Последний Герой. Том 3 (ознакомительный фрагмент)

Глава 2
Общежитие МВД оказалось типовой девятиэтажкой советской эпохи — серые с крошкой стены, панельные балконы и окна с грязными разводами. Возле входа, у ржавой урны, курила усталая уборщица в синем халате, оценивающе глядя на нас с Шульгиным.
— Короче, слушай сюда, — предупредил он, слегка напрягшись. — Комендант общежития — зверь лютый. Ничего не говори, поддакивай и кивай. Я сам решу. Прапор в отставке. Ветеран МВД.
— Прапор? — удивился я. — Это интересно….
Мы поднялись по ступенькам, стёртым до зеркального блеска тысячами ногочасов. Потянули тяжёлую металлическую дверь и очутились в полутёмном холле с геранью на подоконнике, доской объявлений на стене, запахом хлорки и ощущением повсеместных скромных зарплат.
В углу виднелась «будка-закуток» вахтёрши: трещины в стекле были склеены скотчем.
Из окошка на нас строго уставилась крепкая бабуля.
— Вон, прапор! — прошептал Шульгин и кивнул.
— Где? — вертел я головой, спрашивая так же тихо. Но коридор пуст, а кроме вахтерши в «аквариуме» никого нет.
— Да вон же, — вытаращил глаза на будку Шульгин. — Баба Люба, хозяйка общежития.
Баба Люба была женщиной квадратной, крепкой, с короткими жёсткими волосами, выкрашенными в безжалостный ржавый цвет. Лицо суровое, морщинистое, на подбородке красовалась, привлекая все взгляды, крупная родинка. На плечах потёртый вязаный кардиган, на носу старые очки на засаленной верёвочке. Вот тебе и прапорщик в отставке.
— А-а, явился, не запылился! — ядовито скрипнула она, окидывая Шульгина взглядом и саркастически ухмыляясь. — Ну что, гуляка, где снова пропадаешь? Выселю, паразита, с вещами за дверь, если ещё раз комнату пустой увижу! Все нормальные мужики сюда девок пытаются водить, а этот, прынц датский, даже сам не появляется! Где это видано, чтобы жилплощадь в центре города пустовала?
— Да бросьте, Любовь Марковна, — заулыбался Шульгин, явно стараясь держать лицо. — Я теперь здесь буду постоянно жить. Честно.
Сказал он это громко, отчетливо, будто на публику. Только из публики тут — двое ППСников, прошмыгнувших мимо, покачивая резиновыми палками на поясах. Да тетя выкатывала коляску с малышом. Я быстренько метнулся и помог ей с дверью.
— Будешь-будешь, — хмыкнула коменда Шульгину. — Я тебе китайцев подселю в комнату, мигом освоишься.
— Откуда у нас китайцы-то? — растерялся он, глядя то на неё, то на коридор, откуда уже ощутимо тянуло густым запахом жареной рыбы.
— По обмену приехали! — она фыркнула. — Чуешь, жареной селёдкой на весь этаж несёт? Это они уже хозяйничают. Ежа им за воротник! Скоро до Кремля доберутся, помяни моё слово.
Она глянула на Шульгина, лукаво прищурившись, и продолжила с интонацией доморощенного политолога:
— Я тут вот что подумала — с китайцами надо дружить. Воевать с ними нельзя, никак нельзя.
— Это ещё почему? — хмыкнул мажор, лениво прислонившись плечом к стене.
Любовь Марковна торжественно подняла указательный палец, будто приготовилась объявить решение мирового масштаба:
— Я тут прикинула. Если даже нападут, конечно, мы им отпор дадим, русские не проигрывают. Но считай: даже если по миллиону ихних солдат в день истреблять — в год выходит 365 миллионов. А это у них всего лишь годовая рождаемость, представляешь? Они за год такое количество просто наплодят, и счёт опять по нулям! Матрёшкины ручки! Вечный двигатель получается, мать его в качели.
Она выдала это настолько серьёзно и убеждённо, что Шульгин невольно рассмеялся:
— Кровожадная вы женщина, Любовь Марковна, однако.
— Жизнь заставит, Николай, ещё и не так застрекочешь, — важно кивнула она. — Но лучше дружить, конечно. Уж очень их много, как комаров на болоте.
Шульгин ухмыльнулся, чуть помолчал и заметил ехидно:
— Только селёдку-то жарят не китайцы, а вьетнамцы.
