Магазин волшебных питомцев - 5
Аннотация
Магические питомцы — главная ценность в этом мире. Искусные мастера зверей встречаются на каждом шагу. Я же стал владельцем зоомагазина без капли магии, с пустыми стеллажами и долгами. Но у меня есть чутьё бывалого кинолога, безумная система, наглый попугай-помощник и целый магазин, который скоро лопнет от невиданных зверей!
Авторы: Гриша Гремлинов, Сергей Шиленко
Цикл: ПЭТЫ
Предыдущие книги этой серии:
Магазин волшебных питомцев - 4
Магазин волшебных питомцев - 3
Магазин волшебных питомцев - 2
Магазин волшебных питомцев - 1
Авторы: Гриша Гремлинов, Сергей Шиленко
Цикл: ПЭТЫ
Предыдущие книги этой серии:
Магазин волшебных питомцев - 4
Магазин волшебных питомцев - 3
Магазин волшебных питомцев - 2
Магазин волшебных питомцев - 1
Ознакомительный фрагмент
Глава 1. Сладкоежки
Зверёк смотрел на меня снизу вверх. Фиалковые радужки мерцали так, будто за ними горели два крошечных ночника. Кусочек янтарного фрукта он прижимал к себе обеими лапками — коротенькими, пухлыми, с едва заметными подушечками на концах, как у котёнка, которого раскормили до идеальной шарообразности.
— Настоящий смешарик, — вырвалось у меня вслух. — Круглый, пушистый, глазастый. Только ножек почти не видно.
Хотелось протянуть руку и погладить. Но трогать неизвестное существо я не собирался. Размер морской свинки ещё ничего не говорит о боевом потенциале — самые ядовитые твари на планете помещаются в спичечный коробок. А после стрекозы-гипнотизёра я и вовсе не доверял красоте.
Шарик повёл ухом в мою сторону. Носик сморщился, дёрнулся, как у кролика, оценивающего новую обстановку. Потом он, видимо, решил, что стоящий столбом человек менее интересен, чем завтрак, и снова впился в кусочек плода. Маленькие челюсти двигались с тихим чавканьем, а по подбородку потёк золотистый сок.
Я мысленно рявкнул в пустоту: «Эй, Система, ты зависла? Я заказал оценку и влил три единицы маны. А-лё, родная! Приём!»
Обработка запроса… Поиск совпадений по базе данных…
Внимание:Объект не соответствует стандартным классификационным категориям. Расширенный анализ…
«И долго ждать?»
Когда найдём, тогда и скажем.
Ну спасибо. Утешила. Стою тут перед шариком неопознанного происхождения, а Система ковыряется в своих каталогах, как подслеповатая библиотекарша.
Архимед тем временем принял собственное дипломатическое решение. Какаду соскользнул с ветки, расправив крылья на полную ширину, и мягко спланировал на широкий лист папоротника, который просел под его весом и закачался, как зелёный гамак. Попугай сложил крылья, устраиваясь поудобнее, и оказался в полуметре от зверька.
Разница в габаритах бросалась в глаза.
Пушистик рядом с ним казался меховым мячиком для гольфа. Любой нормальный грызун при виде такого соседа рванул бы в кусты на чистом адреналине. Этот даже ухом повести поленился.
Подозрительно. Очень подозрительно. Впрочем, агрессии от мохнатого шарика я не чувствовал — ни капли. От него исходило спокойное свечение сытого, довольного существа.
Архимед склонил голову набок. Зрачок сузился до булавочной точки, расширился, снова сузился. Птица изучала незнакомца с тем же любопытством, с каким рассматривала новые системные окна.
— Пр-р-ивет! — произнёс попугай церемонно.
Зверёк прервал жевание. Фиалковые глаза моргнули и уставились на какаду. Ушки, до этого торчавшие врастопырку, синхронно развернулись вперёд.
— У-уть? — произнёс он, будто вежливо спросил «а вы, собственно, кто?»
Какаду приосанился. Грудка выкатилась вперёд, хохолок приподнялся на пару градусов.
— Архимед! — представился он. — Птичка! Умная! Кр-р-расивая!
— Кр-р-р, — выдал зверёк.
— Копир-р-рует! — восхитился какаду. — Умный! Точно бер-р-рём!
Зверёк тем временем вернулся к еде. Откусил ещё кусочек, и по его пушистым щекам пробежала волна удовольствия — мех чуть вздыбился, потом улёгся, кончик хвоста мотнулся из стороны в сторону. Архимед, глядя на процесс поглощения пищи, облизнул клюв.
