Другая жизнь Ромы Гончарова 3
Аннотация
Пятьсот десять баллов на Подтверждении, государева стипендия, первый из тысячи — с этим меня взял бы любой вуз страны. Но выбрал я Москву.
Первый курс, общежитие в высотке и сосед по комнате — князь. Вроде бы все прекрасно, вот только поступить, как выяснилось, было самым простым. Столица встретила щедро и гостеприимно: старые Дома принялись звать на приемы, суля покровительство и открывая двери, в которые парню из Светлогорска не положено даже стучать. Вот только даром в этих гостиных не дают ничего, просто цену называют не сразу.
Опыт инженера при мне, система — тоже. Но здесь экзамены не только во время сессии, а самые заманчивые предложения делают люди, которым не принято отказывать.
Автор: Поток Нейтрино
Цикл: Другая жизнь Ромы Гончарова
Предыдущие книги этой серии:
Другая жизнь Ромы Гончарова 2
Другая жизнь Ромы Гончарова
Первый курс, общежитие в высотке и сосед по комнате — князь. Вроде бы все прекрасно, вот только поступить, как выяснилось, было самым простым. Столица встретила щедро и гостеприимно: старые Дома принялись звать на приемы, суля покровительство и открывая двери, в которые парню из Светлогорска не положено даже стучать. Вот только даром в этих гостиных не дают ничего, просто цену называют не сразу.
Опыт инженера при мне, система — тоже. Но здесь экзамены не только во время сессии, а самые заманчивые предложения делают люди, которым не принято отказывать.
Автор: Поток Нейтрино
Цикл: Другая жизнь Ромы Гончарова
Предыдущие книги этой серии:
Другая жизнь Ромы Гончарова 2
Другая жизнь Ромы Гончарова
Ознакомительный фрагмент
Глава 1. Ключи
Таську я опустил на перрон, только далеко она не ушла, вместо этого вцепилась мне в рукав. Видимо, держала на случай, если соберусь уехать обратно вместе с поездом, на котором вернулся в Светлогорск с подтверждения в Новосибирске.
— Ромка! — Мать обняла меня, потом отстранилась, вытянув руки, и оглядела мокрыми глазами. — Первый в стране! Мы же от телевизора не отходили всю церемонию, я реветь начала раньше, чем тебя объявили. Как же я тобой горжусь, сынок!
— Ну что ты, мам, — сказал я, взяв ее за руку. — Это вы меня всей семьей толкали, так что, считай, победа общая.
— Общая, как же… — засмеялась сквозь слезы мать и махнула рукой. — Исхудал-то как! Ничего, дома борщ и котлеты, пирожки твои любимые с утра наготовила — откормим.
Отец улыбнулся и сжал мне плечо.
— Ну, вот ты и приехал. Молодец, сын. Гордимся. — Помолчав, он усмехнулся и добавил: — В порту мне, Ром, теперь проходу нет: Гончаров да Гончаров. Мужики руку жать в очередь выстраиваются.
Уйти нам не дали. Оркестр догремел марш, взяв паузу, и к нам наконец пробился тот самый немолодой грузный человек с лентой через плечо. Он обеими руками держал перед собой цветы, которым по дороге здорово досталось: гладиолусы торчали во все стороны сразу. Следом с трудом поспевал молодой помощник с папкой и вторым букетом наготове, за ним шли директор третьей школы Семен Аркадьевич Полозков и сухощавый служащий управы в сером костюме, а сбоку уже пристраивалась решительная девушка с блокнотом — та самая, из «Светлогорского вестника».
— Роман Петрович! Дорогой ты наш человек! — воскликнул городской голова, после чего отдышался и вручил мне гладиолусы вместе с рукопожатием.
Семен Аркадьевич, незаметно образовавшийся у моего плеча и, очевидно, не имеющий иллюзий относительно политической сознательности вчерашних школьников, свистящим шепотом бросил на ухо:
— Деркач Анатолий Леонидович! — И тут же отвернулся, будто его тут и не было — просто мимо проходил, торопился починять примус. Признаться, я был директору благодарен. Потому что, в отличие от одноклассников, имя головы не забыл, а вообще не знал.
