Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть 3 (ознакомительный фрагмент)

Глава 2. Он первый начал!
Самое начало июня 1937 года. Кабинет Кузнецова в порту Картахены.
Главный военно-морской советник медленно шагал вдоль короткого строя летчиков, буравя взглядом каждого, как будто старался вытянуть правду силой мысли.
— Какая же су.. какой нехороший человек чуть не утопил эту их «Германию»? Нет, я спрашиваю, кто влепил немцам в этот их сраный «Дойчланд» аж четыре бомбы?! — его голос был наполнен плохо скрываемым удовлетворением, но выражение лица оставалось суровым.
Лётчики переминались с ноги на ногу, пытаясь выглядеть спокойными. Остряков переглянулся с Хованским и Хреновым, сделал короткий вдох и чётко доложил:
— Товарищ капитан первого ранга. Находясь над захваченным мятежниками портом Ибица и в ответ на обстрел зенитной артиллерией противника сбросил шесть стокилограммовых бомб на находящийся на якоре крейсер мятежников. Наблюдал взрывы. Насчёт попаданий не уверен.
Советник прищурился, сверля взглядом Острякова, и, зацепившись за его слова, резко бросил:
— Это то я знаю. Ты бомбил с высоты двух километров на стоящий в гавани мятежной Ибицы корабль. Тут мы в своём праве, хотя теперь колбасники конечно исходят на дерьмо. Вроде была пара попаданий, после чего этот их «Дойчланд» рванул на всех парах своих дизелей в Гибралтар! А вот дальше что?!
Наступила тяжёлая пауза, которую никто не решался нарушить. Лёха, глянув налево и направо, встретился глазами с товарищами. С чувством обречённости он всё-таки сделал шаг вперёд:
— Это был я, товарищ капитан первого ранга, — тихо выдавил он. — Получил радиограмму от командира, — тут Лёха мельком глянул на Острякова, — что они подверглись нападению мятежников, и пошёл на выручку!
— Ну кто бы сомневался, что хоть один геморрой пройдёт мимо или без участия товарища Хренова! — делано удивился Кузнецов.
— Но они первыми начали! Мы только пытались определить, что за корабль, прошли мимо больше чем в километре, а они из всех своих зениток стали долбить! У меня шесть пробоин в крыльях! — закончил он почти по-детски оправдываясь.
«Правда, пять из них — это мы неудачно над фронтом пролетели до этого и просто залатать не успели», — добавил он мысленно, не решаясь озвучить эту несущественную деталь.
Его приятели, выстроенные по левую и правую сторону, еле сдерживали смех. У Острякова дрогнули плечи, а Хованский прикрыл рот рукой, будто задумчиво почесал подбородок.
Николай Герасимович Кузнецов был одновременно и возмущён, и горд. С одной стороны он только что получил зверскую дыню из Москвы, за то что чуть не спровоцировал конфликт между Германией и республиканской Испанией, хотя немцы и так почти в открытую помогали Франко.
Скривившись, Кузнецов вспомнил личную шифровку от самого Ворошилова по поводу атаки немецкого линкора, приличными в ней были только предлоги и подпись.
Ситуация в Москве была, мягко говоря, накалённая. Новый нарком НКВД, товарищ Ежов, вдохновлённый вождем всех народов, с усердием, достойным лучшего применения, рыл землю в поисках "врагов народа" и троцкистских шпионов. Причём армия и флот оказались в первых рядах этой паранойи. До Испании же, пока не докатывалась и тень этих репрессий.
Главный местный НКВДшник товарищ Александр Орлов был занят уничтожением недостаточно активных сторонников коммунизма в анархистской Барселоне и пока не проявлял особого рвения в сторону Кузнецова и его лётчиков. Видимо, после того памятного инцидента с электричеством предпочитал временно держать дистанцию. Но Кузнецов прекрасно знал, что характер у Орлова мерзкий, и рано или поздно эта или какая то другая история аукнется ему по полной программе.
И тут, как снег на голову, опять отметился Хренов, и на удивление Остряков с Хованским составили ему компанию.
«Уж не заразно ли такое Хреновское «везение»!» - нервно подумал Кузнецов.
Атака на немецкий линкор оказалась совсем некстати. Учитывая политическую ситуацию, это было похоже на подбрасывание горящих углей в бочку с порохом. Но с другой стороны, черт возьми, Кузнецов буквально разрывался между необходимостью разнести всех этих «орлов» в пух и прах за неподобающую инициативу, и чувством безграничной гордости за своих лётчиков.
Эти его "орлы", как он их любил называть, в одном вылете, при минимальных ресурсах, с использованием кустарных доработок и чистой русской смекалки, чуть не утопили гордость нацистского флота — линкор «Дойчланд», символ новой Германии в нацистской пропаганде.
