По прозвищу Святой. Книга вторая (ознакомительный фрагмент)

Глава 2
Кормили плохо.
Какая-то жидкая баланда на искусственном жиру, в которой плавали куски недоваренной картошки. Макароны со слабыми следами тушёнки. Жидкий чай без сахара. Хлеб. Последнего, правда, давали в достатке.
Максим съедал всё до последней крошки. Организму требовались калории для восстановления, а взять их было больше негде.
- Три дня – это много, - мысленно сказал Максим КИРу, когда они остались одни. – Быстрее кости никак нельзя зарастить?
- Я сделал всё, что мог, - ответил тот. – Можешь добавить со своей стороны.
Максим долбавил.
Вошёл в сверхрежим, дал команду гипоталамусу, некоторым другим отделам головного мозга. Подстегнул костный. Затем сосредоточился в местах переломов – одним за другим – «увидел» их особым внутренним взором. «Делитесь, ребятки, делитесь побыстрее, - обратился к костным клеткам. – Очень нужно».
Ни одна медицинская теория не подтверждала полезность подобного обращения – ускорение регенерации шло от головного и костного мозга, но Максим верил, что это помогает. А вера, как известно, двигает горы. В любом случае хуже не будет.
Как всегда, подобная процедура отняла много сил.
Но – помогла.
- Двое суток вместо трёх до полного сращивания, - сообщил КИР. – Тебе удалось, поздравляю.
- Мастерство не пропьёшь, - ответил Максим и уснул.
Когда проснулся, захотелось в туалет.
С отвращением воспользовался уткой и подумал, что сделает всё, чтобы больше никогда не лишиться свободы. Уж очень это неприятно.
Мысли о том, чтобы избавиться от оков и сбежать он отбросил сразу.
Во-первых, мешали ещё не зажившие переломы.
А во-вторых, он по-прежнему не знал, где находится, - в комнате имелось только одно небольшое зарешёченное окошко под самым потолком, в котором виднелся лишь клочок неба да верхушка какого-то дерева - вроде бы клёна - с уже начавшими желтеть листьями.
В-третьих, не было одежды и обуви, а бежать в нижнем белье и босиком в начале осени - идея не из самых блистательных.
Приносила еду, тазик для умывания и меняла Максиму утку молодая немка по имени Марта. Плоское лицо, маленькие болотного цвета глаза с редкими ресницами, бесформенная грудь, короткие ноги и слишком широкие бёдра.
Красивыми у неё были только волосы, чьи густые, золотистые локоны выбивались из-под белой накрахмаленной шапочки.
Этим фактом Максим и воспользоваться в первую же минуту их знакомства, когда в комнату к нему вошла некрасивая девушка в серой униформе и белом переднике с подносом в руках.
На блузке под горлом виднелась белая круглая застёжка с красным крестом.
- Кто это, как считаешь? – мысленно обратился Максим к КИРу.
- Вероятно, Красный Крест, - ответил Корабельный Искусственный Разум, чья память была набита разнообразнейшими сведениями. – Немка. Немецкие санитарки чаще всего нанимались на фронт через Красный Крест. Серая блузка с длинными рукавами, юбка до пола, пелерина, шапочка, характерная заколка под горлом. Красный Крест, - повторил он уверенно.
Девушка поставила поднос на прикроватную тумбочку.
- Какие у вас волосы! – с искренним восхищением воскликнул Максим по-немецки. – Чистое золото!
Санитарка покраснела, выпрямилась, машинально поправила золотистый локон.
- И пахнете вы хорошо, - добавил он и улыбнулся. – Люблю, когда от девушки хорошо пахнет.
От неё и впрямь хорошо пахло. Чистое тело и мыло с ароматом ромашки.
- Как вас зовут? – продолжил он атаку.
- Марта, - едва слышно ответила она. – Не нужно. Мне запрещено с вами разговаривать.
- А мы тихонько, - он снова улыбнулся. – Никто не услышит, и мы никому не скажем.
