Лихие. Депутат (ознакомительный фрагмент)

Глава 2
Пошлая и пыльная роскошь «Советской» не спешила меняться вместе с временами. Тут все осталось как при Союзе, лишь стайка откровенно одетых девчонок, из разряда «я была молода, и мне нужны были деньги», толкалась у барной стойки. Но и тех пока немного, у них рабочий день начинается существенно позже. А вот уважаемые люди, державшие это заведение, оказались на месте. Они обедали. Сидели здесь не только товарищи из солнечной Абхазии, но и Профессор, и Компас, которого занесло сюда каким-то неведомым ветром.
— О! Хлыст! — радостно оскалился он.- Только тебя вспоминали! Богатым будешь. Ах, да ты и так уже при бабках…
— А я икал, — буркнул я в ответ. — Разговор есть.
— Проблемы свои хочешь решить? — пристально посмотрел на меня Компас. — Недешево обойдется.
— Не проблемы, а вопрос, — поправил его я. — Один вопрос. Проблемы я решаю сам. А вот за решение вопроса готов серьезно заплатить.
— Соловей в клетке запел не по сезону? — остро глянул на меня Лакоба.
Я просто кивнул. Тут люди опытные, ситуацию на раз секут. С ними лишние слова не нужны, ведь на все сто сорок шесть процентов тут либо кто-то стучит, либо стоит прослушка, либо присутствует и то и другое. Потому-то и выражаются воры в таких случаях иносказательно, скорее давая понять что-то, чем говоря прямо. Можно сидеть за одним столом с ними, и если не знаешь специфического жаргона, не поймешь ни слова из происходящего. Так будет и сегодня. Я взял салфетку и завернул угол. Лакоба поморщился и отложил вилку, которой ковырял салат, Профессор посмотрел одобрительно, а Компас развеселился. Этот знак означает смертный приговор, и уважаемые люди после недолгого раздумья кивнули. Они согласны с такой карой.
— Казино, — сказал Компас, который взял салфетку из моих рук, бережно развернул и положил рядом.
— Не отдам, — помотал головой я. — Заберешь Лобню.
Воры переглянулись. В глазах появился калькулятор с подсчетом доходов.
— Мы согласны, — кивнул Лакоба. — Но ты сам человека введешь в дело и познакомишь со всеми. У него не должны появиться проблемы.
***
— Как дела, Сергей?
Жирик все-таки смог меня отловить. И случилось это на пленарном заседании Думы, куда я сбежал ради того, чтобы просто перевести дух. В кулуарах меня каждый второй местный прохиндей пытался остановить, чтобы впарить «порешаем, твой вопрос, Сергей Дмитриевич, всего за сто тысяч долларов». Разумеется, на уровне «министра МВД». Не меньше. Плюс телефон в приемной разрывался от звонков разных мутных личностей. Эх, Рыжик, Рыжик! Собственной рукой отправил тебя в Таиланд и теперь погибаю без верного секретаря.
— Дела у прокурора — у меня делишки.
— Не прибедняйся, Сергей! — Вольфович нахмурился. — Знаю, знаю про твою ситуацию. Надо же что-то делать!
Сейчас он будет меня потрошить. Профессионально — не чета этим всем думским «решалам». Я кинул быстрый взгляд на трибуну. Там депутат Травкин от Демократической партии России вещал что-то про рабское советское наследие в головах сограждан, которое нужно выкорчевывать огнем и железом.
— У кого-нибудь есть реплики к докладу господина Травкина?
Председатель Думы сегодня лично вел заседание. Я нажал на кнопку спикерфона.
— Господин Хлыстов? — Рыбкин явно удивился. Нечасто я радовал Думу своими выступлениями. Точнее, вообще никогда не радовал.
— В плане обмена мнениями, — сказал я.
Мне бы переключить Жирика на какую-то другую тему… И была, была одна верная красная тряпочка для этого быка.
— Пожалуйста. У вас по регламенту три минуты на реплику.
— Очень печально, что господин Травкин, пребывая в полемическом задоре, забыл о том, что «империя зла» — это я его сейчас цитирую — не развалилась, а ее развалили! И это несмотря на 77% голосов за ее сохранение на референдуме. Это во-первых. Во-вторых, мы все знаем, что Беловежское соглашение было неконституционным — без предварительного изменения Конституции СССР ни один орган РСФСР или республик не мог прекратить действие Договора об образовании Союза.
Зал заволновался. Даже раздался чей-то выкрик:
— Хлыстов, вы что же… за сохранение Союза?