В сердце Кузнецова боролись пара чувств - трезвый политический страх и тихое, но отчаянное восхищение мастерством и бесстрашием его лётчиков.
Эта атака наверняка сыграла свою роль, когда следующей ночью затемнённая республиканская эскадра, конвоировавшая транспорты, неожиданно вышла на соединение германских кораблей, собравшихся в точке рандеву. Обе стороны не ожидали этой встречи и были застигнуты врасплох. Линейный корабль и три эскадренных миноносца, видимо перепугавшись как следует и будучи всё ещё под впечатлением от недавнего налёта Лёхи, поспешно подняли национальные флаги и осветили их прожекторами, давая понять, кто они такие.
Республиканцы не собирались нападать и обе эскадры молча обменялись сигналами издалека, просто разошлись в ночи, сохраняя напряжённое равновесие в тишине тёмного моря.
Главный военно-морской советник Испанского правительства остановился напротив Лёхи, молча просверлил его взглядом. В глазах блеснуло что-то непонятное — то ли одобрение, то ли раздражение, а скорее и то и другое..
Кузнецов кровожадно улыбнулся:
— Вот я ни на грамм не сомневался, что без нашего бойца товарища Хренова ни один "блудняк", как он сам изволит выражаться, не проходит! — повторил флотский начальник.
— Но как! Лёша! Как! Как ты на своем СБ это умудрился сделать?! — Кузнецов не сдержал эмоций.
— Влепить аж две бомбы в идущий на 20 узлах корабль! У нас прицелов то подходящим даже нет! Немцы в мешках выгрузили больше тридцати человек команды, да и вообще чуть не сгорели? Рванули в порт Гибралтара на ремонт быстрее собственного визга! — в голосе Кузнецова слышался искренний восторг.
— Ну я таки морской летчик, — притворно застеснялся Леха.
— Ты мне монашку со свечкой не строй тут, давай, рассказывай, как ты умудрился! — Николай Герасимович уже улыбался не скрываясь.
— Зашел на бреющем ему поперек курса почти на максимальной скорости, штурман прицелился по сосновой линейке и в двухстах пятидесяти метрах от корабля произвёл сброс, бомбы срикошетировали от воды, прыгнули как камешек по воде, и влепили ему в борт! Стрелок два взрыва видел. Еле над передней башней перескочить линкор успели, — эмоционально рассказывал Лёха, занова переживая эту историю, — стрелок заодно из пулемёта прошёлся по мостику. Сто килограммовых бомб конечно мало для атаки корабля. Но двести пятидесяток не было на аэродроме, вот и пришлось сотки брать. Мы пол дня с испанскими техниками убили, что бы наши сотки горизонтально подвесить на внешнюю подвеску.
— А сами подвески под крылья ты где взял? Наши СБ без них в комплекте приходили. Даже новая партия без них пришла. – начальник четко отслеживал ход истории.
— Два держателя из всякой фигни сделали, по образу и подобию "протезовских", а еще два, это просто на две части торпедный держатель разобрали — обреченно признался Леха, — По управляемости самолёт так же себя ведёт, как и при внутренней загрузке бомбами, а по скорости наверное километров десять - двадцать теряется. Хотя это не точно, — впервые улыбнулся Лёха.
— Но над морем истребителей нет, если что я бы сбросил и ушел. Жалко СБшка мало берет, вот если бы пятисотками бюргерам бы врезать! — размечтался вслух Лёха.
— А что за двух бобров в шляпах ты намалевал на боевом самолете? – Кузнецов не собирался просто так выпускать Лёху.
— Это бурундуки, — покаянно ответил тот.
— Да хоть зайцы! И почему это эти бурундуки зовутся «Супидесе и корахе»??
— Слабоумие и Отвага! – ответил Лёха! – ну ... это про организацию нашей слу... а на испанском, так это для секретности!
— Значит так, — подвел резюме Кузнецов, — бобров закрасить! Немедленно! И впредь согласовывать такие художества! Дальше.
Кузнецов сделал паузу и отпил воды из графина:
— Товарища Хренова, и его изобретённого топ-мачтового способа бомбометания там не было, а также вас — он ткнул в стоящих рядом с Лёхой лётчиков.
— Правительство Республики заявило, что официально самолёты пилотировали лётчики-республиканцы Хосе Арсьега Ньера и Леокадио Мендиола. Бомбы сбросили с высоты две с половиной тысячи метров в ответ на обстрел зенитной артиллерией линкора. Попали случайно, о чем они сожалеют и приносят извинения. Всем все ясно? Нам только войны с Германией не хватало. Немецкие газеты орут в истерике о «неспровоцированном нападении красных властей Валенсии» на нейтральный корабль.