— Да хоть японцы! — отмахнулась баба Люба. — Я их всё одно не различаю. Таджик, китаец — какая разница? Вот подселю к тебе соседа. Проснёшься однажды — а рядом с тобой Чингисхан лежит. Вот тогда посмеёмся!
Она громко расхохоталась, довольная собственной шуткой.
А мы подошли ближе к её окошку. Шульгин осторожно огляделся — в холле уже давно было пусто — и заговорил тише, доверительнее:
— Любовь Марковна, ну зачем вы меня на всю общагу так распекаете? Мы же договорились: я здесь чисто номинально числюсь. Вы сами прекрасно всё знаете…
Он достал из бумажника пятитысячную и протянул в окошко. Баба Люба ловко перехватила купюру и быстро сунула в карман кофты, тут же подобрев лицом.
— Вот, сразу бы так, — удовлетворённо сказала она. — Теперь ладно, можешь ещё месяц не появляться, я уж как-нибудь переживу. С китайцами.
Затем она внимательно посмотрела на меня, явно пытаясь оценить, что я за тип такой.
— А это что за гражданин с тобой? — подозрительно спросила она. — Без отметки не положено пускать, сам знаешь, здесь всё-таки общежитие МВД, а не проходной двор.
— Какая отметка, Любовь Марковна? — примирительно заговорил Шульгин, улыбаясь ей почти с ласковостью родного сына. — Это сотрудник, коллега мой, нормальный человек. Пусть пока у меня в комнате расквартируется, неофициально, так сказать, по-тихому. Никто же не узнает.
Комендантша подняла глаза и всплеснула руками с преувеличенным негодованием:
— Ты что, совсем с ума сбрендил? Хочешь, чтобы меня выгнали без выходного пособия? На пенсию турнули?
— Да куда вас выгонят, Любовь Марковна? — улыбнулся Шульгин. — Вы и так на пенсии, и зарплата на карточку идёт, и пенсия. Кто вас тронет-то?
— Зарплата у начальства идёт, а у меня так, крохи, — язвительно отмахнулась комендантша. — Ишь, курвец, чужие деньги считать наловчился! Бухгалтер нашёлся!
Она демонстративно вернулась к бумагам, всем своим видом показывая, что разговор окончен и ей больше нет до нас дела. Шульгин тихонько постучал пальцем по окошку:
— Любовь Марковна, может, договоримся?
— Знаю я вас, — фыркнула коменда. — Сейчас пустишь к себе в комнату одного, завтра он бабу приведёт, а потом выяснится, что здесь целый гарем прописался! Не общага получится, а дом терпимости какой-то, и всё при МВД.
Шульгин завёл глаза к потолку и так постоял с минуту, будто в параличе. А комендант добавила грозно:
— В общем, так, господа полиционеры, без решения ведомственной жилкомиссии и приказа о выделении жилплощади я никого не заселю. Всё согласно инструкции. Я тут не частная лавочка, а государственный человек, хоть и пенсионерка. Ещё чего придумали!
Шульгин вернул взгляд на место, переглянулся со мной, хитро улыбнулся и, не торопясь, снова сунул руку в карман за бумажником. Достал ещё одну пятитысячную купюру, аккуратно сложил её пополам и молча положил перед ней на стол, прикрыв рукой от посторонних глаз, которых, впрочем, и так не было.
— Вот вам и решение жилкомиссии, Любовь Марковна, — мягко и доверительно сказал он, а потом, переворачивая купюру обратной стороной, добавил. — А вот и приказ о заселении. Печать и подпись прилагаются, так что заселяйте спокойно.
Коменда, прищурившись, строго взглянула на купюру, потом перевела взгляд на Шульгина. Её губы сложились в ехидную улыбку, но рука, широкая и жилистая, с ловкостью карманницы цапнула деньги и мгновенно сунула их в карман кофты.
— Ну-у-у, не знаю даже, — протянула она, театрально изображая сомнение и разглядывая потолок. — Приказ-то у тебя временный получается. Через месяц надо будет заново подтверждать. А то вдруг у комиссии мнение поменяется.
— Само собой, Любовь Марковна, — спокойно и деловито кивнул Шульгин. — Подтвердим. Новый приказ подготовим заранее, с учётом ваших пожеланий.