Когда-то Максим с большим удовольствием посмотрел старый телевизионный фильм, созданный ещё в первом Советском Союзе, «Место встречи изменить нельзя». Там актёр Владимир Высоцкий в роли старшего оперуполномоченного Глеба Жеглова объясняет Володе Шарапову знаменитые шесть правил Глеба Жеглова, благодаря которым можно разговорить любого свидетеля.
«Правило первое. Разговаривая с людьми, всегда улыбайся. Люди это любят».
«Правило второе – будь к человеку внимательным, и старайся подвинуть к разговору о нем самом»
«Третье правило: найди тему, которая ему интересна».
«Правило четвертое – проявляй к человеку искренний интерес. Вникни в него, разузнай, чем он живет».
В фильме Жеглов уснул на четвёртом правиле, но Максиму хватило и этого. Он сразу понял, что правила эти универсальны и запомнил их на всю жизнь. Они не раз выручали его при общении с самыми разными людьми. Помогли и сейчас.
- Присядьте, Марта, - попросил он. – Всего на одну минутку. Окажите милость раненому. Вы же Красный Крест, правильно?
- Да.
- А сёстры милосердия Красного Креста, насколько я знаю, должны проявлять милосердие ко всем страждущим.
- Ну, хорошо, - сказала она, оглянувшись на дверь. – На одну минутку.
За эту минутку Максим узнал, что родом она из Лейпцига, у неё есть младшая сестра, а сама Марта любит поэзию и детей.
- Да вы идеальная жена, Марта, - искренне сказал Максим. – Кому-то очень сильно повезёт.
Марта опять покраснела (краснела она легко и быстро), снова оглянулась на дверь и ушла, предварительно заменив Максиму утку.
К вечеру они уже были почти друзьями, а на следующий день, в обед, Максим обратился к ней с просьбой.
- Скоро меня увезут отсюда, - сообщил он.
- Да, я слышала, что самолёт завтра… Ой, - она зажала ладошкой рот. – Я вам этого не говорила.
- Конечно, нет, - успокоил он её. – Не волнуйтесь, Марта. Никто не узнает о наших отношениях. Обещаю. Но мы расстанемся, может быть, навсегда. Это грустно. Я буду очень скучать.
- Я тоже, - едва слышно шепнула Марта и покраснела.
- Вы не могли бы подарить мне что-нибудь на память? – попросил он со всей возможной нежностью в голосе. – Какой-нибудь пустяк… О! Заколку для волос. У вас же есть заколка?
- Да, - немного удивлённо подтвердила она. – Зачем она вам?
- Ну как же. Я её спрячу, а в трудные минуты буду доставать, смотреть на неё и вспоминать ваши чудесные золотые волосы, ваш голос, и всю вас. Это…это меня утешит и даже, может быть, поможет выжить. Выжить, чтобы когда-нибудь снова встретиться с вами. Ведь война когда-нибудь кончится…
Надо ли говорить, что заколку он получил? А вместе с ней короткий, но страстный поцелуй в губы, которым одарила его, тоскующая по настоящей большой любви, немецкая девушка Марта. Ну и что, что некрасивая. И некрасивым, бывает, выпадает счастье. Хотя бы кусочек.
- Не стыдно? – осведомился КИР, когда за Мартой закрылась дверь. – Обнадёжил бедную девушку.
- Не стыдно. Мне нужна была заколка, и я её добыл. И вообще, нравственная оценка моих действий не входит в твои обязанности. Помоги лучше открыть замок на этих долбанных оковах.
- Да там помогать нечего, просто всё должно быть. Загни конец у заколки и попробуй нащупать защёлку или пружину. Если защёлка – приподнять. Если пружина – отжать.
Совет оказался дельным. Вскоре Максим спокойно открывал свои ножные кандалы за одну секунду. Теперь оставалось спрятать ценный инструмент и ждать.
За ним пришли на третий день утром.