А тот в это самое время вдохновленно продолжал, пламенея блестящими щеками:
— От всего города, от всей управы — с возвращением и с победой, Роман Петрович! Заждались тебя, всем городом болели!
«Романом Петровичем» меня за эту неделю называли многие, но на родном перроне это звучало непривычнее всего. Городского голову я до сих пор видел только на плакате у входа в управу, и вживую он оказался ниже и шире. Я поблагодарил, а гладиолусы тут же передал матери: с гитарой за спиной для полного неудобства мне не хватало только этого растрепанного букета.
— «Светлогорский вестник»! Роман, два слова для города! — Девушка с блокнотом втиснулась между помощником и Полозковым. — Что чувствует первый ученик страны, вернувшись домой?
— Чувствует, что вернулся домой, и радуется, — ответил я, и она застрочила в блокноте, не поднимая головы. — А вот что запишите обязательно: я из Новосибирска не один вернулся. Кира Ясенева — семнадцатая в стране и государева стипендиатка. Семнадцатая из тысячи лучших, между прочим!
Все обернулись к вагону. Кира как раз спустилась на перрон, и ее мать в летнем платье уже принимала чемодан. Помощник зашуршал листами, голова заглянул в папку, приосанился и направился к Ясеневым.
— Кира… э… Сергеевна! — затянул Анатолий Леонидович с теми же восхищенными, но немного фальшивыми нотками. — Гордость города! — И развел руки еще на ходу. — Семнадцатое место из тысячи, государева стипендия! Управа поздравляет и гордится!
Сначала захлопали те, кто стоял у вагона, потом аплодисменты прокатились по всему перрону. Помощник, спохватившись, вручил Кире приготовленный букет — несли-то два, а в суматохе чуть не забыли, кому второй. Она цветы приняла, поблагодарила и, поравнявшись со мной, сказала вполголоса:
— Спасибо, Роман Петрович. Иди, тебя город ждет.
После чего вернулась к матери, а голова уже поднимал руку над толпой.
— Дорогие светлогорцы! Поезду пора ехать дальше, а перрон у нас не резиновый! — объявил он. — Приглашаю всех на привокзальную площадь! Управа приготовила для нашего героя небольшую церемонию. Прошу, прошу!
— Гончар! Гончар, мы тут! — работая локтями, пробился сквозь гвалт Витек.
— Ромыч, вещи давай сюда, мы понесем! — вынырнул следом Пашка со свернутым плакатом под мышкой. — Гитару только сам лучше, а то я ее того…
Пашка схватил мой чемодан, а Витек забрал у отца сумку.
— Там гостинцы со всей страны, не растрясите, — предупредил я, перехватив гитару поудобнее.
Толпа уже разворачивалась, стекая с перрона.
На привокзальной площади, между клумбой и трамвайной остановкой, стоял свежесколоченный помост с городским гербом на фанерном щите. У микрофона возился техник, провод от стойки тянулся к автобусу с усилителем.
Вот это размах! Управа-то, выходит, готовилась, а я сперва подумал, что они просто полотнище над вокзалом повесили.
Нас с семьей поставили у самого помоста. Поднявшись по ступенькам, голова постучал пальцем по микрофону и дождался, пока стихнут разговоры.
— Дорогие земляки! — начал он. — Этим летом наш город прогремел на всю страну! Роман Петрович Гончаров первым в истории набрал на Испытании пятьсот баллов из пятисот возможных! А на Подтверждении в Новосибирске показал невероятный результат в максимально возможные пятьсот десять и стал первым из тысячи лучших выпускников страны! Главная премия государя! Государева стипендия! И все это — наш с вами земляк, выпускник нашей третьей школы!
