Маньчжурский гамбит. Книга седьмая
Аннотация
Умереть 58-летним олигархом в своем времени — обидно. Очнуться 20-летним белогвардейцем в промерзшем вагоне, который едет в Харбин — неожиданно.
В кармане ни гроша, тело едва шевелится после тифа, а за дверью теплушки — китайские патрули, мародеры и жестокий 1920 год.
Мой главный актив — преданный казак-пластун с «маузером», пацан – наследник богатого рода, и сотня голодных эмигрантов. Моя стратегия — наглость и опыт из прошлого.
Я не собираюсь спасать рухнувшую Империю. Я построю свою.
Автор: Павел Барчук
Цикл: Маньчжурский гамбит
Предыдущие книги этой серии:
Маньчжурский гамбит. Книга шестая
Маньчжурский гамбит. Книга пятая
Маньчжурский гамбит. Книга четвертая
Маньчжурский гамбит. Книга третья
Маньчжурский гамбит. Книга вторая
Маньчжурский гамбит
В кармане ни гроша, тело едва шевелится после тифа, а за дверью теплушки — китайские патрули, мародеры и жестокий 1920 год.
Мой главный актив — преданный казак-пластун с «маузером», пацан – наследник богатого рода, и сотня голодных эмигрантов. Моя стратегия — наглость и опыт из прошлого.
Я не собираюсь спасать рухнувшую Империю. Я построю свою.
Автор: Павел Барчук
Цикл: Маньчжурский гамбит
Предыдущие книги этой серии:
Маньчжурский гамбит. Книга шестая
Маньчжурский гамбит. Книга пятая
Маньчжурский гамбит. Книга четвертая
Маньчжурский гамбит. Книга третья
Маньчжурский гамбит. Книга вторая
Маньчжурский гамбит
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
После недолгих раздумий я решил — черт с ними с японцами. Прятаться больше смысла нет. Один черт Хондзё узнает о случившемся. А вернее, кто именно лишил его отряда казаков. Так даже лучше. Поэтому велел семеновцам собираться.
Перво-наперво надо было связать Красильникова и заткнуть ему рот. Эта настырная сволочь пришел в себя и упорно пытался высказаться, но слушать его не было ни малейшего желания. Тут даже казаки проявили больше рвения, чем я. Подозреваю, они уже мысленно парились в бане, ели вкусный борщ и спали в тёплых постелях.
Зубов, коего я, наконец, запомнил и для себя определил, притащил моток веревки от печки, швырнул его на нары. Красильников дёрнулся, попробовал встать. Ему не дали. Сразу четыре руки легли ему на плечи, придавили обратно.
— Ефим Данилыч, — высказался один из белогвардейцев в сторону урядника. — Чего с ним нянчиться? Вывести за барак да и порешить. За то, как он с нами поступил, разговору никакого быть не может.
Остальные казаки загудели одобрительно.
Никифоров пока молчал. Стоял, наматывая конец веревки на кулак, и смотрел на бывшее начальство сверху вниз. Лицо у него было спокойное, а вот кулак сжимался и разжимался сам собой.
Я понял — снова пора вмешаться. Иначе через минуту решение примут без меня, а мне такое не подходит.
Дело вовсе не в том, что жалко Красильникова. Вообще ни разу нет. Во-первых, выстрел услышат японцы. А во-вторых, даже если казаки грохнут есаула колюще-режущим, оставить после себя труп вместо отряда в полсотни душ — это, конечно, шутка знатная, но совершенно ненужная.
— Не марайте руки, господин урядник, — произнёс я негромко.
Никифоров обернулся, посмотрел мне в глаза, а потом невозмутимо поинтересовался:
— Это отчего же?
— Оттого, что с вашим есаулом разберутся теперь японцы. Он им больше не нужен. И более того — опасен для них. Слишком много знает. В частности, кто платил, за что и через кого. Думаю, жить господину Красильникову осталось меньше суток.
Семёновцы переглянулись, одобрительно загудели. Им пришлось по душе, как их новый работодатель разрулил ситуацию.
