Мастер
Аннотация
Статус и золото — лишь приятные декорации. Но когда слова сказаны и враги достают стволы, время светских реверансов проходит.
Наступает время ремесла и платы по счетам. Они думали, что загнали меня в угол? Забыли, с кем связались.
Время слов кончилось. За дело берется Мастер.
Автор: Дмитрий Шимохин
Цикл: Пришлый
Предыдущие книги этой серии:
Барин
Игрок
Ферзь
Делец
Наступает время ремесла и платы по счетам. Они думали, что загнали меня в угол? Забыли, с кем связались.
Время слов кончилось. За дело берется Мастер.
Автор: Дмитрий Шимохин
Цикл: Пришлый
Предыдущие книги этой серии:
Барин
Игрок
Ферзь
Делец
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Литейный проплывал мимо — чистый и светлый: газовые фонари цепочкой, витрины в инее, у подъездов дворники с лопатами. Снег на мостовой белый, укатанный до блеска.
Свернули на Садовую — и город начал меняться. Лавки уже закрывались, торговки увязывали узлы, и толпа шла густая, серая, в платках и тулупах.
Дальше по Садовой дома пошли ниже и облупленнее, а из дверей трактиров вываливались мастеровые — красные и распаренные.
Обводный встретил ветром. Слева и справа потянулись заборы и штабеля дров, темные горбы складов.
Снег под полозьями сменился: чем ближе к заставе, тем серее, а там и вовсе пошел черный, в саже, и полозья зашуршали по-другому.
Впереди из мглы выступила застава. Полосатый столб, будка и при ней фонарь на кронштейне — и от фонаря по снегу лежало круглое желтое пятно.
— Тпру. — Возница натянул вожжи сам, не дожидаясь команды.
Я подобрался и глянул из-под низко надвинутой шапки.
У будки топтался один-единственный солдатик. Немолодой, в шинели и воротник поднят до самых глаз. Он и не глядел на дорогу — грел руки над жаровней, притулившейся у стены.
Мимо него в город тянулись сани — ломовик с рогожными кулями, а он даже головы не повернул.
«Так. Ночью тут не застава, а видимость одна».
Обратно, из города, прокатили порожние розвальни, а солдат махнул рукой — не то поприветствовал, не то отогнал.
Мы миновали столб, солдат проводил нас глазами — коротко, без интереса — и снова уткнулся в жаровню.
За заставой дорога сузилась.
Пошли глухие заборы, штабеля леса под снегом, темные корпуса с потушенными окнами.
«Вот она, Тентелевка», — мелькнуло в голове, и я вспомнил, как мы тащили по льду волокуши с шубами.
Проулок вильнул раз, другой — и ванька заозирался.
— Барин, а барин. — Он обернулся, и в голосе прорезалась опаска. — Куда ж дальше-то? Тут и днем-то не всякий сунется.
— На повороте встанешь, — сказал я. — Вон там! Дальше сам дойду.
— Дык... — начал извозчик.
— Встанешь и подождешь. — В моем голове прорезался метал.
Ванька засопел, но спорить не стал.
Проулок вывел к развилке: влево уходила дорога поприличнее, к жилым домам и заводским баракам, а вправо — узкая, к пустырю и заброшенной мыловарне. Ванька придержал коня у самого угла, где темнел глухой торец кирпичного склада.
Я слез, размял ноги и вынул луковицу, глянув на часы.
«Грек в семь выезжает, пока доберётся час у меня есть», — констатировал я, убирая часы, и достал деньги.
— Держи. — Я вложил вознице в ладонь рубль. — Стой тут, не гаси фонарь и не свисти, кого бы не увидел. Я скоро.
Возница поглядел на рубль, потом на меня, потом на черный проулок за моей спиной. По лицу его было видно: он бы предпочел двугривенный и уехать.
— А ежели...
— Никаких ежели. Стой и жди, я скоро.
Он спрятал рубль, надвинул шапку и двинулся вперед.