А потом зверёк исчез.
Просто — исчез. Его очертания дрогнули, расплылись, словно кто-то размазал акварельную кляксу мокрой кистью, и меховой шарик превратился в золотистую полосу света. Линия прочертила воздух снизу вверх и в следующее мгновение пушистик уже сидел на самом янтарном плоде.
Наверху. В трёх метрах над землёй. Устроился на округлом боку фрукта, как на подушке, и уже отдирал от него новый кусочек. Лапки работали уверенно, хвостик свешивался, а его кончик по-прежнему мерцал.
Попугай уронил клюв. Хохолок выстрелил на полную, как флаг капитуляции, выброшенный в порыве чистейшего восторга.
— Ого-о-о! — выдохнул какаду, задирая голову. — Теле-по-о-орт! Фьють — и там! Дэнька видел?! Быстр-р-рее Блёстки! Быстр-р-рее! Архимед тоже хочет! Где кнопка?!
Я видел. И мне очень-очень хотелось, чтобы Система закончила свой расширенный анализ, потому что существо, способное мгновенно переместиться на три метра вверх, оставив за собой лишь оптический след, по определению находится в весовой категории, куда без полной информации лучше не соваться.
Дзынь! Совпадение найдено!
Межевик Светоносный. Класс: Звёздный зверь (Ранг S, Уровень 70)
Справка: Звёздные звери — обитатели оболочки пространственных пузырей. Физическую форму принимают ради дегустации богатых маной деликатесов. По сути, перед вами чистый дух. Приручить не пытайтесь — Межевики привязаны к источнику энергии данжа и быстро угасают снаружи. Можете погладить — если позволит.
Семидесятый уровень… вот в этом шарике заключена сила Грандмагистра… Я стоял в паре шагов от существа, которое по шкале мощи превосходит президентского Златогора, а ведь тот — трёхголовый дракон. И это существо спокойно грызло фрукт, пока мой попугай пытался завязать с ним светскую беседу.
Медленно выдохнул. Закрыл системное окно и позволил себе просто посмотреть.
Зверёк сидел на плоде, подобрав под себя задние лапки, и жевал. Янтарный сок капал вниз, и там, где капли касались коры нижних ветвей, дерево отзывалось слабым свечением. Уши расслабленно свешивались по бокам головы, как два мягких банановых листа. Кончик хвоста покачивался.
Дух. Энергетическое существо, принявшее физическую оболочку ради перекуса. Через час, может, через два — растает, уйдёт обратно в ткань пространственного пузыря. Вернётся к тому, чем был: бестелесным сгустком маны в стенке чужого мира. И я, скорее всего, больше никогда его не увижу.
Ладно, если приручить его всё равно невозможно, хотя бы поздороваюсь.
Потянулся ментально. Осторожно, без давления — как протягивают открытую ладонь незнакомой собаке, давая обнюхать. Тонкий импульс коснулся сознания Межевика и… утонул.
В тепле.
Другого слова я подобрать не смог. Разум зверька оказался тёплым, как нагретый солнцем песок, как подушка, на которой только что спал кот, как кружка какао в декабрьское утро. Ни одного шипа, ни одной ледяной стенки, ни единого тревожного сигнала.
С началом карьеры приручителя я уже привык, что у каждого зверя есть защитный слой — хотя бы лёгкая настороженность, хотя бы тень готовности к бегству. Здесь этого попросту не существовало. Разум Межевика был открыт, как сад с распахнутой калиткой. Входи. Будь гостем. Мир безопасен.
Доброта. Не человеческая — та всегда с условиями, с оговорками, с подтекстом. Звериная, первозданная, та, которая просто есть, как тяжесть или свет. Он излучал её, как печка излучает тепло: без цели, без намерения, без ожидания ответа. Просто потому, что он такой.
— Дэнька завис! — донеслось рядом. Архимед перелетел на толстый сук, поближе к плоду и пушистику. — Погладь! Мягкий! Видно, что мягкий! Мех — огонь!
— Погоди, — тихо ответил я, но рука уже поднималась сама.
Фиалковые глаза сфокусировались на моей руке. Заинтересованно, как ребёнок смотрит на протянутую конфету. Ушки качнулись вперёд. Носик дёрнулся — три быстрых, влажных вдоха.
Затем он спрыгнул.
