Учитель. Назад в СССР. 2 (ознакомительный фрагмент)

Глава 2
Я облегчённо выдохнул, едва дверь за мной захлопнулась. Рассеянно посмотрел на недовольную медсестру, которая что-то начала говорить, но мозг отказывался воспринимать звуки, всё ещё переваривая неожиданную встречу. Если так дальше пойдёт, придется безвылазно сидеть в Жеребцово. На всякий случай. С другой стороны, на всю жизнь от прошлого не спрячешься, рано или поздно оно меня настигнет. Хоть и не моё вроде бы, но всё равно.
Опять-таки, у Егора родители живы-здоровы. Они, конечно, на словах отказались от сына. Но я готов поспорить на зуб, что подобные сволочи в глубокой старости обязательно вспомнят про единственного кормильца, ещё и на алименты подадут на всякий случай, чтобы не отвертелся кровиночка от обязательств. Ладно, это всё лирика. Что тут у нас в настоящем?
— Вы меня слушаете, молодой человек? — сварливый голос ворвался в уши, выметая из головы посторонние мысли.
— Прошу прощения, милая барышня, виноват, растерялся, сильно переживаю сильно, — прижав ладони к сердцу, покаялся я.
— Какая я вам барышня? — тут же взбеленилась женщина бальзаковского возраста. — Выражения выбирайте, молодой человек.
— Девушка, милая, ещё раз извините! Голова совершенно отказывается соображать! Как моя… мама? — я постарался оперативно переключить внимание женщины на её профессиональные обязанности. Заодно мысленно отругал себя за невнимательность в разговоре. Опять словечко выскочило не из этого времени.
Я вежливо и со всем вниманием уставился на медсестру, которая вроде как даже смягчилась. Одновременно надеялся на то, что Мария Фёдоровна, которая молча лежала на дальней койке возле окна, не поинтересуется у дамы, кто я есть такой и почему называю её мамой. Пока спасало то, что мы с сотрудницей приёмного покоя разговаривали возле двери. И при всей склочности характера, который считывался с лица и позы, женщина не повышала голос, разговаривала относительно негромко. Видимо, чтобы не тревожить пациентов.
— Ничего страшного с вашей мамой не случилось. Заботиться надо лучше, — проворчала медсестра. — Человек в возрасте, небось, всю войну прошла… — женщина кинула на меня внимательный взгляд, мне только и оставалось, молча смотреть на собеседницу. Врать о таком я не хотел и не мог, а воевала или нет Мария Фёдоровна, я не знал.
— Ох, молодость, молодость, — покачала головой медсестра. — Все бежите куда-то, несётесь, боитесь не успеть, а про родных забываете. Когда вспомнишь, поздно будет, мамы уже нет. Отец-то жив? — внезапно полюбопытствовала собеседница.
Я кивнул: раз Марию Фёдоровну записали ко мне в матери, отчего бы не признать Митрича отцом? Тем более, никто проверять не будет. Кинул осторожный взгляд в сторону Беспаловой, но жена дяди Васи, видимо, никак не соотнесла моё появление в палате с тем, как медсестра надрывалась в коридоре, выкрикивая её фамилию.
Вот и славно. Сейчас избавлюсь от медработницы, подойду и всё тихонько объясню. Надеюсь, женщина окажется в адекватном состоянии и сумеет понять, в какую авантюру меня нечаянно втравили вместе с Митричем и прочими односельчанами.
— Девушка, вас как зовут? — поинтересовался я.
Первое правило по жизни: хочешь нормального общения, вразумительных ответов, спроси у собеседника имя-отчество, не хами и доброжелательно улыбайся.
— Галина Львовна, — солидно ответила медсестра после короткого изумлённого молчания.
— Красивое имя, вам очень идёт! Галиночка Львовна, милая! — запел я соловьём, всё так же прижимая ладони к сердцу. — Подскажите, будьте любезны, что мне дальше делать? Маму в больнице оставят на ночь? Или её госпитализировали? На сколько? Может, что-то нужно? Лекарство там какие? Вы только скажите, я достану!
И только закончив свою пламенную речь, сообразил, что я в далёком прошлом, где многое в дефиците. Причём нахожусь в незнакомом месте, где никого не знаю. Если сейчас женщина выдаст мне список лекарств, чёрт его знает, куда бежать и через кого их доставать. Хотя… Перед глазами мелькнуло уверенное загорелое лицо председателя колхоза товарища Лиходеда. Этот точно сумеет раздобыть всё необходимое. На крайний случай обращусь к нему за помощью.