Я подошёл к есаулу, наклонился к нему.
— Матвей Кузьмич, а ведь всё могло сложиться иначе, — говорил тихо, мои слова предназначались только Красильникову. — Не будь вы таким упёртым кретином, у вас было бы и довольствие, и еда, и будущее. Стоило всего лишь в самый первый раз не нападать на лесопилку, а прийти ко мне и поговорить.
Красильников попытался подняться, но его тут же снова дёрнули назад.
— В сторожку ведите, — велел Никифоров Зубову и ещё двоим казакам. — Обездвижить, дверь притворить. Печку не гасите, пусть в тепле сидит.
Последнее он добавил без всякой издёвки. Просто сказал как есть.
Есаула подхватили под мышки и поволокли на улицу. Правда, предварительно все-таки связали руки и заткнули какой-то вонючей тряпкой рот. Чтобы не начал орать и звать на помощь. Красильников уже даже не упирался. Он прекрасно слышал мои доводы про японцев и хорошо понимал — я прав. Жить ему осталось очень мало. Правда, перед самым выходом ухитрился обернуться и посмотреть мне в глаза.
Взгляд его в этот момент был молящий и виноватый. Если бы не кляп, думаю, начал бы просить о милости. Вопрос в том, что милости нет и не будет. Я не стал убивать его своими руками и не дал казакам, но это вовсе не значит, что пожалел. Свои грохнут есаула быстро. А японцы... не знаю, не знаю...
Думаю, майор Хондзё отыграется на бывшем партнёре за все сорванные операции. Чисто выместит злость.
Урядник постоял ещё секунды три, глядя вслед Красильникову. Потом повернулся ко мне.
— Ваше сиятельство. А с деньгами как поступим?
— С деньгами? — Я глянул на пять тысяч, которые по-прежнему лежали на нарах. — Мы к этим добавим ещё немного.
Шагнул вперёд, вытащил из кармана мешочек с серебром, шлёпнул его сверху. Потом сунул руку внутрь ватника, дёрнул подкладку в том месте, где она была пришита некрепко, и достал свою заначку в иенах. Добавил к серебру.
— Эти деньги, Ефим Данилыч, теперь ваши. В довесок, как видите, идёт аванс от меня. Когда приедем на лесопилку, разделите по совести между своими людьми. Следующая оплата будет первого января.
Белогвардейцы отреагировали как положено. Принялись громко радоваться и восхвалять щедрую руку князя Арсеньева. Вот только мне это слушать точно не хотелось.
— Полноте, братцы. Я не нуждаюсь в дифирамбах. У нас с вами честный уговор, который завтра закрепим на бумаге. Лучше давайте собираться, а я пока поговорю с возчиками. Они там уже, наверное, замучались слишком медленно таскать свои мешки.
Высказался и вышел на улицу.
Светать ещё не начинало, но темнота уже была другая. Не глухая, а какая-то жидкая, с сизым отливом над забором. Мороз держал крепко, градусов под тридцать, и после барака дышалось так, будто в грудь плеснули холодной воды.
Возчики всё ещё возились у пропиточного сарая.
Свои восемь даянов Го отрабатывал добросовестно. Мешки его артель выгружала со скоростью беременной черепахи, останавливаясь через каждые пять шагов поправить ношу. Со стороны — обычная неторопливая работа замёрзших людей.
Го стоял у крайних саней с керосинкой в руке. Я прямиком двинул к нему.
— Мы заканчиваем и уезжаем, — сказал китаец сразу.
— Уезжайте, — согласился я. — И спасибо за помощь.
Он поднял лампу, посмотрел мне в лицо своим единственным рабочим глазом. Дольше, чем требуется.
— Сунь сегодня остался без заработка, — произнёс старший обоза. — Потому что русский князь преследует свои цели. Только дело в том, что князю кусок хлеба не нужен. У него и мясо найдётся. А Суню без этого куска не прожить.
Го фыркнул мне в лицо, как норовистая лошадь, развернулся и пошёл к своим. Его возмущение было мне вполне понятно, а потому необидно.