Снова та же золотистая вспышка, но на этот раз я почувствовал её кожей. Лёгкое тепло, прокатившееся по кисти, будто скользнул солнечный зайчик. И вот зверёк уже стоит на моей раскрытой ладони. Четыре крохотные лапки, мягкие подушечки, как прогретые камушки. Весил он... граммов сто? Меньше? Ощущение, будто в руку положили горсть подогретого пуха.
Я задержал дыхание.
Зверёк поднял мордочку. Фиалковые радужки заполняли всё его «лицо» — огромные, мерцающие, с вертикальными зрачками, которые расширились до максимума. Он смотрел мне прямо в глаза, и от этого взгляда по хребту прокатилась мурашечная волна.
— У-уть, — произнёс он утвердительно, с интонацией «ну привет, а я тебя тоже чувствую».
Пальцы дрогнули, и я, повинуясь чему-то древнему, тому, что было во мне ещё до полицейской формы, до кинологических курсов, до первого щенка на руках, — осторожно провёл подушечкой указательного пальца по его спинке.
Мех казался невозможным. По ощущению — как провести по облаку, если бы облако оказалось тёплым и шёлковым. Каждый волосок тоньше паутинки. Они пригибались от касания и тут же распрямлялись обратно.
Там, где прошёлся мой палец, шерсть вспыхивала. Крохотные искры рождались в глубине подшёрстка и поднимались к кончикам волосков, как пузырьки шампанского в бокале. Они гасли на поверхности с едва слышным «тинь-тинь-тинь», будто кто-то перебирал струны арфы величиной с напёрсток.
Зверёк закрыл глаза, уши сложил вдоль тела и слегка откинулся назад, подставляясь ладони. Хвостик полыхнул россыпью световых брызг, как бенгальский огонь.
— О-о-о! — протянул Архимед, подобравшийся по ветке почти вплотную. — Иск-р-р-рится! Дэнька, он иск-р-р-рится! Золото! Чистое! Бога-а-атство!
— Это мана, а не золото, жадная ты птица, — пробормотал я, но голос звучал мягче, чем я хотел.
Ладонь скользнула по спинке пушистика. Потом по голове, между ушами. Пальцы погрузились в мех. Уши от прикосновения чуть задрались вверх, и зверёк издал новый звук — тихую, мелодичную трель, которая не имела ничего общего с мяуканьем, мурлыканьем или каким-либо другим звуком, который я слышал от живых существ. Скорее это напоминало ветряные колокольчики, которые кто-то тронул подушечкой пальца.
— Нравится, значит, — я улыбнулся.
Межевик открыл один глаз. Фиалковый зрачок блеснул, и зверёк оттолкнулся задними лапками от моей ладони, взлетел, кувыркнулся в воздухе. И приземлился мне на плечо. Когтей я не почувствовал — лапки просто прижались к ткани куртки, как ладошки. Он сунулся мордочкой к моей щеке, влажный носик ткнулся в кожу. Усики щекотали скулу. Дыхание зверька было частым и жарким, как дуновение маленькой печки.
Я ощутил прикосновение к разуму.
Это оказалось настолько неожиданным, что я чуть не дёрнулся. Привык быть инициатором ментального контакта. Всегда я протягивал мост, всегда я стучал в дверь. Здесь дверь открылась с той стороны.
Межевик трогал мои воспоминания, скользил по ним, будто перебирая корешки книг на полке, и от каждого прикосновения по сознанию расходилось лучистое ощущение.
Он послал мне образ: «Рад, что ты зашёл. Приятно познакомиться. Ты хороший».
Волна почти родительской ласки накрыла меня, как одеяло накрывает уставшего ребёнка, и я моргнул, потому что глаза вдруг защипало.
Зверёк отстранился от моей щеки. Фиалковые глаза лукаво блеснули на прощание. Пушистый хвостик мотнулся, осыпав моё плечо искрами, как конфетти. И Межевик прыгнул.
Блестящая полоса прочертила воздух от моего плеча к ветке, потом к стволу, от ствола — вертикально вверх, в переплетение крон, туда, где бирюзовые и пурпурные авроры ложились на листья бликами.
Зверёк двигался стремительно, но я успел увидеть, как его тело размывается с каждым прыжком, теряя плотность, делаясь всё прозрачнее. Физическая форма таяла, возвращая энергию в оболочку пузыря, как река возвращает воду морю.
Последнее, что осталось — блестящий шлейф, повторяющий траекторию полёта. Он повис среди ветвей на несколько секунд и переливался оттенками от медового до белого, от белого до холодного серебра, а потом начал гаснуть. Последняя искра мигнула где-то под сводом крон — и всё.