— Нет. СССР был тяжело болен. Но, давайте признаем и укажем на это демократам и либералам: лекарство, которым они нас потчевали и продолжают потчевать, оказалось хуже болезни. Когда после охоты в Беловежской пуще и подписания соглашения Гайдар шутит «забили как кабанчика», мы все всё понимаем, правильно? Речь же не про белорусскую свинью. Или когда пьяный Ельцин после бани Кравчуку говорит про Крым и Севастополь: «Да забирай»! Это же ни в какие ворота не лезет! Пусть лучше Союз, чем такое!
Думу бомбануло. Выкрики пошли нон-стоп. Кто-то даже вскочил:
— Хлыстов, пересядьте к коммунистам!
Я посмотрел на Жирика — тот сидел красный как рак. Вольфович постоянно цеплялся с коммунистами, которые набирали голоса и, похоже, имели все шансы забрать следующую Думу. А тут такая подстава…
— Перестань меня стравливать с Ельциным! — почти зашипел на меня «сын юриста». — Ты что творишь? Белены объелся?
— У вас все, господин Хлыстов?
Рыбкин почему-то не торопился меня отключать. Он явно наслаждался происходящим.
— Не все! — сумел порадовать его я. — Нынешний парад суверенитетов, с планами по созданию сибирских и уральских независимых республик — это все итог той политики, которую проводили и, главное, продолжают проводить младореформаторы. Все эти Травкины, Чубайсы и прочие Гайдары. Господа! У нас всерьез обсуждается операция по штурму Казани! Армией России. Там тоже «забьем кабанчика»? Куда мы катимся?
***
На следующий день почти все газеты вышли с заголовками «Забить кабанчика», «Куда мы катимся?». Широко цитировалось мое выступление в Думе, и шум поднялся изрядный. Зато этот вброс, который стоил мне испорченных отношений с Жириновским, оказался отличным пиаром. Про Штыря, банду Хлыста и прочее никто больше не вспоминал — они больше никому не были интересны. Я набросил дерьма на вентилятор общественного мнения, и дальше он крутился сам, разбрызгивая известную субстанцию во все стороны. Теперь писать про меня в плохом свете невыгодно никому. Это будет похоже на сведение счетов с настоящим патриотом. Дешево и гнило. Демократы всех мастей смотрели на меня волком, зато коммунисты поперли косяком, чтобы пожать руку и выразить полную поддержку. Даже предложили вступить в их фракцию. Лично Зюганов обхаживал меня, но я отказался.
Как-то даже стало известно, что это именно я инициатор закона об амнистии «октябристам». Наверное, слила Лариса. Черта помянешь, вот и он. Точнее, она.
— Ну, ты и дал вчера жару! — Хакамун забежала в мой кабинет без спроса, растрепанная, с газетой в руке.
Я привычно потянулся к «глобусу». Эх, так сопьюсь…
— Меня вчера не было, — горячо затараторила Лариса, — а тут пишут, что ты приложил демократов! Это правда? Жириновский решил пойти путем Руцкого и Хасбулатова? Ходят слухи, что вы хотите объявить Ельцину импичмент?
— Что?! Бред!
— А про кабанчика откуда узнал? — прищурилась она. — Эти слова всего несколько человек слышали. Сам понимаешь, такие люди не слишком болтливы. Егор Тимурович рвет и мечет. Его и без того население ненавидит, а тут ты ему такую свинью, точнее — ха-ха-ха — кабанчика, подложил!
— В кулуарах наслушался разного всякого, — вяло отбился я. — Там такое несут иногда, просто уши вянут.
— Ельцин подписал бумаги по амнистии, — торжествующе сказала Лариса. — Еще утром. Анпилова уже выпустили.
Да… Виктор Иванович еще даст прикурить всей этой кремляди. К которой — я внутренне хохотнул — теперь тоже принадлежу. Небось, еще в 96-м попросят скинуться на «Голосуй или проиграешь». Впрочем, до 96-го надо еще дожить.
Пока я размышлял, Хакамун заперла дверь, задернула зачем-то шторы, а потом расстегнула молнию на юбке. Та начала медленно спадать по шелку чулок.
— Ты чего, Ларис?! — недоуменно уставился я на нее.
— Никогда не пробовала в Думе!
— Совсем обалдела? — изумился я.
— Совсем! — впилась она в меня жадным поцелуем. — Ты опасный человек, Хлыстов. Это так заводит.
— Я ничего не делал, — привычно попытался было оправдаться. — Это подстава. Конкуренты через мусоров счеты сводят.