Полозков за моим плечом, просияв, в волнении одернул пиджак и поправил галстук. Голова заглянул в бумажку, которую держал перед ним помощник, и продолжил с новым воодушевлением:
— Спасибо школе! Спасибо учителям! И отдельное спасибо семье — Петру Ивановичу и Ольге Николаевне Гончаровым! Вырастили сына — всей стране на зависть, а нам на радость!
Мать смущенно прижала ладони к щекам, а отец стоял неподвижно, только желваки у него на лице проступили да уши слегка покраснели.
— А теперь — главное! — Голова дождался, пока стихнут хлопки. — Постановлением городской управы за выдающееся учебное достижение Роману Петровичу Гончарову присуждена городская премия — три тысячи рублей!
Помощник на вытянутых руках подал мне новенькую сберегательную книжку в твердой обложке. Я взял ее, не сразу сообразив, что надо еще и благодарить, а потом, пробубнив что-то невнятное, убрал во внутренний карман. Смутился, чего уж там. Совсем забыл про эту премию. В июне у школьных колонн шептались, что за рекорд управа обещает три тысячи — годовой доход нашей семьи, и то в лучшие времена. Потом Семен Аркадьевич отправил представление на городскую премию, а чем дело кончилось, я до сегодняшнего дня так и не знал.
— Три тыщи! Слыхала, нет? — ахнула женщина за моей спиной. — Это же целую «Ладу» купить можно, и еще на свадьбу останется!
— Не радуйся раньше времени, заберут парня в Москву, — отозвался мужской голос рядом. — Такие в нашем городе не засиживаются, помяни мое слово.
— И это еще не все, дорогие земляки! — Анатолий Леонидович сделал знак кому-то за помостом и взял у помощника новый лист. — А теперь — подарок от Совета попечителей Светлогорска! Портовое управление, судоремонтный завод, рыболовецкий союз и городской торговый банк постановили: первый ученик страны прославил наш город, и такому рекорду — особая честь!
Из-за угла вокзала, коротко посигналив, на площадь выкатила новая темно-синяя «Волга» с широкой белой лентой на капоте. Народ раздался в стороны, пропуская ее к помосту.
— А-а-а-а!!! — бешено заорал от помоста Витек. — «Волга»! Новенькая, прямо с завода! Гончар, дай хоть посидеть потом!
Аккуратный водитель в форменной кепке вышел, обогнул машину и распахнул переднюю дверцу, показывая салон. Пахнуло свежим заводским лаком. Анатолий Леонидович спустился с помоста, принял у водителя ключи и повернулся ко мне.
— Роман Петрович! От попечителей города — владей! — С этими словами он сунул мне два ключа на новеньком кольце и потряс руку, уже не отпуская, чтобы фотограф успел сделать снимок и запечатлеть этот аттракцион невиданной щедрости для потомков.
Сухощавый служащий управы наклонился к моему уху:
— Документы оформим завтра, Роман Петрович. Подойдете с родителями в управу, впишем владельца и выдадим бумаги.
Ключи холодили ладонь, и в голове все сложилось само собой, ведь у отца были права, а в порт он всю жизнь ездил на автобусе.
— Тогда впишите владельца сразу, — сказал я. — Гончаров Петр Иванович. Это моему отцу.
Толпа одобрительно загудела. Отец стоял у самого помоста, и я спустился к нему по скрипучим ступенькам.
— Погоди, Ром. Тебе же подарили… — Он не спешил подставлять ладонь. — Как это — на меня?
— Так, пап. Прав у меня нет, а осенью уеду. Кто на ней ездить будет — ты да мама. Значит, пусть по-честному и записана будет. — Я вложил ключи ему в руку. — Ну и мне так спокойнее.
— Да как же так, Ром… Это же… тебе же это… — прошептал отец, глядя на ключи в ладони. — Спасибо, сын.
Обниматься на глазах у всей площади он не стал бы никогда, таков уж характер, но тут не выдержал и крепко обнял.
— Петру Ивановичу — ура! — гаркнули из толпы, и народ подхватил.
Вернуться к семье мне не дали.