Только плод покачивался среди листвы, с надкусанного бока капал янтарный сок, и на листе папоротника внизу осталось несколько тающих золотых точек.
Архимед молчал. Какаду сидел на ветке, хохолок прижат, голова чуть наклонена, и смотрел туда, куда ушёл Межевик.
— Улетел, — произнёс попугай наконец. — Красивый. Добр-р-рый. Жалко.
— Жалко, — согласился я.
Потому что — да. Жалко. Двадцать биологических лет этого тела и пятьдесят три года прошлой жизни, рабочие сапоги, казённый табельный Макаров, запах псины в служебном уазике, ночные дежурства, протоколы, допросы, и вот стою в светящихся джунглях внутри пространственного пузыря, и меня отпустило. Впервые за весь рейд по-настоящему отпустило.
Как будто волна света от Межевика смыла и усталость, и тревогу, и натянутое напряжение, которое я таскал с собой с момента входа в Разлом.
Мальчишка, подержавший в руках чудо. Прямо так и ощущалось.
Я позволил себе улыбнуться, потом тряхнул головой.
Хватит сантиментов. Работаем.
Звёздный зверь специально материализовался ради этих плодов — значит, мана в них упакована плотнее, чем сардины в банке. А всё, что содержит концентрированную ману, в хозяйстве приручителя лишним быть просто неспособно.
Повернулся к янтарному плоду и пустил «Оценку».
Плод Янтарного Медоноса. Качество: Редкое. Идеальный «энергетический батончик» для магических существ и основа для алхимических экспериментов.
Осторожно! Высокое содержание фруктозы и маны делают плод безумно вкусным. Не давайте переедать какаду. Серьёзно. Ему и так пора на диету.
— ЧЕГО?! — попугай распушился в два раза. — Птичка толстая?! Кто толстый?! Архимед — атлет! Модель! Стр-р-ройняшка! Жир-р-р — клевета! Подам в суд!
— Ты слопал полтарелки мана-тыквы за завтраком, хотя тебе полагалась четверть, — напомнил я, уже подтягиваясь к нижней ветке. — И украл кусок нектарного печенья у Маруси.
— Быстр-р-рый метаболизм! — парировал какаду, яростно хлопая крыльями. — Птичке нужна энергия! Птичка р-р-работает! Мозг! Главный ор-р-рган! Мозгу нужен сахар!
Не дожидаясь моего разрешения, попугай вспорхнул прямо к надкусанному плоду. Одной лапой он намертво вцепился в ветку, а второй по-хозяйски обхватил янтарный «персик» за уцелевший бок. Подтянул его к себе, примерился и вонзил клюв прямо в ту выемку, которую недавно оставил Межевик.
Раздался влажный, сочный хруст.
— Вкусно! — сообщил какаду с набитым клювом, закатывая глаза от удовольствия. — Слад-д-дко! Дэнька, отпад!
Он заработал челюстями с такой скоростью, будто боялся, что я прямо сейчас отниму добычу. Сок брызнул во все стороны. Густые, липкие капли потекли по его белоснежной грудке, мгновенно склеивая роскошные перья в неопрятные жёлтые сосульки.
— Архимед, ты же сейчас слипнешься, — вздохнул я, наблюдая за этим актом гастрономического вандализма. — Как лететь-то будешь?
— Пешком пойду! — прочавкал какаду, с остервенением отрывая новый кусок мякоти. Сок уже капал с его клюва на листья папоротника. — Нектар-р-р! Пища богов! Архимед заслужил! Пр-р-ремия!
Он заглатывал сладкую массу с жадностью изголодавшегося матроса, добравшегося до рома, совершенно игнорируя испорченный внешний вид. Пернатый аристократ на глазах превращался в чумазого поросёнка, но на его мордочке читалось кристально чистое счастье.
Я только покачал головой. Ладно, пусть жрёт. В конце концов, мана-сахар этому пернатому комментатору сейчас действительно не повредит, а мне нужно срезать остальные плоды, пока на их одуряющий запах не сбежалось пол-леса.
Начал карабкаться по стволу, подтягиваясь на узловатых наростах коры, которые здесь росли удобно, как ступеньки. Дерево Янтарного Медоноса было высоким и раскидистым. Толстые горизонтальные ветви расходились от ствола ярусами, и на каждом висело по два-три плода. Все полупрозрачные, размером с дыню-канталупу, с тонкой кожицей, сквозь которую просвечивала мякоть.
