит, я смогу его изменить.
В этот первый день моего «попаданства» я долго не мог уснуть. Думал о том, что я помню об этом времени.
Итак, девяностый. Советский Союз уже не дышит, но пока еще стоит. «Похоронят» двадцать пятого декабря, девяносто первого года, когда снимут флаг Советского Союза с Московского Кремля.
Демократы рвутся к власти. Гриша Явлинский с программой «пятьсот дней», Шаталин…
Собчак год назад уже «вылез в люди» — «блистал» на трибуне съезда народных депутатов Советского Союза. А в девяностом он стал председателем Ленсовета.
Все ключевые посты в стране «захвачены» демократами.
Ельцин вот буквально недавно, недели не прошло, как избран председателем Верховного Совета России.
Уже случился самый серьезный межнациональный конфликт — Ошская резня девяностого года — очень быстро и эффективно подавленный внутренними войсками Советского Союза. Но Карабах тоже медленно тлеет. В прессе об этих событиях ничего нет, так — сухие официальные сообщения.
Горбачев пока упивается своей властью и международным признанием. Он сейчас, если не ошибаюсь, в Канаде. Встретился с Бушем и подписал очередной договор об уничтожении оружия массового поражения.
Рыжков, Николай Иванович — председатель Совета Министров СССР — вот только что, в мае, на сессии Верховного Совета СССР, предложил продолжить экономические реформы и отпустить цены на некоторые товары. При этом оставить твердые цены на основные продукты питания, но его освистали как демократы, так и коммунисты. Он заплакал прямо на трибуне и получил язвительное прозвище «Плачущий большевик»
Что еще? Признаться, я вот так, навскидку, не все вспомнил… Ах да, шахтеры. Тоже в девяностом. Всеобщая забастовка шахт на Донбассе. Хотя начались волнения угольщиков летом восемьдесят девятого, в Кузне — так называют Кузбасс в Сибири. Одиннадцатого июля в Междуреченске. Почему помню об этом? Много позже, уже в Москве, читал требования шахтеров и удивлялся — они были совсем дикими. Кто-то явно «раскачал» тему. Требования однозначно готовил человек из правительства, с одной стороны, с другой стороны невидимый кукловод включил в этот документ все, что несли на площадях и в рабочих курилках…
Когда был молодым, вообще не придавал значения тому, что происходит в стране. Отдохнув недельку, я устроился на работу в ММТПЦ «Союз». Штукатуром. Платили хорошо, наличкой, при желании можно было получать поденно. Но если работаешь бригадой — ежемесячно. В конце месяца начисляли премии, выплачивали еще кучу плюшек. Расписывался в ведомости, к примеру, за двести рублей — официально, а в другой ведомости — тысячу неофициально.
Было много всего, события вспоминались разные. Одни в мельчайших подробностях, другие с трудом. Но для меня сейчас важно, что я могу сделать для себя и своих близких. Я вспоминал, как жил в то время, что делал, с кем встречался. Почему-то не проходила уверенность, что какое-то событие, которому я абсолютно не придал значения в молодости, затерялось в памяти. Что-то, что я просто тогда не смог понять умом двадцатилетнего плохо образованного парня, который не видел ни опасностей нового времени, ни его возможностей. Я должен вспомнить где и как я упустил тот единственный шанс, который бы помог мне сейчас «поймать волну».
И вспомнил…
Правда, только к утру, но вспомнил!
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.