От неожиданной мысли я несколько опешил. Как так вышло, что за несколько неполных суток семья Василий Дмитриевича стала для меня практически родной? Я нисколько не кривлю душой. В эту самую минут, когда я внимательно слушал серьёзное щебетание медсестры, вдруг понял: и ведь пойду к Семёну Семеновичу, и попрошу. А если надо, то и душу вытрясу, чтобы добыть необходимое. Когда я успел так привязаться к незнакомым мне людям?
И ладно бы, к Митричу. Мы с ним практически и Крым, и Рим, и медные трубы.
— Можно забирать…
— Что? Забирать? Куда? — опешил я, услышав последние слова медсестры.
— Домой кончено, — изумилась моему вопросу Галина Львовна.
— Но… скорая… сердце…, а вдруг снова приступ…
Куда я на ночь глядя с Марией Фёдоровной на руках? В Новосибирске я ничего и никого не знаю. Найти гостиницу не проблема, но заселиться в неё будет проблематично, даже с паспортами. Женщине нужен покой, а не ночные забеги по городу. Позвонить в Жеребцово тоже не могу. Даже если Беспалова подскажет номер телефона администрации или школы, не факт, что в такое время кто-то будет на рабочем месте.
— Мы, конечно, можем оставить пациентку до утра… — недовольно заявила Галина Львовна, но я уже понял: не такая она и вредная, какой хочет казаться. Вполне себе хорошая тётка, только немного уставшая и замученная жизнью. Скорей всего семейной: дети разновозрастные и муж ни разу не помощник. Потому и выглядит старше своих лет, и ворчит на всех.
— Галиночка Львовна! Что мне сделать, чтобы матушку оставили до утра? Готов на любые подвиги! — воскликнул я. — А уж если и мне какой закуток найдётся, чтобы присесть, дождаться первого рейсового автобуса… Я готов за вас всю ночь дежурить.
— Ох, шустрый какой, — стараясь не улыбаться, усмехнулась медсестра. — Так пить хочется, что переночевать негде, да?
— Так точно, — весело отрапортовал я.
— Служил, что ли? — прищурилась женщина.
— Как и положено два года, — подтвердил не раздумывая. — Хотел на флот, не взяли.
— Это почему же? — заинтересовалась медсестра.
— Плавать умею, — состроив серьезное лицо, доверительно сообщил я.
Строгая медсестра прыснула, но быстро взяла себя в руки.
— Ну-ну… шутник… Ладно… Оставайтесь… Маме твоей и правда сейчас лучше полежать, а не трястись в машине… Но чтобы по коридорам не бродил, работать не мешал, — сурово отчеканила Галина Львовна. — Там в конце коридора тупичок, в нём банкетка стоит. Ножки у неё, правда, так себе. Но ты парнишка жилистый, думаю, тебе она выдержит. Больше ничего предложить могу. В палате не оставлю, — сразу объявила женщина.
— В палате и не нужно, — заверил я. — С… мамой переговорю и уйду в тупичок.
— Ну, хорошо, — кивнула медсестра. — Бумаги у матушки на руках. Доктор ей отдала.
— Хорошо, спасибо, Галина Львовна. Если что нужно, вы скажите, я помогу чем могу…
— Или уже, помощничек, — добродушно улыбнулась женщина, окинула строгим взглядом всю палату и вышла.
Через секунду в коридоре раздался зычный голос, раздающий команды в адрес новых пациентов, шпыняющий молодых медсестричек. Сразу стало понятно, кто дирижирует приёмным покоем. Ни разу не дежурный врач.
— Мария Фёдоровна, — негромко окликнул я, стараясь не сильно привлекать внимание палаты. — Добрый вечер. Как ваше самочувствие?
— Добрый вечер, — чуть испуганно ответила Беспалова. — Вы доктор? — заволновалась женщина.
— Нет, — улыбнулся как можно более мягко. — Я вроде как ваш сын, — ляпнул, и тут же отругал себя за глупость.
Мария Фёдоровна охнула и отпрянула, схватившись за сердце.
— Не волнуйтесь, пожалуйста, — торопливо забормотал я. — Это дядь Вася придумал… муж ваш, Василий Дмитриевич… Его врачи не пустили в скорую с вами… и внука тоже… А я рядом был… Вот доктор Валерия Павловна и решила, что я ваш сын… И Зиночка… Зинаида Михайловна, — уточнил для солидности. — Она тоже промолчала… Вот мы и… Вот такая авантюра вышла, Мария Фёдоровна, но вы не волнуйтесь, я вас не брошу! Вас до утра оставили, завтра мы с вами домой поедем. Я всё организую, дядь Васе… Василий Дмитриевичу обещал.