— И последнее, дорогие земляки! — Анатолий Леонидович уже разворачивал у микрофона новый лист, на этот раз с гербовой шапкой. — Постановлением городской управы за выдающиеся заслуги перед городом Роману Петровичу Гончарову присвоено звание почетного гражданина Светлогорска-на-Азове! С занесением в Книгу почетных граждан и портретом на городской Доске почета!
Захлопали со всех сторон, и меня вернули на помост. Честно говоря, я, со своими холодцовыми ногами задрался уже ходить туда-сюда.
Помощник поднялся следом с бархатной подушкой, на которой лежал большой, литой ключ с городским гербом на головке. Таким ключом не открыть ни одну настоящую дверь, но выглядел он внушительно. К ключу прилагались диплом с золотым тиснением, удостоверение в твердой синей корочке и номерной нагрудный знак.
— Ключ от города! — Анатолий Леонидович поднял мою руку с ключом над головой. — Отныне наш город открыт для тебя, Роман Петрович, в любой день и час!
Он перевернул лист и перешел на другой голос — казенный, каким читают только по бумаге:
— Званием предусмотрено: ежемесячное городское содержание тридцать рублей, пожизненно. Бесплатный проезд в трамвае и городских автобусах. Оплата городской доли коммунальных платежей по месту жительства. Внеочередное обслуживание в городских лечебных учреждениях. И право приема у городского головы без предварительной записи!
— Трамвай ему теперь бесплатно! — восхитилась за моей спиной та самая женщина, что пересчитывала премию на «Лады». — И тридцатка в месяц! Живут же люди!
— Заслужил — пусть живет, — осадил ее мужской голос. — Ты сначала сама попробуй, потом завидуй.
Ключ оттягивал руку. Куда его вставлять, мне не объяснили, но, судя по весу, им в свое время не столько городские ворота отпирали, сколько оборонялись. Почетный гражданин Гончаров, семнадцати лет, с правом бесплатного проезда в трамвае. В прошлой жизни я до такого не дослужился вовсе. Но тогда у меня и системы не было, и ценилось в обществе совсем другое.
А городской голова Анатолий Леонидович поманил меня обратно к микрофону — сказать ответное слово. Речей за эту неделю я наговорил больше, чем за обе жизни, вместе взятые, и запас торжественных слов у меня подходил к концу. Ну и ладно, скажу без торжественных.
— Спасибо, земляки, — начал я. — Спасибо третьей школе. Семен Аркадьевич, это и ваша победа, и учителей нашей замечательной школы. Спасибо моей семье — они это лето отстояли, как смену в порту, от звонка до звонка. Дома все на цыпочках ходили, чтобы не мешать мне готовиться.
— Даже телевизор без звука смотрели! — звонко встряла Таська, и все засмеялись.
— Да, — улыбнулся я, глянув на сестренку. — Первое место мне уже дали, а вот выучиться по-настоящему еще только предстоит, так что хвалить меня рано, ведь вся работа еще впереди. И где бы осенью ни оказался — я всегда буду помнить, что родом из Светлогорска.
Оркестр грянул туш, Полозков полез жать мне руку, Анатолий Леонидович сиял так, будто премию вручили ему самому. А снизу, от ступенек, меня уже дергала за рукав Таська: домой, Ромка, борщ стынет, сколько можно.
До дома на Космонавтов мы добирались долго, потому что по дороге со мной поздоровался, кажется, весь микрорайон. Отец на время вернул водителю ключи, и тот пригнал «Волгу» во двор, поставил под тополем, отдал связку и руководство по эксплуатации в плотном бумажном конверте, козырнул и ушел пешком в сторону остановки.
Вокруг машины тут же собрались пацаны со всего двора, и Таська успела сообщить им, что трогать можно только глазами. А если кто руками, тот пожалеет — никогда его Таська на этой машине не покатает!
— До утра здесь постоит, под окнами, — решил отец, обойдя машину кругом. — А завтра, как из управы вернемся, решим. Хоть бы и в дедов гараж. Его только расчистить надо будет, а то там хлама — с Гражданской войны копится.