Я прикинул, сколько мешков осталось на санях. Работы ещё минут на пятнадцать от силы. Значит, надо торопиться. Из ворот мы должны выехать всем скопом. Если первыми территорию покинет обоз, японцы сразу поймут — что-то не то, раз вместо девяти возчиков осталось восемь.
Сделать они, конечно, уже ничего не сделают. Но кипиш выйдет знатный. У охраны оружие приличное. А мои казаки — с кинжалами да парой винтовок. Кстати... куда делось остальное? Помнится, на разъезде у них какие-никакие, а винтовки были. Да и гранаты тоже имелись, это мне ещё Зверев рассказывал.
Я вернулся в барак и первым делом задал этот вопрос Никифорову. Тот ответил, мол, есаул забрал старые винтовки, чтобы заменить их на новые. Всё обещал, что японцы привезут.
— Видать, продал, зараза, — резюмировал урядник.
В общем-то, думаю, вывод был верный, с той лишь разницей, что Красильников сам верил — новое оружие вот-вот придёт.
В бараке тем временем начался форменный бардак, который плавно грозил перейти и на улицу.
Полсотни человек, которым велено собираться, — это, я вам скажу, то еще зрелище. Казаки начали сгребать весь свой скарб. Тюфяки, набитые прелым сеном. Жестяные кружки. Ведро без дужки. Драный полушубок, у которого рукав держался на честном слове и суровой нитке. Один притащил печную дверцу. Зачем — понятия не имею, мне кажется, он и сам не понял.
— Стоять, — рявкнул я через пять минут этого бедлама.
Семёновцы замерли, кто где был. Уставились на меня непонимающими взглядами.
— Господа, послушайте внимательно, — продолжил уже спокойнее. — Рухлядь оставьте здесь. Всю. Личное оружие, у кого какое есть, одежда что на вас — всё. Больше ничего не надо тащить. По прибытию на лесопилку мой управляющий составит список необходимого, согласует его с вашим урядником и всё купит.
Один из казаков, мужик лет сорока, тряхнул в воздухе облезлым тулупом и с обидой произнёс:
— Так добро же, ваше сиятельство. Полушубок вон справный.
Я обвёл взглядом белогвардейцев. Честно говоря, внутри что-то неприятно ёкнуло. Не хреново жизнь их потрепала за эти месяцы, если они ведут себя как бабки, которые не в силах расстаться с хламом. Ну ничего. Отмоем, почистим, вернём былую честь.
— Не полушубок это, а, простите за откровенность, дерьмо полное, — категорично высказался я. — На лесопилке вы получите новый. И потом, братцы, вы не думайте, что у нас много времени в запасе. По-хорошему минут десять, и нам надо покинуть японскую территорию. Поэтому шустро подпоясались, по коням и вперёд.
Мои слова подействовали отрезвляюще. Печную дверцу поставили обратно к стене. Тюфяки полетели на нары. Мужик с полушубком постоял ещё пару секунд, тяжело вздохнул и бросил своё сокровище поверх общей кучи. С таким лицом, будто родственника хоронил.
Народ принялся быстро приводить себя в порядок.
Тот, что ходил в бабьем пуховом платке поверх шинели, платок снял. Свернул вчетверо, сунул под нары и больше на него не посмотрел. Другой старательно разглаживал под ремнём складки, которых там сроду не водилось. Остальные, те, что были раздеты, шустро натянули шинели, бекеши и ватники. У кого что нашлось.
Минут через пять мы всей гурьбой вывалили во двор. Никифоров отдал приказ, и семёновцы организованно рванули к лошадям.
Обоз к этому времени уже закончил с разгрузкой и собирался уже покидать шпальный двор. Никифоров с грустью покосился на мешки, сваленные под навесом. Ему было жаль оставлять всё это здесь. Потом поймал мой строгий взгляд и всё понял.
Японцы возле ворот тоже заметно оживились. Они во все глаза смотрели на то, как суетятся вокруг лошадей белогвардейцы. Унтер вместе с солдатами категорически не понимали две вещи: что происходит и как на это реагировать. Их к такому не готовили.