— Да плевать мне на твои бандитские дела, — удивленно посмотрела на меня она. — Это же просто детский сад. Ты хоть понимаешь, каких людей унизил вчера? Думаешь, они тебе это простят? Иди ко мне, псих ненормальный!
***
Пахом лежал на шконке, уставившись в окрашенную масляной краской стену неподвижным взглядом. По всему выходит, что стукач он. Конченый по жизни. Он стал тем, кого искренне презирал и душил. И вон как теперь повернулось… Даже если он по серьезной статье на зону заедет, может малява догнать и там. Все узнают, что он правильных пацанов в ломбард сдал. А… плевать! Там половина таких. Среди блатных Зои Космодемьянские не встречаются. Это только в песнях поют, что «я взял вину на себя». Шляпа это все, фуфло для пионеров. Блатные на допросах мигом сдают корешей, с которыми еще вчера обнимались. И все для того, чтобы лишних пару лет скостили. А если вышак светит, то и мать родную оговорят. Потому как пропадает такая штука, как совесть, когда тебе пуля в затылок светит.
Он свой срок по разбойной статье отмотает, и это куда лучше при любом раскладе, чем по сто семнадцатой пятнашку тянуть. Даже десять, если судья добрый попадется. За десять лет под шконкой самый сильный сломается. Он видел таких. А пацаны? Ну что, пацаны! Бывает. Они сами кривую дорогу выбрали, их туда не тащил никто. Жаль, конечно, но лучше они, чем он. Правило «умри ты сегодня, а я завтра» никто не отменял. И Пахом повернулся на другой бок, потому что этот уже отлежал. У него теперь весь день разбит на куски между приемами пищи и сном. Его больше никуда не зовут, у него больше ничего не спрашивают. Он все, что знал, уже написал. Столько написал, что ему устали бумагу подносить. Вот как-то так…
Лязгнула кормушка, и Пахом привычно встал, чтобы забрать жидкий супчик и кашу. Есть не хотелось совершенно, но делать хоть что-то надо. А хавка добавляет разнообразия бесконечному одиночеству, в котором он пребывал. Время стало бессмысленным, тягучим и липким, словно кисель. Он потерялся в нем, отмеряя часы по тарелкам с баландой. Странно, он ведь сидит всего ничего, а уже начинает с ума сходить и загоняться. А как люди годами в одиночке чалятся? Это же на третий месяц фляга так засвистит, что впору в дурку поехать.
Что там сегодня? Суп с картошкой и пшенная каша. Ну надо же, разнообразие какое! Хотя… Сегодня суп остренький, с кусочком мяса. Перца положили и чеснока. И даже листик лаврушки плавает. Старого повара выгнали, что ли? Или это ему такой подгон от администрации? За усердную работу дятлом. Пахом невесело усмехнулся, но суп доел с аппетитом. Он был почти хорош, только привкус имел какой-то странный. Лаврушка горчила, наверное. Ее в самом конце класть надо, иначе любой вкус перебьет. Так мамка говорила.
— Голова что-то кружится, — пробормотал Пахом и едва успел упасть на койку, где и отрубился.
Минут через пять в камеру вошел крепкий седой мужик с оловянными глазами, за которым закрылась железная дверь. Он похлопал Пахома по щеке, а потом, видя, что тот не реагирует, удовлетворенно пробурчал что-то себе под нос. Он вытащил простыню, перекатив расслабленно лежащее тело, а потом огляделся по сторонам. Решетка на окнах частая, не подходит. А вот второй этаж койки, который пустовал, будет в самый раз. Мужик скрутил простыню в жгут, перевернул Пахома лицом вниз и накинул получившуюся петлю на шею.
Штырь был силен даже сейчас, в одурманенном состоянии, и убийца изрядно умаялся, пока держал извивающееся тело. Но вскоре ноги парня дергаться перестали, и он затих, уставившись в пустоту стеклянным взглядом. А его убийца встал, набросил простыню на верхнюю грядушку и завязал на узел. Теперь он положит тело в петлю и закрутит его что есть мочи. Удавиться на простыне — дело непростое, оно вдумчивого подхода требует. Но этот пациент так хотел умереть, что у него все получилось.