Проулок был узкий — двоим не разъехаться. Слева тянулась глухая кирпичная стена без единого окна, справа — забор, за которым горбились под снегом какие-то бочки и ржавое железо.
Шел не спеша и прислушивался. Тихо было, только где-то далеко, за заводскими корпусами, ухала паровая машина.
Проулок вильнул в последний раз — и открылся пустырь. Я встал в тени и дальше не пошел.
Слева чернел дом — длинный и приземистый. В одном окне горел свет — тусклый, желтый, за грязным стеклом.
«Видимо, там кто-то есть».
Перед домом раскинулся глухой двор за черным покосившимся забором. Ворота на одной петле, вторая створка ушла в снег. А между проулком и воротами, справа, если стоять к ним лицом, высилась гора. Штабеля кирпича и строительный мусор под снегом, сросшиеся в один холм.
«Отход в две стороны — проулком или на лед, но там спуск неудобный, мы в другом месте поднимались».
Я обошел пустырь краем, вдоль заброшенной мыловарни. От горы до крыльца шагов сорок.
«С сорока шагов — тут и промахнуться грех».
Вот тут и вопрос, а где брать — на дороге или во дворе?
На дороге он открыт. Идет по одной линии, спрятаться негде, один выстрел издали — и все.
«Нет. Во дворе лучше, сподручней».
Первый выстрел — ему, а дальше самое красивое.
Грохнет — и в доме подхватятся, быки орать начнут, суета в общем. Из дома тут же полезут наружу все, кто есть. Столпятся во дворе над телом.
«И вот тут второй ход. Кинжальным огнем по толпе в упор, покуда не рассыпались. Жаль только, пулеметов нет».
На мусоре мы с Упырем с нарезными. Упырь бьет так, что мне впору завидовать.
Народ за забором в снег ляжет: и близко, и не видно. Кот, Спица с одной стороны с револьверами, а Сивый и Рябой — с другой. Рябому винчестер дать, с ним он совладает, да револьвер еще. Васян при коне у бараков, откуда до поворота две минуты шагом, и Грек не увидит.
Я взобрался наверх и осмотрелся еще раз.
«Ложится прям отлично».
Поймал себя на том, что уже радуюсь, и тут же осадил.
«Гладко на бумаге, да забыли про овраги. Теперь наоборот: что пойдет не так?»
Грек может до самого двора проехать и сразу шмыгнуть в дом. Тогда в санях и надо будет снимать.
Второе. Быков может оказаться много, высыплют из дома пара десятков да при огнестреле и начнут палить по сторонам. Парней постреляют, такого кина нам не надо. Надо будет сигнал на отход.
Третье, самое поганое. Выстрелом можно промахнуться, да и звук громкий, да и порох дымный, в темноте будет ничего не разглядеть.
«Сбежится народ на выстрелы или нет?»
Округа глухая. Фабрики к ночи пустеют, сторожа по будкам. Кто услышит — первым делом подумает «не мое дело».
«Шансы хорошие. Но не стопроцентные».
Если народ не сбежится — можно не спешить и зайти в дом. Грек — барыга крупный: товар и тайник наверняка имеются.
«С паршивой овцы хоть шерсти клок».
Соблазн был, и большой.
«Зайти — только если кругом тихо. Загудело — уходим и без оглядки. Жадность в Москве меня едва не сгубила. Дважды на те же грабли наступать — дураком помереть».
Я спустился с мусорного холма и отряхнул полы. Постоял еще раз, запоминая картинку: гора — тут, ворота — вот, проулок — вон, окно — там, свет — оттуда.
Я вынул луковицу, поднес к самому носу. Без четверти семь.
«Пора. Встречаться с Греком на повороте не в моих планах».
В последний раз огляделся и пошел назад. Ванька дремал на облучке, надвинув шапку, и конь под попоной переступал с ноги на ногу.
— Поехали в город, — уселся я в сани.