До сегодняшнего дня семёновцы сидели тихо, что им теперь за вожжа под хвост попала — поди разбери.
Русские вообще народ загадочный. Могут песни орать, могут морды друг другу бить, а могут вот так на рассвете всей толпой вывалиться на улицу. Мало ли что в голову взбрело. Формально ведь никто ничего не нарушил.
Я посоветовал Го не торопиться и ехать вслед за нами. Тот подумал немного, потом кивнул. Тут же появились кони, которых вывели из-под навеса. В темноте насчитал тридцать голов — ошибся. Их оказалось тридцать пять.
Кто и как поедет, семёновцы разобрались между собой очень быстро. Седоков распределили по весу, кому в одно лицо скакать, а кому придется взять с собой товарища. Двоих, которые выглядели откровенно больными, уложили в мои розвальни. Заняло это минуты три, не больше. Вот что значит опыт.
Я забрался на облучок.
Кобыла всхрапнула, повернула голову и посмотрела на меня с таким выражением морды, что мне даже стало неловко перед животным. Она явно намекала, что после мешков ждала отдыха, а не двух новых пассажиров.
— Ефим Данилыч, — позвал я урядника. — Винтовок сколько по итогу набралось? Японцы попробуют нас остановить.
— Четыре, ваше сиятельство. Караульные две да ещё две у ребят при себе были.
Ну хоть что-то. Впрочем, четыре ствола на полсотни человек — это, считай, безоружная толпа. Будем действовать нахрапом.
— Двигаемся, — велел уряднику. — Я первым. Вы за мной, обоз в хвосте.
Никифоров растерялся.
— Первым? Ваше сиятельство, оно бы вернее нам вперёд...
— Вернее, — согласился я. — Только мы сделаем иначе.
Урядник хмыкнул в усы, отошёл и передал распоряжение князя остальным.
Вся наша удалая компания тронулась к воротам.
Казаки шли красиво, колонной в два ряда, стремя в стремя.
Со стороны это, наверное, выглядело нелепо. Впереди еду я на своих розвальнях, за мной шествует отряд белогвардейцев. Замыкает — обоз артели.
Правда, у японцев такое построение смеха не вызвало. Даже наоборот. Теперь они заволновались ещё сильнее.
Унтер развернулся, гаркнул что-то в сторону караулки, оттуда высыпались еще четверо. Итого японцев получилось семеро. Они перекрыли проезд к воротам. Встали цепочкой поперёк, плечом к плечу, и вскинули винтовки. Створки, естественно, тоже были закрыты.
Я остановил кобылу шагах в десяти от этой живой изгороди.
Колонна за моей спиной тоже встала. Не рассыпалась, не сбилась в кучу — просто остановилась и замерла. Повисла тишина, в которой было очень хорошо слышно, как переступают лошади.
— Назад! — крикнул унтер. — Все назад! Приказа выходить за ворота не было!
Я слез с саней. Медленно, без резких движений, и пошёл к нему. Тулуп с чужого плеча, шапка, валенки. Вид, прямо скажем, не сильно княжеский.
— Стой! — Ствол дёрнулся в мою сторону. — Стрелять буду!
— Не будете, — ответил я и остановился прямо напротив унтера.
Принялся разглядывать его. Внимательно, по-хозяйски.
Держался японец неплохо, надо отдать ему должное. Морда каменная, винтовка на изготовку. Только вот кадык у него ходил вверх-вниз, будто он никак не мог проглотить что-то очень крупное. И правая нога отставлена назад. Так стоят не те, кто собрался стрелять, а те, кто машинально примеряется, куда отпрыгивать.
— Господин унтер-офицер, — произнёс я достаточно громко, чтобы слышали даже самые последние ряды. — Позвольте задать вам всего один вопрос. Вы уверены, что ваши бойцы способны противостоять моим казакам?
Слово «моим» выделил специально. За спиной кто-то тихо и очень одобрительно крякнул.