Кузнецов снова прошёлся вдоль короткого строя лётчиков:
— Уже и Яков Владимирович, как всегда энергичный, примчался сегодня в штаб с лицом, обещающим бурю. А теперь ещё и командующий ВВС Испании из Валенсии на всех парах двигается сюда, чтобы вставить вам горячие клизмы. Вот. Нас тут армейские товарищи просят им под Мадридом помочь ...
— Хренов! У тебя штурман вроде живой уже? — впервые за всю беседу улыбнулся Кузнецов, — Завтра с утра грузись и что бы я тебя тут, в Картахене, дней пять, а лучше всю неделю, не видел!
— Есть! — все, что оставалось ответить Лёхе.
Впрочем, накал страстей Лёху не особо трогал. Он уже привычно списал всю ситуацию на стандартную жизнь фронтовых авиаторов, сегодня тебя хвалят за блестящую операцию, завтра ругают за её последствия. А послезавтра всё снова поменяется местами.
Самое начало июня 1937 года. Таверна «Три пескаря», городок Лос-Альказарес, около одноименного аэродрома.
Через несколько дней после эпического полёта к Ибице, возвращаясь с аэродрома в захудалый, но по своему уютный городок Лос-Алькасарес, Лёха решил утолить голод в своей любимой таверне. Заведение было пропитано запахами жареной рыбы, винных паров и местного беззаботного гула — то, что надо после очередного адреналинового рейса.
В углу, за маленьким деревянным столиком, он заметил Колю Николаева. Тот сидел с бокалом пива, глядя на мир взглядом человека, находящегося совсем не здесь и думающего какие то отвлечённые мысли. Лёха прищурился, кивнул на пустующий стул напротив и с невинной улыбкой спросил:
— Не помешаю?
Николаев поднял глаза, и на его лице промелькнула целая гамма чувств, от испуга и злости до чего-то похожего на восхищение. Видимо отрицательные чувства он сумел задавить где-то на подступах к голосовым связкам, потому что сдержанно кивнул:
— Строй заход на посадку!
Устраивая поудобнее свой тощий зад на деревянном табурете, Лёха махнул подошедшему официанту:
— Бутылку пива и барабульку!
Барабулька, конечно, здесь называлась "сальмонэте", но после бесконечных попыток объяснить это русским лётчикам хозяин таверны просто сдался. Теперь в меню гордо красовалось по-русски: "барбатус", и официанты не моргнув глазом подавали русским летунам их привычное и любимое блюдо.
— Коля, ты прости, закрутило меня. Совсем времени поговорить не было, — начал Лёха, сделав щедрый глоток пива и, не моргнув глазом, потянувшись за Колиными оливками.
Николаев фыркнул и, глядя на него с ехидной усмешкой, уточнил:
— Знатно тебя натянули за немецкий линкор?
Лёха, не отрываясь от оливок, выразительно махнул рукой, демонстрируя крайнюю степень половых извращений, доступных лётному составу:
— Ааа! Нас драть — только агрегаты тупить!
Николаев вздохнул, но на губах всё равно играла лёгкая улыбка. Он сделал глоток пива, глядя куда-то сквозь собеседника, и вдруг сказал:
— Ты, конечно, интересный человек, Лёха. Спасибо, что не бросил тогда. Итальянцы бы из меня дуршлаг сделали, если бы не ты.
Он на мгновение задумался, а потом продолжил:
— Но ты Хренов талант конечно! Сумел удивить! Сижу я в этой конуре бомбоотсека на верхнем ярусе, вместе с Кузьмичом подо мной, моторы ревут, не слышно вообще ничего. Чувствую на посадку заходим, звук моторов поменялся. И тут стрельба! Трах, бах! Страшно, что ужас, мало того, что ничего сделать не можешь, так еще и темно и нифига не видно. Вдруг как отбойным молотком по самолёту – та-та-та ! Створки люка хрясть и открылись! И самолёт вдруг на крыло кааак встанет! Кузьмич только лапками своими взмахнул и со своих носилок брык, раз, и улетел куда то в море!
Лёха чуть не подавился, запихивая очередную николаевскую барабульку себе в рот, а сам Николаев, размахивая руками и не замечая исчезновения деликатеса со своей тарелки, продолжил, словно заново переживая:
— Я , понимаешь, вцепился во что то, раскорячился весь! Трясёт жутко, самолёт то на одно крыло встанет, то на другое! А подо мной распахнутые створки бомболюка и бездна сияет! То море видно, прямо вот оно, рукой барашки достать можно! То земля с песочным пляжем показывается! Я думал сдохну. Не помню уж как долетел, говорят пальцы мои по одному отцеплять пришлось…
Лёха не ко времени вспомнил эпизод с коровой в бомболюке в незабвенном фильме "Особенности национальной охоты" будущего ...
— Жить захочешь, ещё и не так раскорячишься! — воспроизвёл он цитату из фильма будущего, стараясь не заржать изо всех сил.