Беспалова недоверчиво прищурилась, поджала губы, но потом всё-таки негромко поинтересовалась:
— А… вы кто?
— Я ваш новый учитель, — с готовностью представился женщине. — Не ваш, конечно, а вашего внука Серёжи Беспалого… Егор Александрович Зверев, классный руководитель десятого класса.
— Это заместо Оленьки Николаевны, что ли? — женский голос немного расслабился и потеплел.
— Именно, именно заместо… вместо Ольги Николаевны. Прошу любить и жаловать, — улыбнулся, глядя в настороженные глаза.
Что ж там за учительница такая, если все, кто про неё вспоминает, непременно называют уменьшительно-ласкательным именем. Так любят? Или настолько по-отечески относятся?
— Дед, говоришь, придумал?
— Никак нет, — покачал головой. — Дед… Митрич… э-э-э… Василий Дмитриевич в этом казусе не виноват! Это доктор со скорой помощи ни с того, ни с сего решила, что я ваш сын.
— А чего дед сам не поехал в скорой? Чего это его со мной не пустили? Муж он мне, а не пустое место, — Мария Фёдоровна с подозрением на меня уставилась.
Вот и что говорить? Что Митричу поплохело, потому его и не взяли? Так ведь разнервничается, распереживается, опять приступ. За что мне это? Верно в народе говорят: коготок увяз, всей птичке пропасть. Так и я: зарекался врать, а тут в который раз выступаю вралем в поддержку страждущих.
Была не была.
— Мария Фёдоровна, вы только не волнуйтесь, ладно? — начал я, но продолжить не успел.
Женщина ожидаемо разволновалась, схватилась за сердце, подалась ко мне и побледневшими губами простонала:
— Что с Серёженькой?
— Всё в порядке с Сережей, — ответил я.
— Дед? — ещё больше испугалась Беспалова.
— И с дедом… э-э-э… с Василием Дмитриевичем всё в полном порядке, — торопливо забормотал я. — Он за вас сильно испугался, ну и упал немножко… Вот доктор его и не пустила, сказала, давление, надо лежать.
Я все-таки не удержался и приврал, малость скрасив ситуацию. Ложь во спасение, так сказать. Её я тоже не терплю, но глядя на бледное лицо пожилой дамы я и сам перепугался, как бы чего не случилось. Ладно хоть мы в больнице, до врачей недалеко. Но всё равно, хорошего мало. Да и Митричу обещал проследить, чтобы чего дурного не вышло, а сам вон… довожу до белого каления.
— Мария Фёдоровна, — решительно начал я, чуть повысив голос, потом опомнился, понизил тон и продолжил. — С вашими родными всё в полном порядке. Завтра Василий Дмитриевич вместе с внуком за вами приедут. То есть… мы с вами сами поедем домой, и вы убедитесь, что все живы и здоровы.
Кто его знает, сумеют наши добраться утром в больницу? У Митрича работа, да и у Серёжи тоже.
— Митричем зови, так привычнее, — махнула рукой Беспалова.
— Что? — не понял я
— Митричем говорю, зови… сынок… — устало улыбнулась женщина. — Его все так зовут почитай… да уж много лет и зовут, не упомню… А то Василь Дмитрич да Василь Дмитрич… — с теплотой в голосе передразнила меня названная матушка.
— Неудобно… взрослый человек…а я его Митрич… — смущённо объяснил.
— Прям неудобно, — отмахнулась Беспалова. — Вот что… сынок… — Мария Фёдоровна с лёгким недоверием всмотрелась в моё лицо. — Не врёшь мне? Ох… что это я… — испуганно охнула собеседница.
Я даже растерялся, быстренько оглянулся, думая, что за моей спиной Беспалова кого-то увидела. Но в палате никого, кроме пациентов, не наблюдалось. После первичного осмотра и нашей беседы с Галиной Львовной больше никто не заходил.
— Егор… как вас по батюшке? Запамятовала… — смущённо заговорила Мария Фёдоровна.
Теперь смутился я. Оно понятно, статус у меня учительский, но больница не то место, да и ситуация не так чтобы мне выкать.
— Давайте договоримся: в школе и по всем школьным делам буду Егором Александровичем, а здесь и сейчас… просто Егор.
— Что вы! Что вы! — замахала руками Беспалова. — Как можно к учителю…
— Можно и нужно, — твёрдо заявил я, уже понимая, уговоры бесполезны. А ведь всего минуту назад Беспалова называла меня «сынок».