***
Майор Симаков Дмитрий Сергеевич шел домой. Устал он как собака, работы по горло навалилось. Сегодня денек у эксперта получился презабавный: в Бутырке подследственный удавился, став на ментовском сленге «парашютистом». Да хитро как сделал все, с закруткой! Майор такой способ всего пару раз встречал, хотя служит уже двадцать лет без трех месяцев. Только вот не самоубийство это, о чем он в камере, где бесконечным хороводом вились опера и начальство СИЗО, взял и заявил. Не характерна для повешения такая странгуляционная борозда на шее. Она под прямым углом идет, а должна быть косой. Прямая чаще при удушении бывает. Впрочем, это не сто процентов, потому как удавленник закрутился, а не повесился, как все нормальные люди, и это может сбить с толку. Впрочем, он поковырялся еще несколько часов и в своем мнении убедился полностью. Подозрение на убийство это, о чем он начальнику оперчасти по телефону и сказал. А с другой стороны, как такого бугая задушили, а следов борьбы нет? Странно! Может, подсыпали чего? Да хоть бы и клофелин. Его гипертоникам в аптеке по рецепту продают. У каждой второй проститутки он в загашнике есть. Сколько мужиков потравили эти дуры, не рассчитав дозы, и не передать. Он пробу материала на анализ взял, покрутит его. Эксперт — птица важная, с высокой степенью самостоятельности. У него даже по закону месяц на заключение есть. Это у следаков сроки горят, а у него ничего не горит. Сколько раз бывало, когда раскрытое дело продлять нужно из-за того, что экспертиза не готова. Ее порой до полугода ждать приходится, ибо эксперт завален работой по уши. Потому-то и идут следаки с магарычами и просьбами, чтобы поскорее заветный листик получить и подшить к готовому делу.
Симаков шел насвистывая. Из-за таких моментов, щекочущих нервы и интеллект, он и любил свою работу. У него старая, еще советская школа. Их учили на совесть. Он еще при Щелокове начинал, и тогда служба в милиции была куда как престижная. Зарплаты высокие, квартиры давали. Это потом министра МВД Андропов сожрал. И все, милиция в третий сорт превратилась. Э-эх! — горестно вздохнул майор. — Скорее бы на пенсию. Платят копейки, да еще и с задержкой. В холодильнике мышь повесилась. Слава богу, жена понимает его. Она у него золото. Двадцать лет душа в душу прожили, двух детей родили.
Он позвонил в дверь, лень стало ключи искать.
— Что с тобой? — удивился он, видя, что любимая жена стоит ни жива ни мертва. — Галя, ты заболела?
Его супруга растеряла девчоночью стройность, но все еще привлекала мужское внимание пышными формами. Дурацкая химическая завивка никогда ему не нравилась, но разве женщину переспоришь? Это же модно. Да и макияжем Галя любила злоупотреблять, и сейчас он был размазан по ее заплаканному лицу. Она даже не подумала пойти умыться, и под глазами застыли потеки туши.
— Дима! — заревела она, уткнувшись ему в плечо. — Мне страшно. Они приходили! Они прямо сюда пришли!!!
— Да кто «они»? — майор сел на табурет в кухне, с недоумением и ужасом разглядывая пачку долларов на столе.
— Я не знаю! — истерически взвизгнула Галя. — Бандиты какие-то. Меня один прямо у двери встретил. Огромный, ростом больше двух метров! Глаза как пуговицы! Мертвые у него глаза, Дима. А рожа какая! Я так испугалась, что даже крикнуть не смогла. А он пистолет к моему лбу приставил и сказал, что если я хоть звук издам, он мне мозги вышибет.
— Что он хотел? — спросил майор, едва вытолкнув слова из пересохшего горла. — И что это за деньги?
— Он сказал, что это тебе, — всхлипнула Галя. — За внимательность. Он хочет, чтобы ты не делал глупостей, Дима, — горько сказала любимая жена. — Сказал, что тот человек повесился, и чтобы ты правильное заключение выдал. Иначе…
— Иначе что? — прошептал майор. Такого в его жизни никогда не бывало, да и быть не могло. Немыслимо это…
— Иначе он опять придет, — в голос зарыдала она. — Только больше ничего говорить не будет. Они все знают, Дима! Даже где наши дети учатся! Они нас на дне моря найдут. Он так сказал!
— Он называл их имена? — Симаков встал, взял жену за плечи, легонько встряхнул и посмотрел в ее заплаканные глаза. — Он назвал номер школы? Или еще хоть что-то? Может, он просто соврал!
— Я не хочу это проверять! — завизжала Галя и замолотила кулаками по его груди. — Не хочу! Тебя не было здесь! Ты его не видел! Он нас убьет! Убьет! Сделай, как он хочет! Ну что тебе стоит?!

Читать всю книгу

Поделится в соц.сетях