Возница встрепенулся, подобрал вожжи.
— Куда, барин? — оглянулся он на меня.
— К заставе. Дальше скажу.
— Н-но, родимая. — Извозчик хлестнул вожжами лошадь, и она потрусила.
По дороге от города, к нам, шли чьи-то сани. Неспешно, ходкой рысью.
«Он. Минута в минуту. Точен, грек».
Мы разминулись, не доезжая до заставы. Я глядел прямо перед собой и в чужие сани не смотрел.
За заставой все тот же солдат грел руки над жаровней и на нас даже не взглянул. Я откинулся на спинку сиденья и всю дорогу до города глядел на проплывающие мимо редкие огни, складывая в голове завтрашний день.
У Обводного отпустил ваньку, дальше поймал другого — незачем одному вознице знать и Тентелевку, и приют. Второй довез до угла, и к воротам я подошел пешком.
В приют поспел аккурат к вечерне — колокол ударил, когда я отряхивал снег в коридоре.
Иона служил ровно. Я встал на свое место, крестился, где положено. После службы батюшка меня взглядом не задержал — и на том спасибо.
А в трапезной вновь читал жития святых, и ужинать пришлось поздно и в потемках. Даша уже прибралась, но, увидев меня, молча полезла в загнетку.
— Явился, — сказала она, гремя чугунком. — Все давно поели и где тебя носит?
— Дела, Даш, — тяжко вздохнул я, усаживаясь за стол.
— Дела. — Она поставила передо мной миску. — У тебя все дела. Ешь давай, горе мое.
Щи были горячие, я поел и, поблагодарив, пошел наверх.
На чердаке было тепло. Печка гудела, на веревке сохли портки, и стая сидела кружком у огня. Кот со Спицей играли в шахматы.
Я стянул сапоги, вытянул ноги к печке.
— Васян.
Рыжий поднял голову.
— Ты по извозу кумекаешь. Скажи-ка, коня с повозкой хорошей барской в наем взять можно? Без возницы, чтоб самому править.
Васян наморщил лоб. Думал он основательно, как и делал все остальное.
— Можно, — сказал он наконец. — Только это не ваньку кликнуть.
— А как?
— Заведения есть. У Мойки, слыхал, конюшни прокатные, на Екатерининском. — Он помолчал. — Видал я, повозки стоят в наем, и сани, и возки тоже.
— И всякому дают? — не поверил я.
— В том и беда. — Васян засопел. — Дорого, цену-то и не знаю, да залог сверху. За повозку, за упряжь.
— И все? — внимательно посмотрел я на него.
— Не все. — Он загнул толстый палец. — Поручителя требуют, чтоб уважаемый человек за тебя словом стал.
Загнул второй.
— А коли нет, бумагу — и дороже выйдет. Пачпорт аль вид. Без бумаги — от ворот поворот, хоть золотом осыпь.
— Стало быть, залог, поручитель или бумаги, — повторил я.
— Ну да. — Васян развел ручищами. — Конь дорогой. Загонишь — с кого спрос? С хозяина, вот и стерегутся.
Я поглядел на огонь и покатал это в голове.
— Понял, — сказал я. — Спасибо.
Васян кивнул, довольный, что пригодился.
Я оглядел стаю.
— Кот, Спица, Упырь. Васян, Сивый, сюда, ближе.
Пятеро подобрались и придвинулись к печке. Я поглядел на Шмыгу, который тоже было с горящими глазами приподнялся, и подумал, что не стоит его брать на такое дело.
— Шмыга. Ты завтра при Бяшке.
Он сел обратно, надулся было, но смолчал, остальные ждали.
— Слушайте. Завтра день будет длинный, дел невпроворот, всем и каждому.
Я помолчал, оглядел их одного за другим, огонь плясал по лицам.
— А вечером, — сказал я, — идем брать Грека. Засиделся он что-то на этом свете.
На чердаке стало тихо, только печка гудела.
Поделится в соц.сетях