— Егорушка… — и всё-таки Беспалова умудрилась удивить. — Ты вот чего… С моими точно всё в порядке? Ты не бойся, я крепкая, выдюжу… Лучше правда, чем неведомо про что думать… — настойчиво заговорила неугомонная женщина.
— Мария Фёдоровна, честное комсомольское, всё в порядке и с Митричем, и с внуком вашим. Хороший, между прочим, парнишка, — решительно перескочил я с темы. — Добрый малый, наверное, и помощник славный…
Сработало. Беспалова расцвела, заулыбалась, глаза заблестели.
— Хороший, Егор Александрович, — с любовью заговорила женщина. — Добрый — это есть… Говорю ему, говорю…, а всё без толку, — вздохнула бабушка Серёжи. — Через то и страдает иной раз… Всех готов защищать… А уж животных как любит… и-и-и-и… — покачала головой Мария Фёдоровна. — Его б воля, всех бы в дом притащил. А так найдёт, откормит и пристраивает в добрые руки. У нас-то на селе без кошки-собаки редко кто живёт. Оно и верно, без животинки какая жизнь? Никакой. Они жеж добрых людей за версту чуют, и злых тоже… Вот в войну у нас случай был…
Беспалова начало было рассказывать, но тут дверь распахнулась и в палату вошла Галина Львовна.
— Так, молодой человек, берите вашу маму и на выход, — строго велела медсестра.
— На выход? — удивился я, поднимаясь со стула.
— Маму под руки и в палату семнадцать, прямо по коридору и направо. Маруся в курсе. Место освободилось.
— Помер кто? — охнула Мария Фёдоровна.
— Типун вам… — возмутилась медсестра. — Выписали, — уверенно заявила Галина Львовна.
Я засомневался в её словах: выписка на ночь глядя? Но не стал допытываться. Если кто-то и помер на том месте, Беспаловой лучше не знать. Мало ли как отреагирует, разволнуется, запротивится. А в этой палате её точно не оставят. Она вроде как для экстренных пациентов, который обратились с острой болью или на скорой прибыли.
— Идёмте… мама… — запнулся я.
— Пойдём, сынок, — закивала Мария Фёдоровна, сглаживая мою запинку. — Спасибо вам, — уважительно поблагодарила нашу фею в белом халате.
— Да чего уж там… — отмахнулась Галина Львовна, но видно было, приятна ей благодарность.
«Сбегаю с утра, куплю коробку конфет, — решил я. Доброе слово и кошке приятно, а тут нам вон как помогли, на ночь оставили, на улицу не выгнали. Честно говоря, в больницах в своё советское время бывал редко, не знаю, как оно всё тут устроено. Но отчего-то думаю, могли бы и домой отправить, раз вроде как всё в относительном порядке оказалось и Беспалову не госпитализировали.
— Осторожно… мама… — я поддержал Марию Фёдоровну, которая слишком резко поднялась, оттого покачнулась, видимо, голова закружилась.
Странное чувство возникло где-то в районе сердца. Который раз за вечер произношу это слово. Никогда не использовал его в своей жизни по отношению к себе. Не привык. Губы как будто судорогой сводит, в глазах что-то свербит, а в груди отдаётся непонятным. Жаль, не повезло Егору с родителями… Зато с чужими людьми повезло.
Вон как Егорка по душе Митричу пришёлся. Да и соседка, Степанида Михайловна, тоже не прочь молодого учителя в сынки записать… Да только как-то незаметно, в одночасье, прикипел я душой к шебутному Василь Митричу. Теперь вот и жена его мне вроде как мамой стала…
Мама… Никогда не знал, каково это — просыпаться и засыпать с этим словом. Пацанов в армии гонял нещадно, заставляя письма матерям писать, не отлынивать. Как говорится, что имеем — не храним. Поздно плакать на могилках, когда родителей не стало. Мёртвым всё равно. Живым внимания не хватает.
Я встряхнулся, прогоняя несвойственные мне мысли.
— Помочь?.. мама…
Может, и глупо, но мне, здоровому во всех смыслах и временах лбу, было приятно называть «мамой» эту милую женщину с морщинистым лицом и натруженными руками.
Мария Фёдоровна глянула на меня отчего-то затуманенными глазами, спустила ноги на пол и замерла.
— Что… мама? — спросил я.
— Ноги…
И только тут мы оба сообразили, что идти-то моей названной матери не в чем. Забрали её из дома, в чём была. А была она в простом байковом халате и в вязаных носках. Обувь как предмет одежды отсутствовала. Ни тапок, ни туфель.

Читать всю книгу

Поделится в соц.сетях