Штандартенфюрер Пауль Кифер собственной персоной, уже знакомый доктор и двое солдат. Один обычный стрелок, второй в чине ефрейтора. Стрелок с винтовкой за плечами, ефрейтор с MP-40 на груди.
Доктор открыл ножные кандалы Максима ключом и передал их вместе с ключом ефрейтору.
- Ведите, - приказал Пауль Кифер. – Быстро ходить он не может, рёбра сломаны, но до самолёта, уверен, доковыляет. В самолёте не забудьте снова приковать. Это приказ.
- Слушаюсь, герр штандартенфюрер, - щёлкнул каблуками ефрейтор. – Не беспокойтесь, никуда он от нас не денется.
- Головой отвечаете, - предупредил Кифер и обратился к Максиму. – Вставайте.
- Меня что же, так и поведут? – спросил Максим, успевший спрятать заколку-отмычку под бинты. – В одних кальсонах и нижней рубахе? Дайте хоть ботинки какие-нибудь.
- Тапочки, - сказал Кифер. – Всё, что могу предложить. Ещё, так и быть, можете взять одеяло. Добрый я сегодня.
Максим, старательно имитируя однорукость и морщась от якобы боли в поломанных рёбрах, неловко накинул на плечи коричневое одеяло со своей кровати. Сунул ноги в матерчатые тапочки с тонкой подошвой.
- Побриться мне, как я понимаю, не дадут? – осведомился он, проведя рукой по трёхдневной щетине.
Кифер на секунду задумался.
- Нет, - покачал головой. – Не дадут. Хотя, конечно, непорядок, но времени нет.
Под конвоем Максима вывели на воздух. У крыльца ждал грузовой армейский «опель» с открытым кузовом. Максим оглянулся на двухэтажное здание, из полуподвала которого его только что вывели. В окне второго этажа увидел Марту. Немка прижалась лицом к окну и подняла руку, прощаясь с ним.
Максим едва заметно кивнул.
- Пошёл! – ефрейтор пихнул его в спину.
Максим неловко залез в кузов. Рядом уселись оба конвоира. Кифер сел в кабину, машина тронулась.
Пока ехали, Максим с интересом оглядывался по сторонам. Машина ехала по явно городским мощёным улицам – среди обычных белёных украинских хат справа и слева то и дело попадались двух и даже трёхэтажные кирпичные дома. Скоро хаты исчезли совсем, и пошли сплошь городские дома.
Вот улица перешла в площадь, слева мелькнуло характерное одноэтажное здание с надписью вверху: «Житомир».
Вокзал, подумал Максим.
Машина направлялась почти точно на юг, переехала по мосту через речку Тетерев и устремилась дальше. Город закончился, пошли поля.
Было не холодно и не жарко. Дыхание осени уже чувствовалось вовсю, но крупные синие прогалины на небе между облаками обещали хорошую погоду.
- Нас везут на аэродром? – обратился Максим к КИРу.
- Судя по всему, да, - откликнулся тот. – Военный аэродром. В наше время он называется Озёрное, а сейчас Скоморохи. Построен в тысяча девятьсот тридцать третьем году. Пока наши не отобьют Житомир обратно, а случится это тридцать первого декабря сорок третьего года, аэродром будет использоваться Люфтваффе.
- Спасибо.
- Не за что. Обращайся.
На аэродроме «опель» сразу же подъехал к ожидающему в начале взлётной полосы трёхмоторному самолёту с прямоугольными пассажирскими окнами и большим чёрно-белым крестом на тёмно-зелёном фюзеляже.
- Знаменитый немецкий Ju.52, - ответил КИР на вопрос Максима. – Его ещё называли «Тётушка Ю». Точнее, называют, раз уж мы в этом времени. Один их первых многоцелевых самолётов в мире. Он и транспортник, и пассажирский самолёт, и бомбардировщик, и даже минный тральщик. Удачная машина. Правда, медленная. Крейсерская скорость порядка двухсот пятидесяти километров в час.