Дома пахло недавно испеченными пирожками и борщом.
Помыв руки, все уселись за стол.
Таська по привычке забралась на свою табуретку с ногами, мать разлила по тарелкам суп, пока на плите разогревались утренние котлеты, а на клеенке в подсолнухах постепенно собралась целая выставка: золотой знак лауреата, свидетельство с подписью государя, знак стипендиата, синяя корочка почетного гражданина с ключом от города, серая книжка вузовских предложений, сберегательная книжка и ключи от «Волги» — отец так и не убрал их в карман, положил перед собой и время от времени поглядывал.
— Подпись-то настоящая? — спросила мать, повернув свидетельство к окну на свет. — Прямо его рука?
— Настоящая, мам. Государь мне это свидетельство из рук в руки отдал и руку пожал.
— Господи… — Мать положила свидетельство на самую середину стола и вытерла ладони о фартук, хотя они были чистые. — Кому рассказать — не поверят. Гончаровы — и государь…
— А ты, Ромка, все равно круче государя, — заявила Таська, стянув с моей тарелки котлету. — Государь просто сидит и вручает. А ты пятьсот десять очков набрал. Пусть сам попробует.
— Тася! — ахнула мать. — Ты такое хоть на улице не говори, горе мое!
— Я что, дура, что ли? Так я не на улице говорю, а на кухне, — отчеканила Таська и откусила от котлеты. — На улице я всем улыбаюсь: «Спасибо государю за брата и рассвет, если бы не его величество…»
Мать махнула на нее полотенцем, и Таська заткнулась, давясь смехом.
Отец в разговор не встревал, потому что с головой ушел в руководство к «Волге», шевеля губами на технических местах, и вид у него был как у Таськи с новой книжкой.
Дочитав про расход топлива, он поднял голову:
— Расход терпимый, Оль. Десять по трассе.
— Разберетесь. — Мать поставила перед ним тарелку. — Ешьте, а то стынет.
— А после церемонии тебя еще раз показывали, уже с бала, — сообщила Таська, пододвинув табуретку ближе. — Как ты с княжной танцевал. Мама как увидела, чуть в обморок не упала. Княжна вживую какая? По телевизору она строгая.
— Обыкновенная, Тась. Высокая, — сказал я. — Танцует хорошо. Меня почти не покалечила.
— А о чем с тобой говорила? — жадно спросила мать и даже половник отложила.
— Об учебе, мам. Советовала Москву. Кстати, решать правда пора всерьез: предложения действительны до двадцатого августа. Вместе все варианты рассмотрим.
Отец отодвинул руководство, взял серую книжку предложений и открыл на первой закладке.
— Рассказывай, Ром. Куда зовут и что ты сам про все это думаешь?
— Зовут много куда, пап, но всерьез выбираю из двух: Москва и Новосибирск. В Новосибирске больше практики — лаборатории с первого курса, полигон. В Москве сильнее школа и люди, от которых потом зависит, чем ты будешь заниматься. Знания дадут и там и там.
— Москва! — сразу сказала мать. — Про нее и люди говорят, и по телевизору повторяют: все главное по науке — там.
— А сам-то ты кем себя видишь, Ром? — поинтересовался отец, водя пальцем по строчкам. — Куда тебя тянет — к бумагам или к делу?
— К делу, пап, это точно. А вот к какому именно — это я и хочу решить не торопясь. И не один, а с вами.
— А я в расписании на вокзале посмотрела, пока тебя ждали, — вставила Таська. — До Новосибирска трое суток, до Москвы — сутки с небольшим. Я за Москву. Она ближе. Значит, будешь на целых четыре дня дольше оставаться на каникулах!
— Учтем, — серьезно кивнул я. — Время до двадцатого есть, торопиться не будем. А из премии я возьму только на дорогу и на первое время: общежитие в предложениях прописано у всех, так что много не понадобится. Остальное пусть лежит на книжке.
— И правильно, — сразу согласилась мать. — Пусть лежит. Мало ли что.