— Ну, ладно уж, — смягчилась комендантша, махнув рукой, словно устала от нас. — Идите уже, деятели. Только чтоб тихо у вас там было, без пьянок и гулянок. И баб не водите, выселю! Ирку лучше в гости зовите. Засыхает девка почём зря. Мне лишние приключения на пенсии ни к чему.
— Никаких баб! — клятвенно заверил Шульгин, приложив правую руку к груди.
— Ага. Так я и поверила! Больно уж у тебя дружок смазливенький, — оценивающе и с ехидцей проговорила баба Люба, скользнув по мне взглядом. — Ох, Ирка-курва теперь от него точно не отстанет. Ты береги своего товарища, стручок, как бы Ирка его не окрутила, она у нас девка решительная.
— Да я как-нибудь сам с Иркой разберусь, Любовь Марковна, — улыбнулся я миролюбиво.
Пусть теперь баба Люба ко мне привыкает.
— Разберётся он! — коменда усмехнулась с ехидной снисходительностью. — Ирка — девчонка добрая, смотри, не обижай её только! Отца она ищет, знают же все.
— Я, вроде, в её отцы точно не гожусь, — хмыкнул я, пожав плечами.
— Да не себе она отца ищет, — глаза коменды лукаво блеснули. — Детям своим. У неё их двое, оба от разных мужиков, отцов ветром сдуло. Теперь вот третьего папашу подыскивает, комплект нужен. Семья — ячейка общества! А то китайцев как обгонять будем, если своих нормальных мужиков нет? Русалкины ножки!
Она негромко рассмеялась, но тут же стала серьёзнее и добавила с хитрым прищуром:
— Смотри, парень, как бы ты не стал третьим в её личной коллекции. Ты у нас свеженький, статный, глазом моргнуть не успеешь — а уже алименты платить придётся.
— Да уж постараюсь не разочаровать вас, Любовь Марковна, — сдержанно кивнул я. — Учту ваши предупреждения.
— Учти, учти, — с улыбкой погрозила она пальцем. — Потом спасибо скажешь.
Мы уже двинулись мимо неё дальше к лестнице, как вдруг бабка снова окликнула меня:
— А кошка-то у тебя есть?
— Какая ещё кошка? — удивился я и остановился.
— Ну, домашняя, — строго уточнила она. — Котов сюда нельзя, учти. Тут не кошачий питомник, а общежитие МВД.
— Нет, Любовь Марковна, — заверил я её с лёгкой улыбкой. — Нет у меня кошки.
— Вот и правильно, — она важно погрозила мне узловатым пальцем. — Учти, увижу животину — сразу конфискую.
— Договорились, — усмехнулся я.
Она демонстративно отвернулась и стала листать затертый до дыр журнал регистрации посетителей или чего-то еще. Может, китайцев всех туда переписывала.
***
Мы поднялись на второй этаж. Шульгин неспешно вёл меня по коридору, ловко лавируя между расставленными у стен коробками и сушилками с чужими трусами.
— Колоритная у тебя коменда, — негромко заметил я ему.
— У меня? — он с иронией вскинул бровь. — Теперь уже у тебя. Привыкай. Я-то тут только в гостях появляюсь, а ты теперь постоянный клиент, так сказать.
— Слушай, а чего она так кошек не любит? — спросил я. — Прям как-то ревностно реагирует.
— Да хрен её знает, — пожал плечами Шульгин. — Может, аллергия какая, может, ещё чего. Но вообще по линии МВД тут недавно и правда пришло распоряжение, что с животными нельзя в ведомственной общаге. А она и до этого была строгая — говорят, лет двадцать назад история какая-то с ней случилась. Короче, теперь у неё личная война со всеми хвостатыми.
— Понятно, — улыбнулся я.
Мы подошли к его комнате. Общага была классической коридорной системы. Я тихонько усмехнулся, вспомнив Высоцкого, и негромко напел:
— «Система коридорная, на тридцать восемь комнаток всего одна уборная…»
Шульгин покосился на меня и хмыкнул:
— Ну, почти. У нас тут, правда, два сортира. Прогресс налицо.
Ну да, ну да, по современному счёту этой песенке — уже полвека. Только Шульгин вставил ключ в замочную скважину и повернул, как дверь соседней комнаты тут же приоткрылась, и в коридор высунулась любопытная девичья физиономия. За личиком появился остальная девушка. Она прислонилась плечом к дверному косяку, руки сложила на груди, сама в тоненькой футболке, босиком. Я бросил беглый взгляд — фигурка ничего, ножки стройные, глаза большие. На лице — лёгкий макияж, будто всегда готова к гостям. Но в глазах усталость и какая-то нескрываемая жадность до общения.