- Сойдёт. Меня больше интересует дальность полёта.
- От тысячи до тысячи трёхсот километров. В зависимости от нагрузки.
- Нормально. Линия фронта далеко от Житомира сейчас?
- Точно не скажу. От Житомира до Киева по прямой сто тридцать три километра, а Киев немцы пока не взяли. Но я бы не советовал туда лететь, если ты собрался захватить самолёт. Через неделю Гудериан завершит разгром сороковой армии Кузьмы Подласа, а в ночь на девятнадцатое сентября немцы возьмут Киев. В котле окажется полмиллиона советских солдат… Полный разгром. Оно нам надо?
- Надо, - ответил Максим. – В Германию я точно не хочу. Убьют меня там. Или законопатят так, что не вырваться.
- А на фронте не убьют? И меня вместе с тобой, кстати. Потому что без тебя мне не выжить.
- Не ссы, прорвёмся.
Пока разговаривали, выгрузились из кузова, и Максима отконвоировали в самолёт. Там усадили на откидную скамью и приковали к металлической опоре снизу.
Через пять минут послышался шум моторов.
Легковые, определил Максим. Две машины.
Хлопнули дверцы. Голоса. Шаги.
Пригнувшись, в самолёт вошли трое немецких офицеров. Оберст и два майора. Все трое с туго набитыми портфелями. Вслед за ними поднялся штандартенфюрер Пауль Кифер.
Оберст мазнул по Максиму неприязненным взглядом, обернулся к Киферу.
- Не понимаю, штандартенфюрер, - проговорил скучным голосом. – Неужели этого русского нельзя отправить в Германию как-то иначе? Поездом, например. Терпеть всю дорогу его вонь – это, знаете ли, слишком.
- Ничего не могу поделать, господин оберст, - Максиму показалось, что в голосе Кифера прозвучала хорошо скрытая насмешка. – Приказ самого Генриха Мюллера [1] Надеюсь, вы не станете оспаривать распоряжение группенфюрера?
- Разумеется, нет, - буркнул оберст и демонстративно уселся на скамью подальше от Максима. – Честь имею, господин штандартенфюрер.
- Счастливого полёта, - Кифер бросил последний взгляд на Максима, словно убеждаясь в том, что тот никуда не делся, и вышел.
Кто-то из экипажа самолёта убрал трап и захлопнул дверь. Загрохотали, набирая обороты, моторы.Самолёт тронулся с места. Сначала медленно, а затем всё быстрее и быстрее побежал по взлётной полосе и, наконец, поднялся в воздух.
Максим подождал, пока Ю-52 набрал высоту (не более полутора километров по его прикидкам) и покосился на своих конвоиров. Стрелок справа и ефрейтор слева уже клевали носами Нет такого солдата, который упустит свободную минуту, чтобы поспать, подумал Максим.
Что ж, приступим.
Он перешёл в сверхрежим и сразу же погасил шумовые сигналы, чтобы не оглохнуть от рёва двигателей.
Достать заколку-отмычку и освободиться от оков – меньше секунды.
Ефрейтор слева даже глаза открыть не успел, как получил удар по горлу ребром ладони. После чего то ли всхлипнул, то ли всхрапнул и повалился на скамью.
Автомат уже был в руках Максима.
Хорошо, что гипс на левой руке не закрывает пальцы, подумал он. Отвёл назад затвор и влепил короткую очередь из трёх патронов в грудь стрелку, который открыл глаза, почуяв неладное, и пытался вскочить с винтовкой в руках.
Стрелок рухнул на пол. Тело дёрнулось пару раз и затихло.
Мёртв.
Меньше трёх секунд на всё про всё.
Теперь офицеры.
Один, молодой подтянутый майор, ростом и статью напоминающий самого Максима, отставил в сторону портфель и уже был на ногах. Но пистолет из кобуры вытащить не успевал. Никак.