Я дотянулся до ближайшей ветки и осторожно открутил от черенка тяжёлый фрукт. Плод оказался упругим. Поудобнее устроился в развилке ветвей, прислонившись спиной к стволу. Любопытство, подогретое довольным чавканьем Архимеда, взяло верх. Я с хрустом впился в добычу.
Вкус взорвался на языке. Сок чем-то напоминал свежайший, только что выкачанный липовый мёд, но без приторной вязкости — прохладный, освежающий и невероятно насыщенный.
Стоило проглотить первый кусок, как от желудка по всему телу разошлась горячая волна чистой маны. Она промыла каналы, вымывая остатки усталости после болота, и заставила кожу слегка покалывать.
Дзынь! Получено опыта: 10
Магический тонус повышен. Приятного аппетита.
Я хмыкнул и с искренним наслаждением откусил ещё. Сок потёк по пальцам, но мне было плевать. Это действительно оказалось потрясающе вкусно.
— Дэнька — молодец! — одобрительно каркнул попугай с соседнего сучка. Его клюв и перья на груди окончательно превратились в сплошной комок. — Пр-р-равильный выбор! Жуй, жуй, глотай! Птичка одобряет!
Внизу едва слышно хрустнул лист. Из зарослей светящегося папоротника бесшумной тенью вынырнула Кира. Её рука привычно лежала на рукояти мачете, а взгляд быстро сканировал поляну, пока не упёрся в меня. Я сидел на ветке метрах в двух над землёй, жевал иномирный фрукт и выглядел, вероятно, как очень довольный жизнью макак-переросток.
— Егерев, ты чего тут расселся? — громким шёпотом возмутилась следопытка, уперев руки в бока. — У нас привал ещё не объявлен, а ты пикник устроил! Там группа ждёт.
Я не стал спорить. Вместо этого достал из ножен свой охотничий нож, ловко отхватил от плода здоровенный, истекающий соком ломоть и, свесившись вниз, протянул его.
— Попробуй, — коротко предложил я. — Вопросы отпадут сами.
Кира подозрительно прищурилась, но ломоть взяла. Понюхала. Осторожно надкусила самый краешек... и замерла. Её глаза расширились, а суровое выражение лица мгновенно растаяло, сменившись чистейшим, почти детским восторгом.
— Ох, твою ж... — выдохнула она, непроизвольно слизывая золотистую каплю с губы, и тут же вгрызлась в мякоть по-настоящему. — Это... это просто...
— Пища богов, — кивнул я, отправляя в рот очередной кусок. — Я же говорил. А теперь дай мне пару минут. Я срежу остальные, пока мы с Архимедом не сожрали тут весь урожай.
***
Плоды я срезал все до единого — одиннадцать штук, не считая двух, которые мы с попугаем и Кирой благополучно разделали на месте. Каждый фрукт исчезал в Инвентаре с коротким белым всполохом, а какаду провожал их скорбным взглядом, будто у него на глазах грабили холодильник.
К группе мы вернулись с невозмутимым видом.
Кремень ничего не сказал, только мазнул взглядом по моим перепачканным пальцам и чуть заметно потянул носом. Кира раздала остальным по ломтю янтарного плода — Синяк проглотил свою порцию молча и с закрытыми глазами, Кулёк аккуратно разделил кусок пополам и вторую половину скормил Тачке, а Кувалда сжевал, как бутерброд на ходу, вытер ладонь о штанину и снова взялся за мачете.
Колонна двинулась дальше.
Джунгли менялись. Неоновые грибы на стволах светили тусклее, их розовый и фиолетовый пульс замедлялся, как сердцебиение засыпающего. Полог крон наверху густел, превращаясь в сплошную тёмную крышу, сквозь которую лишь кое-где просачивались блёклые отсветы авроры.
— Тускнеет, — негромко заметил Синяк, задрав голову. Капля на его плече повторила движение, вывернув глаза к потолку из листвы.
— Ночь уже близко, — отозвалась Кира, перешагивая через корень, похожий на обмотанное бинтами колено. — Аврора гаснет, растения сворачиваются, светляки уходят под кору. Часа через два будет совсем темно. Нужно найти светящуюся иву. Они круглосуточно пылают. Там и привал устроим.
Словно подтверждая её слова, куст «стеснительных» тюльпанов на обочине тропы сомкнул лепестки, погасил огоньки и обвис, как мокрый зонт. Кувалда рубанул мачете очередную лиану. Та упала вяло, без обычного пружинящего сопротивления.