— У меня приказ! — Унтер повысил голос, чем сразу выдал своё нервное состояние. Люди, у которых всё в порядке, голос не повышают. — Территория охраняется! Я вызову...
— Кого? — перебил я.
Он осёкся.
— Кого вызовете, любезный? До ближайшего поста семь вёрст, не меньше. Пока ваш человек доскачет, пока там разберутся, пока соберутся да выступят — мы уже будем в Харбине пить чай. Вас тут семеро, и это всё, чем вы располагаете.
Унтер молчал.
— А теперь считайте дальше, — продолжил я. — За моей спиной тридцать пять лошадей. До ворот они разогнаться успеют. Простите за прямоту, но вашу охрану сейчас просто снесут к чертям собачьим. Втопчут в мёрзлую землю и поедут дальше, даже шага не сбавив. Уйдёт на это секунд шесть. А, да... Не шесть. Десять. Нам ещё створки открывать. Но было бы неплохо, если бы вы проявили любезность и открыли их сами.
— Мы будем стрелять, — очень неуверенно повторил унтер.
— Не смешите. Скольких вы успеете убить или ранить? Пять человек? Так остальные вам потом за это ещё и по голове настучат.
Будто по заказу, колонна семёновцев качнулась вперёд. Так синхронно, что позавидовать можно. Просто все лошади разом чуть сдвинулись к японцам. Этого хватило.
Унтера буквально отнесло назад. Его тело сработало быстрее головы. Ствол винтовки пошёл вниз.
— Дорогу освободите, — сказал я. — Не мешайте. Люди снялись с довольствия и уходят. Дело житейское. Книжку вашу достаньте, запишите: число, час, выбыло пятьдесят два человека, тридцать пять лошадей. Препятствовать не имел возможности ввиду численного превосходства. Вот так и напишите, слово в слово. С вас потом никто ничего не спросит.
Унтер смотрел на меня секунды три. Потом реально полез в планшет, вытащил свою книжечку. Записал всё мелко, аккуратно. Поставил точку, закрыл книжку, убрал её обратно и застегнул клапан. Только после этого приказал солдатам отступить и открыть створки.
Я вернулся к саням, забрался на облучок, тряхнул вожжами. Моя многострадальная кобыла двинулась вперёд.
Мы выехали со шпального двора.
Японцы стояли по обе стороны от створок и молча смотрели, как красиво, с гордо поднятыми головами и прямыми спинами, мимо них проплывают семёновцы. Последним выкатился обоз Го. Как только крайние сани пересекли черту, ворота тут же закрылись. Подозреваю, их ещё и подперли чем-нибудь на всякий случай. Вдруг мы передумаем и вернёмся.
Отъехали с полверсты, когда кто-то в середине колонны запел. Начал негромко, вполголоса, вроде как для себя. Через десяток шагов подхватили двое, потом ещё, а потом песню тянул уже весь отряд.
Ещё через полверсты откуда-то сбоку вынырнула пролётка. Я узнал её сразу. Гастон. Видимо, он из своего укрытия заметил движение, вылез посмотреть, увидел отряд и понял — мой план удался. Поэтому решил к нам присоединиться.
Поравнявшись со мной, француз натянул вожжи и поехал рядом. Молча, как всегда, без каких-либо комментариев.
Ещё через версту нас обогнал верховой.
Шёл он от шпального двора рысью, забирая по обочине, чтобы не лезть в колонну. Японец в шинели, без винтовки, с сумкой через плечо. Проскакал вдоль строя, ни разу не повернув головы. Попылил дальше, к мосту. Помчался докладывать о случившемся.
Казаки проводили его взглядами.
— Ваше сиятельство, — окликнул меня Никифоров. — Догнать?
— Пусть едет, — махнул я рукой.
Верховой уходил всё дальше и скоро сделался чёрной точкой.
К девяти он будет в городе. К десяти положит бумагу кому надо на стол. Да уж. Времени у господина Красильникова и правда осталось очень мало.
Поделится в соц.сетях