— Мало ли что — это ты хорошо сказала, мам. Понадобится — снимем. — Я подвинул сберкнижку на середину стола, к остальной выставке. — И сумма эта, кстати, семейная. Случись что — берите без меня и не спрашивайте.
— Не случится, — накрыл книжку ладонью отец. — Мы с мамой сейчас оба хорошо зарабатываем. Но пусть будет.
Ближе к одиннадцати, когда Таська в третий раз ушла чистить зубы и в третий раз вернулась с новым вопросом, я вспомнил о том, о чем весь этот праздничный день старался не думать. Долг-то перед системой никуда не делся — до 23:59 подтянуться сто раз.
Тело после пятисот приседаний, пятисот отжиманий и, в меньшей степени, десяти тысяч шагов отзывалось на каждое движение. Дебаф с каждым днем лишь нарастал.
Я тихо оделся в коридоре и спустился во двор.
Там было пусто и тихо, только у соседнего подъезда бубнил в темноте чей-то приемник да пахло нагретой за день пылью и тополем. За весь этот день я в первый раз остался один, без оркестра, камер, речей и рук, которые надо жать. Оказалось, я по такому соскучился сильнее, чем по борщу.
«Волга» стояла под тополем, и я поймал себя на том, что все еще не считаю ее нашей. Ничего, отец за неделю привыкнет.
Турник у гаражей остался тот же, что и в чужом мальчишеском детстве, доставшемся мне вместе с телом: труба, отполированная ладонями до блеска. Я подпрыгнул, повис и попробовал подтянуться.
Первые пять раз дались терпимо, вторые пошли уже со скрипом. Дальше делал по три и по два, с долгими передышками, а по всему телу отзывались и вагонные отжимания, и поручень тамбура, и все, что я делал руками последние трое суток. После сорок второго раза я просто висел, пока не отпустило.
Потом пошло по одному, со срывами. Шестидесятое подтягивание взял на упрямстве, восьмидесятое — на злости, и подбородок над трубой вытянул уже с рычанием.
До сотого доходил потом дольше, чем делал все предыдущие восемьдесят. Дошел.
На сто первом, взятом из принципа, спрыгнул, отряхнул ладони и постоял, пережидая звон в ушах.
Перед глазами развернулось окно.
Обязательное задание № 5 выполнено. Осталось: 9.
Фух…
Зато до восьми утра она меня не тронет, и это, кажется, самый человечный пункт во всем нашем договоре. Наконец-то можно будет завалиться в постель и отдыхать…
Стоило так подумать, по стене гаражей полоснул свет фар.
Во двор, мягко переваливаясь на колдобинах, вкатился длинный темный автомобиль незнакомой мне марки, встав рядом с нашей «Волгой» — и подарок попечителей рядом с ним разом стал как-то проще. Мотор работал так тихо, что громче шуршала листва тополя. За рулем сидел водитель в форме, а из машины вышли двое аккуратных мужчин в темных костюмах, слишком плотных для светлогорской жары.
— Роман Петрович Гончаров? — спросил тот, что постарше, остановившись в трех шагах.
— Допустим, — ответил я.
— Нас попросили доставить вас на встречу, — продолжил он.
— Интересное кино. А кто приглашает?
— Имя нам не велено называть, — ответил старший, не меняя тона. — Вам представятся лично.
Вместо дальнейших объяснений он достал из внутреннего кармана плотную карточку с золотым обрезом и подал мне. Наверху карточки темнел тисненый герб: щит, корона и что-то крылатое. Мне он не говорил ничего: в местных гербах я разбирался хуже, чем Таська в моих экзаменах. Но, по крайней мере, стало понятно, что эти люди не из органов и к государству отношения не имеют. Тогда кто?
Я повернул карточку к свету фонаря над подъездом. Под гербом шли три строки без подписи:
«Роману Петровичу Гончарову.
Просим уделить время для разговора о Вашем будущем. Экипаж доставит Вас на место и вернет домой».
Поделится в соц.сетях