Я шёл в середине колонны и занимался делом, которое любой орнитолог описал бы фразой «принудительная гигиена упирающейся птицы». Архимед лежал у меня на левой руке, прижатый к груди, как младенец после кормления, и был категорически недоволен жизнью.
Влажная салфетка в моей правой руке методично ходила по его грудным перьям, превращая жёлтые сосульки обратно в белое оперение. Очень медленно превращая, надо сказать. Сок очень липкий. Какаду дёргался, ворочался и бубнил, но терпел — потому что кожа под слипшимися перьями чесалась, а почесать её можно только после очистки.
— Больно! Дэнька — живодёр! Птичку мучают! Пр-р-рава! Где пр-р-рава!
— Сиди ровно, чучело, — я подцепил салфеткой особенно хорошо засохшую каплю на подгрудье. — Сам вымазался, а теперь я виноват.
— Архимед чистый! Сок полезный! Маска для пер-р-рьев! Натур-р-ральная!
Обычная перепалка. Проблема в другом.
Питомец нашего лидера крутился вокруг меня, как спутник вокруг планеты. Медоеды в дикой природе жрут всё подряд, но своё название получили за патологическую, почти религиозную любовь к мёду. Ради улья медоед полезет в драку со львом и останется при своих.
А от нас разило янтарным соком, как от ходячей кондитерской.
Клим в третий раз за минуту обошёл меня по дуге, ткнулся носом в мой левый берц и с таким усердием втянул воздух, что я почувствовал тягу на лодыжке. Его маленькие тёмные глазки посмотрели вверх, на мои руки, где лежал перепачканный соком какаду, и в этих глазках горело чистое, незамутнённое вожделение.
Архимед заметил.
— ЗУБАСТЫЙ! ОПЯТЬ! — попугай вжался в мою грудь и угрожающе щёлкнул клювом. — Пошёл! Кыш! Птичка — не еда! С ума сошёл?! Архимед горький! Невкусный! Пер-р-рья застрянут!
Сладкоежка облизнулся. Широким, розовым, абсолютно бессовестным языком.
— Ты для него сейчас — леденец в обёртке, — прокомментировал я, вытирая очередное перо. — Потому сиди и не дёргайся, а то познакомитесь поближе.
— Ка-р-р-раул! Охр-р-рана! Хозяин, защити! Барсук бешеный!
Кремень покосился на нас через плечо. Его каменное лицо оставалось бесстрастным, но в уголке рта дёрнулась назревающая ухмылка.
— Клим, ко мне, — негромко позвал он.
Медоед повернул голову, посмотрел на хозяина, потом обратно на меня. Явственно подумал: «Приоритеты». И продолжил облизываться.
— Ваш зверь — тот ещё разбойник, — заметил я Кремню, аккуратно отодвигая медоеда коленом. Зверь воспринял это как приглашение и попытался сунуть морду мне в карман куртки.
— Он на сладкое дурной, — буркнул Глеб. — Как учует — выключается.
Салфетка в моей руке окончательно пожелтела и утратила смысл существования. Клим попытался выхватить её из рук, но я успел отправить вещь в Инвентарь. Достал свежую и принялся за левое крыло своей птички. Попугай вывернул шею и уставился на подбирающегося медоеда с выражением приговорённого.
— Обжора тр-р-ронет! Птичка заор-р-рёт на весь лес! — пообещал попугай.
Фоновый «Поиск жизни» работал на автомате. Ментальная сеть, раскинутая на сотню метров вокруг, ловила каждый биоэнергетический всплеск. Мелочь шныряла в кронах, черви ворочались в корнях, стайка летучих тварей пересекла зону слева направо и ушла за пределы восприятия.
И тут справа, в десяти метрах за стеной раскидистой листвы — вспыхнул крупный хищный контур. Я сразу же стянул восприятие к нему.
Вытянутое тело, прижатое к толстой ветке. Четыре мускулистые лапы, подобранные под корпус. Длинный хвост, свешенный для баланса. Сознание сфокусированное, с характерной остекленевшей концентрацией засадного охотника. Он лежал на ветке, как чернильная клякса, и его внимание было направлено на нашу колонну. Точнее — на самого мелкого. На Кулька, замыкающего строй.
Пантера. Или местный аналог.
Я продолжал идти, оттирая перо Архимеда, и одновременно послал ментальный импульс. Мягко, обволакивающе. Образ: «Добыча опасна. Стая большая. Много когтей, много зубов. Лучше подождать. Следующая добыча будет проще и безопаснее. Эти — плохой выбор. Уходи. Охоться в другом месте».