Лицо милое, улыбка кокетливая, но взгляд такой, будто она уже давно разуверилась в принцах, и как Аллегрова в песне — ждёт только твёрдого плеча младшего лейтенанта.
— Коля, привет! — радостно вспыхнула она, словно только его и ждала все последние дни. — Чего так давно не заходишь, а?
Возле её ног тут же возникли двое карапузов — один постарше, лет пяти, второй помладше, оба взлохмаченные, в одинаковых маечках и с любопытными глазёнками, похожие на маленьких домовят. Девушка, не глядя, выставила руку, пытаясь оттеснить, будто дуршлагом или неводом, обоих обратно за дверь:
— Так, марш обратно! Не мешайте взрослым разговаривать! Быстро-быстро, кому сказала!
Карапузы смылись. Шульгин торопливо заулыбался ей, пытаясь как можно быстрее провернуть ключ в замочной скважине:
— Ир, привет! Да закрутился совсем, некогда было, сама понимаешь — работа, дела… Я же начальника замещал, врио, бумаги, отчёты…
— Ой, ну да, знаю я твою работу, — Ира игриво изогнула бедро, легко опираясь на дверной косяк. — Ты хоть иногда пиши, не забывай, что ли. Совсем пропал, даже обидно.
Тут она заметила меня и заинтересованно прищурилась, придав своему голосу дополнительный тон кокетства:
— А это кто с тобой такой молчаливый? Друг, что ли? Меня Ира зовут, — девушка скользнула взглядом по мне.
Цепко, на секунду замерев на лице, потом на плечах и ниже, до ботинок. Не найдя ничего отталкивающего и отметив отсутствие кольца на правой руке, она чуть оживилась, даже улыбнулась. — А тебя?
— Макс, — ответил я, тоже вежливо улыбнувшись для приличия.
— Слушай, Макс, а ты что, переезжаешь сюда к нам? — она увидела на моем плече спортивную сумку. Слушай, а ты можешь мне полочку прибить? А то совсем уже отваливается.
— Ирка, отстань! — шикнул на неё Шульгин. — Он просто в гости зашёл.
— А что, уже по-соседски попросить нельзя? — Ирина возмущённо дернула плечом.
Дверь в комнату, наконец, распахнулась, и мы вошли внутрь.
— Это и есть та, которая отца ищет? — спросил я.
Шульгин кивнул, усмехнулся уголком рта:
— Она самая. Работает медсестрой в поликлинике МВД. Девка, конечно, симпатичная, но слишком падкая на мужиков. Впрочем, не на всех подряд. ППСник или кинолог ей не канает. А вот ты… Смотри, держи ухо востро.
— Так и я не генерал. Ты сам говорил, простой служивый ей не интересен.
Шульгин остановился, глянул оценивающе, усмехнулся:
— Ну, ты уже ей приглянулся. Она в мужике сразу стержень видит. Ты на свои погоны не смотри — всем понятно, скоро сменятся. Да и она непростая. Молодая девка, но прожжённая насквозь. Хотя добрая. Этим некоторые и пользуются, — сказал Шульгин и усмехнулся, словно вспомнил что-то особенно приятное.
— И ты пользовался? — я с иронией глянул на него.
— Всякое бывало… Ну, давай смотреть, где тут у нас что.
Он двинулся вглубь комнаты, жестом предложив идти за ним. Комната оказалась довольно просторной по общаговским меркам.
— Вот шкаф, здесь бельё постельное лежит, — он распахнул дверцу и ткнул рукой в аккуратно сложенные стопки простыней и пододеяльников. — Не бабушкино, не пугайся, нормальное всё, новое.
— Успокоил, — хмыкнул я.
— Дальше, — он указал на противоположную стену, где стоял диван, накрытый дымчатым пледом. — Там диван сложенный, можешь не раскладывать, места и так хватит. Если бабу притащишь — тогда уж разложишь.