Николаев снова вздохнул, кивнул головой, соглашаясь с комментарием товарища, снова покачал головой и посмотрел на Лёху, как на редкого зверя:
— И вот вроде человек ты нормальный, не бросил… Заботишься о товарищах… по своему конечно… рации раздобыл за свой счёт... — в раздумье произносил Коля Николаев, потом усмехнувшись, сказал:
— Но ты меня извини, Лёша, что я от тебя подальше держусь, у меня жена дома беременная осталась...
— Вот почему то везде, где ты появляешься, без какого то трындеца не обойтись!
Николаев удивленно заметил, что пока он разглагольствовал, количество барабульки на столе катастрофически сократилось.
— Вот смотри! И с барабулькой та же катастрофа приключилась! — произнес он подключаясь к уничтожению жаренной рыбки, — расскажи лучше, как то в Мадрид слетал?
Лёха задумался на минутку и начал рассказ.
Самое начало июня 1937 года. Аэродром Алкала, пригород Мадрида.
"Ну что тебе сказать про Сахалин, над островом нелётная погода…" — почему-то и совсем не к месту всплыла в голове нашего героя песня из будущего. На Сахалине он, конечно, никогда не был, да и погода в Мадриде жаловаться особо не давала повода, хотя…
Мадрид встретил Лёху, Кузьмича и Алибабаевича действительно отвратительной, с их бомбардировочного взгляда, погодой. Стояло безоблачное лето, такое чистое и ясное, что хоть открытки рисуй.
- Видимость Миллион на миллион! – высказался Кузьмич перед очередным вылетом и разочарованно сплюнул.
Днём температура стабильно держалась на уровне 32–35 градусов в тени. Солнце палило без устали, выжигая всё вокруг, а световой день тянулся, казалось, бесконечно: светать начинало уже около половины шестого утра, а темнеть начинало едва ли к десяти вечера.
Обшивка их боевых самолётов накалялась так, что на ней можно было жарить яичницу. Тепловое марево и раскалённые металлические поверхности только добавляли ощущения, будто ты не в Испании, а где-то на краю пустыни. Лишь ночью наступало некоторое облегчение: жара спадала до более или менее терпимых двадцати градусов, а то и до совсем приятных восемнадцати.
Но Лёху раздражала в погоде вовсе не жара.
— Никаких тебе облаков, чтоб спрятаться! — ворчал он, потея в кожаном реглане в кабине своего СБ.
Ясное небо над Испанией, хоть и выглядело прекрасно с открыток, в отсутствии истребительного прикрытия, для бомберов было сущим наказанием. Не было тех спасительных пухлых облачных гряд, где можно укрыться от настырных вражеских истребителей. Испания преподносила свои сюрпризы, а им оставалось только принимать их, как есть, вместе с жарой, ясным небом и вечно раскалённой обшивкой самолёта.
Знакомый ему аэродром Алкала подвергался регулярным налётам франкистской авиации, даже вражеским истребителям лететь сюда было меньше пятидесяти километров и регулярно над аэродромом устраивалась "собачья свалка" из с рёвом носящихся над головой истребителей.
С утра в один из дней, недалеко от своего самолёта, Лёха увидел под маскировочной сеткой маленький гражданский самолётик. Фюзеляж был светло-зелёного цвета, а по боку тянулась весёлая белая стрела — будто кто-то решил разбавить военный антураж парком аттракционов.
Увидеть такое чудо среди суровых военных машин было неожиданно, и Лёха, любопытствуя, поймал техника:
— Это чей цирк на колёсиках?
Испанский техник расправил плечи с гордостью, словно ему самому принадлежала эта зелёная стрела:
— А! Это французский корреспондент прилетел! Репортажи про нас пишет!
Лёха удивлённо приподнял бровь. Ну, корреспондентов в Испании он видел, но чтобы вот так, на своих крыльях... "Интересно, и сколько у него храбрости — летать на таком самолётике в условиях войны?" — мелькнуло у него в голове.
И действительно, примерно через час, в сопровождении пары испанских начальников, к его СБ уверенно направился человек. Невысокий, но чрезвычайно живенький, с небольшим брюшком, обтянутым явно не первой по свежести рубашкой и болтавшимся на шее галстуком, сдвинутым на бок.
На круглой голове француза, красовались большие залысины, немного припухшие щеки, добавляли лицу какое-то детское любопытство, а глаза, слегка выпуклые и удивлённые, делали его похожим на профессора, который только что открыл что-то невероятное.
— Антуан! — радостно заявил он, протягивая руку, — Корреспондент газеты "Пари-Суар", что переводится как "Парижский вечер".
Лёха, сдержав желание рассмеяться, пожал руку:
— Лёха, — коротко представился он, — переводился как Алекс...

Читать всю книгу

Поделится в соц.сетях