Засадный хищник замер. Его концентрация дрогнула, как пламя свечи от сквозняка. Лапы чуть расслабились. Хвост качнулся. Секунда… другая… и тёмный контур бесшумно стёк с ветки, будто капля чернил с пера. Мягкий шорох листвы — и сигнатура двинулась прочь, растворяясь в зелёной каше биосигналов.
Группа шла дальше. Кувалда рубил лианы. Кира проверяла мох на предмет следов. Синяк что-то записывал в блокнот с водоотталкивающими страницами. Кулёк подталкивал Тачку через корни.
Ни одна живая душа ничего не заметила.
— Ой, хор-р-рошо! — блаженно выдохнул Архимед, когда я добрался до особенно зудящего участка на зобу и оттёр засохшую корочку.
Медоед тем временем предпринял новую попытку. Клим обогнал меня, развернулся и встал поперёк тропы, задрав плоскую морду. Его ноздри ходили ходуном, с нижней губы свисала нитка слюны. Когти на передних лапах ритмично скребли по земле.
— Клим, — с нажимом повторил Кремень.
Медоед оглянулся на хозяина. В его взгляде читалось: «Я слышу тебя, босс, и глубоко уважаю, но ты же сам чуешь, как от этого типа пахнет?»
И тут зверь замер на полушаге. Его лобастая башка дёрнулась влево. Ноздри раздулись, затрепетали. Медоед больше не смотрел на меня. Его внимание целиком переключилось на что-то в зарослях по левую сторону тропы. Что-то, что пахло ещё лучше.
Он сорвался с места.
Я машинально попытался остановить его, но зверь полностью проигнорировал, а бить его по мозгам жёстко не хотелось. Приземистое тело мелькнуло серо-бурой молнией, и медоед ввинтился в стену папоротников, как торпеда. Листья взметнулись, стебли хрустнули, и через секунду остались только качающиеся макушки растений. Живая борозда стремительно удалялась вглубь джунглей.
— Клим! — рявкнул Кремень. Голос командирский, жёсткий, привыкший к подчинению.
Борозда даже замедлилась, мол — слышу. И тут же снова ускорилась. Глеб стиснул зубы и двинулся следом. Группа перестроилась и потянулась за ним. Я убрал салфетку, посадил Архимеда на плечо и прибавил шаг. Какаду вцепился когтями в наплечник и с облегчением расправил подсохшие крылья. Салфетки убрали основную грязь, но часть перьев ещё оставалась слипшейся, а запах фруктозы въелся намертво.
— Барсук сбежал! — констатировал он с торжеством спасённого. — Туда ему и дор-р-рога!
Медоед добрался до цели раньше, чем мы его догнали. Когда группа продралась сквозь заросли и вышла к небольшой прогалине, Клим уже стоял на задних лапах, обхватив передними ствол сухого, полого дерева. Оно вздымалось из подстилки кривым столбом. Кора давно облезла, обнажив серую, пористую древесину, и по всей длине ствола тянулись вертикальные трещины.
Зверь выбрал самую широкую.
Мощные когти вонзились в трухлявое дерево и рванули. Щепки полетели во все стороны. Медоед заработал передними лапами с яростью экскаватора, разнося расщелину вширь. Голова нырнула внутрь, и из дупла донеслось утробное, счастливое урчание. Чавканье. Треск разламываемых восковых пластин.
Соты. Зверь добрался до сот.
— Клим! — Кремень остановился в трёх шагах. — Хватит. Ко мне. Немедленно.
Из дупла торчал только зад медоеда и короткий жёсткий хвост. Тот вилял с интенсивностью пропеллера. Клим самозабвенно рвал, жрал и рычал одновременно. Древесина трещала и осыпалась хлопьями вокруг его плеч.
— Могу попробовать достучаться ментально, — предложил я. — Отвлечь его.
Кремень посмотрел на задницу своего питомца, которая ритмично подёргивалась в такт жеванию.
— Чёрт с ним, — выдохнул лидер. — Пусть нажрётся. Лучше здесь, чем сорвётся, когда будем у Сердца. Дайте ему пять минут.
Я сочувственно кивнул. Мне ли, хозяину Пыха, Архимеда и Коши с Лисом, объяснять, что такое питомец, которого в определённые моменты проще накормить от пуза, чем остановить.