Максим нажал на спусковой крючок.
Он не боялся пробить насквозь обшивку «юнкерса». В-первых, высота относительно небольшая. А во-вторых, стрелял он точно.
Четыре пули швырнули майора на пол. Максим знал, что тот уже мёртв и навёл автомат на оставшихся двоих – оберста и второго майора.
Те, словно по команде, подняли руки.
Максим шагнул к ним, молча избавил от оружия, швырнув пистолеты в хвостовую часть самолёта, и ловко приковал левую ногу оберста к правой ноге майора.
- Сидите смирно, - приказал так, чтобы его услышали. – Тогда, может быть, останетесь живы.
После чего подобрал винтовку стрелка, забросил её за спину и шагнул к дверям, ведущим в кабину пилота.
Вовремя.
Дверь открылась, и оттуда выглянул один из членов экипажа.
- Что здесь… - начал он и умолк, - ствол автомата упёрся ему в грудь.
- Хенде хох, - сказал Максим два слова, известные любому советскому человеку, и ткнул немца стволом в грудь.
Тот покорно поднял руки.
- Ты кто? – спросил Максим.
- Штурман, - кадык немца нервно дёрнулся. – Штурман Ганс Шольц.
- Что там, Ганс? – послышался окрик одного из пилотов.
- Самолёт захвачен! – крикнул в ответ Максим. – Ваш штурман у меня на мушке. Делайте, что говорю, и никто не пострадает.
С того места, где он стоял, было видно, как обернулись оба пилота.
При виде штурмана с поднятыми руками и стоящего за ними Максима их глаза расширились.
- Разворачивайте самолёт! – приказал Максим и продемонстрировал автомат. – Курс – за линию фронта, к русским!
- Чёрта с два! - ответил один из пилотов. Тот, что сидел слева. Видимо, командир. – У меня приказ доставить пассажиров в Берлин, и я намерен его выполнить!
Максим обернулся.
Оберст и майор покорно сидели рядышком и старались не шевелиться.
Убитые солдат-стрелок и майор лежали на полу, и под ними уже натекли лужи крови. Ефрейтор тоже валялся на полу, но Максим знал, что рано или поздно тот очнётся.
- Как скажете, - сказал Максим, отвёл автомат чуть правее и выстрелил одиночным.
Пуля вошла точно в затылок второму пилоту, тот дёрнулся и обмяк в кресле. Кровь и мозги заляпали лобовое стекло с его стороны.
Штурман задрал руки ещё выше.
- Я лётчик и умею управлять самолётом, - сообщил Максим, перекрывая голосом шум моторов. – Для того чтобы развернуться и лететь на восток, вы мне не нужны. Поэтому или мы летим за линию фронта, или я убью всех, а потом сяду за штурвал сам. В крайнем случае, сяду где-нибудь в поле. Выбирайте. Четыре секунды на размышление, - он красноречиво повёл стволом автомата.
- Не стреляйте, - быстро ответил командир. – Я разворачиваюсь.
- Вот и хорошо, - сказал Максим. – И учтите. При первой же попытке меня обмануть, я выполню своё обещание. Как я стреляю, вы видели. Да, и ещё. Где радио?
Командир показал рукой вниз. Там, под ручками управления высотой, закрылками, шасси, газа и другими виднелась характерная коробка с двумя рычажками и тремя верньерами.
- Это рация? – спросил Максим у КИРа.
- Судя по всему, да. Сразу говорю, что стрелять в неё не стоит. Проще вырвать провода.
- Умный, да?
- Ага.
Максим ткнул стволом автомата в штурмана:
- Вырви провода у рации.
Штурман обернулся, наклонился, вырвал провода.
- Молодец, хороший мальчик. Теперь собери и брось в проход всё оружие, которое имеется в кабине.
-------------------------------------------------------
[1] Начальник тайной государственной полиции (гестапо) Германии.

Читать всю книгу

Поделится в соц.сетях