Я кивнул, глянув на диван, и уже мысленно отметил — жить можно. Но взгляд тут же зацепился за странный агрегат, стоявший в углу, на низком комоде. Проигрыватель виниловых пластинок, каких уже не встретишь. Тяжелый деревянный корпус цвета тёмного ореха, с лёгкой паутиной мелких царапин на лакированной поверхности. Крышка поднята вверх, массивная, потёртая по краям. В центре — литой диск с чёрным прорезиненным матом, рядом длинный алюминиевый тонарм с тонкой иглой, блеснувшей в свете от окошка. На корпусе справа выстроились ряды хромированных переключателей и аккуратных ползунков. На передней панели чуть заметно поблёскивал небольшой серебристый логотип фирмы Technics.
— А вот это что за бандура? — я шагнул ближе и с любопытством уставился на чудо ретро-техники.
Шульгин сразу насупился, как кот, который не любит, чтобы его миску трогали чужие руки.
— Это виниловый проигрыватель, — проговорил он подчеркнуто медленно, даже с оттенком гордости в голосе. — Только руками не трогай, ясно?
— А он вообще рабочий? Или так, пыль собирает?
— Раритет! — Шульгин даже шагнул ближе, расправил плечи и заботливо поправил крышку аппарата. — Моя страсть, коллекционирую винил, слушаю. Особо редкие вещи есть, между прочим. Здесь всё оставил, чтобы батя реально думал, что в общаге живу. Так-то бы я его на свою хату давно забрал.
— Ха! — не скрывая улыбки, воскликнул я. — Честно говоря, думал, у тебя одно хобби — в караоке тёлок снимать.
— Да иди ты… — махнул рукой он. — Ты лучше глянь вот сюда.
Над проигрывателем на стене висела полка, забитая до отказа виниловыми пластинками. Я шагнул ближе, бегло прошёлся взглядом:
«ABBA», «Modern Talking», «Depeche Mode», «Queen», «Pink Floyd», «Dire Straits»…
— Ни фига у тебя наборчик, — протянул я с уважением. — А пластинки-то реально те, старые?
Шульгин снисходительно усмехнулся и сложил руки на груди, гордо приподняв подбородок.
— Старые? Это тебе не пластмассовый ширпотреб из «Ашана». Это всё редкие издания, коллекционные, оригиналы семидесятых-восьмидесятых. «Queen» вообще британский оригинал восемьдесят первого года, а «The Wall» от «Pink Floyd» — семьдесят девятый год, классика, редкость, за которую коллекционеры глотки рвут.
Я осторожно, с нескрываемым интересом вытащил одну из пластинок. Обложка «The Wall» слегка потёрта на сгибах, но видно, что хозяин её любил и берег.
— Что, реально слушаешь, да? — я глянул на него.
— Ну, а ты думал? — он обиженно поджал губы. — Там же звук живой, совсем другой. Вот только вы, молодняк, этого не цените. Тебе вот что-нибудь типа Джигана или Басты подавай, да?
— Не угадал, — усмехнулся я. — Но хобби твое — ништяк.
Шульгин довольно кивнул, аккуратно поправил пластинку, вернув её на место.
— Смотри, не лазай тут без меня, ладно? Я тебе потом, если захочешь, сам чего-нибудь поставлю. Просветишься немного культурно, а то совсем дикий, Макс, чесслово.
Я протянул руку и осторожно вытащил из стопки одну из пластинок. Обложка белая, потертая на сгибах, в углу едва различимый тиснёный серийный номер, буквы на корешке мелко, чётко напечатаны: «The Beatles — The Beatles».
— Знаменитый «Белый альбом» британского коллектива 1968 года, — гордо проговорил Шульгин.
Что-то кольнуло в груди, я нахмурился, разглядывая потёртую белую поверхность и номер. Где-то уже видел такую — такую же потёртую, чуть пожелтевшую по краям. Отчётливо вспомнился мошенник. Мужик-барыга, которого мы прижали за махинации с антиквариатом. Тогда, в девяностые, я изъял эту пластинку у него при обыске, а в протокол не включили. Прощёлкали почему-то. Потом она долго лежала дома, пылилась на полке среди книг, как ненужный хлам.
— Слушай, а ведь у меня точно такая же была, — задумчиво сказал я.
— Да ну, не может быть! — рассмеялся Шульгин, словно над глупой шуткой. — У тебя? Это ж редкое британское издание, серийный номер видишь? У нас в России их по пальцам пересчитать можно!
Я только усмехнулся про себя и молча кивнул, бережно ставя пластинку на место.

Читать всю книгу

Поделится в соц.сетях