Дерево хрустнуло. Кремень поморщился. Медоед выдрал из ствола целый кусок и отшвырнул. Я подошёл ближе, чтобы рассмотреть в те моменты, когда медоед задирал башку. Внутри дупла обнажились ряды малахитовых, слегка мерцающих сот, уложенных плотными ярусами. Они выглядели иначе, чем обычные пчелиные соты. Ну, во-первых, они зелёные. Во-вторых, ячейки крупнее, стенки толще, а содержимое отливало густым изумрудным свечением.
Клим засунул в эту сладкую зелень всю морду по уши и зарычал от удовольствия. И тут из глубины разорённого гнезда поднялся звук.
Сначала тихий. Такой, что ощущаешь грудной клеткой раньше, чем ушами. Потом громче. И ещё громче. Из трещин и глубоких борозд в коре начали выбираться тёмные, поблёскивающие насекомые.
Пчёлы. Размером с мой большой палец.
Их брюшки светились тусклым хризолитом, а крылья при вибрации рассеивали мельчайшую мерцающую пыль, повисавшую в воздухе облачками, похожими на сахарную пудру. Они выползали десятками, сотнями, заполняя воздух вокруг дерева злым гудением.
Я пустил «Оценку» раньше, чем первая пчела бросилась в атаку.
Медовые светопряхи (Ранг С, Уровень 7). Жалят больно, мёд делают вкусный. Готовьте мазь от отёков, Винни-Пух одобряет такой подход к пчеловодству!
Клим, к которому рой имел большие претензии, продолжал жрать. Пчёлы садились ему на загривок, на спину, на бока — жалили, кусали, пытались впрыснуть яд. Медоед лишь дёргал шкурой, как лошадь отгоняющая слепней. Вот он потянул из дупла очередной пласт сот. Его шкура и пофигизм оказались для местных пчёл непробиваемой бронёй. Жала скользили по щетине и гнулись, не дотягиваясь до кожи.
Рой понял, что крепость неприступна. Гудение сменило тональность — из злого стало растерянным, потом снова злым, и несколько сотен насекомых разом взмыли вверх, формируя плотное облако. Они вертелись, перестраивались, будто решая, куда направить возмездие.
И нашли цель.
Облако развернулось. Синхронно, как стая скворцов на закате, три сотни медовых светопрях сложились в вытянутый конус и рванулись через поляну прямо к моему плечу. Точнее — к тому, кто на нём сидел.
К белому, слегка липкому, благоухающему янтарным соком какаду.
Попугай увидел приближающуюся золотую тучу.
— ПЧЁЛЫ-Ы-Ы!!! — какаду сорвался с плеча, неуклюже махая влажными крыльями. — СПАСИТЕ-Е-Е!!! ПТИЧКУ КУСАЮТ!!! ЭТО ИЗ-ЗА БАРСУКА-А-А!!!
Белый снаряд метнулся над головами группы, закладывая виражи между стволами. Рой бросился следом. Началась воздушная погоня с манёврами между лиан.
— ПОМОГИТЕ-Е-Е!!! АРХИМЕД НЕ ВИНОВАТ!!! ПТИЧКА ЗАВТР-Р-РАКАЛА!!!
Попугай нырнул под арку из корней, пронёсся сквозь куст с потушенными тюльпанами. Те от удара раскрылись и мигнули перепуганным лиловым. Заложил петлю обратно к группе, волоча за собой бешено жужжащий шлейф.
— ДЭ-Э-ЭНЬКА-А-А!!!
Кира прыснула первой. Зажала рот ладонью, но плечи уже тряслись. Синяк издал сдавленный хрюкающий звук и отвернулся. Кулёк выпучил глаза, перевёл взгляд с удирающего попугая на невозмутимо жрущего медоеда и захихикал. Кувалда стоял, опершись на мачете, его каменная физиономия треснула широкой ухмылкой.
Какаду совершил третий круг над поляной, петляя, как заяц, и осыпая окружающих воплями:
— АЛЛЕР-Р-РГИЯ!!! У ПТИЧКИ АЛЛЕР-Р-РГИЯ НА ПЧЁЛ!!! ВСЕ СТОЯТ!!! НИКТО НЕ ПОМОГАЕТ!!! ПРЕДАТЕЛИ-И-И!!!
Кремень смотрел на это, будто ему показали бухгалтерский отчёт за худший квартал. Потом перевёл взгляд на меня.
— Архимед, сюда! Сейчас остановлю их! — крикнул я, собираясь закончить этот фарс.
И в этот момент под ногами дрогнула земля…
Поделится в соц.сетях
