Юрист с Рублёвки. Том 2
Аннотация
Его похоронили в гробу из красного дерева. Знаменитый адвокат Артур Громов погиб в ДТП, и очнулся в чужом теле. Теперь он Лёша Смирнов — нищий юрист с долгами и убитой квартирой в Бутово. Однако фотографическая память и хватка корпоративной акулы никуда не делись. Начав с судов из-за залитых соседей, он методично расчищает путь наверх. Потому что его смерть не была случайностью. И те, кто это подстроил, скоро пожалеют.
Авторы: Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко
Цикл: Юрист. Новая жизнь
Предыдущая книга этой серии:
Юрист с Рублёвки
Авторы: Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко
Цикл: Юрист. Новая жизнь
Предыдущая книга этой серии:
Юрист с Рублёвки
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
На одном из старых банковских порталов пароль неожиданно подошёл. Ноутбук Смирнова гудел так, словно внутри его пластикового корпуса трудилась не материнская плата, а дизельный мотор в миниатюре.
Я сидел на кухне, подперев подбородок сцепленными в замок пальцами, и смотрел на экран.
«Ну давай же…»
Ноутбук выключился ровно в тот момент, когда сайт начал загружать личный кабинет.
После нескольких мучительно долгих перезагрузок я снова ввёл логин и пароль. Сайт задумался, экран мигнул — и на этот раз открылся.
Передо мной открылся личный кабинет Громова в ограниченном режиме. Банк показал общую сводку по счетам, но выписки, реквизиты и любые операции оставались заблокированы до подтверждения по SMS. Значит, не все мои прежние средства были заморожены или выведены.
Я смотрел на цифры и мысленно… рыдал. Там были миллионы! Десятки миллионов. На одном из личных брокерских счетов лежала сумма, превышающая весь годовой бюджет юридической консультации Когана раз в двадцать. Эти деньги просто лежали там, за стеклом монитора. Моё прошлое богатство, мои корпоративные войны, мои сделки, мой «Майбах» и квартира в центре — всё это было оцифровано и ждало меня. Для полного доступа не хватало мелочи…
Кода, который пришёл бы на номер, принадлежащий Артуру Альбертовичу Громову. Номеру умершего человека, которого у меня сейчас даже не было.
Я знал все контрольные данные: девичью фамилию матери, имя первой собаки, марку первой машины. Помнил ответы на секретные вопросы и дополнительные «слова-входы».
При желании я мог позвонить в банк, представиться Громовым, разыграть потерю SIM‑карты и попытаться сменить номер через поддержку. Я помнил собственные интонации, привычки и все детали, которыми обычно подтверждал личность.
Но я уже зашёл дальше, чем имел право. Для банка Алексей Смирнов был посторонним человеком. Даже просмотр закрытой сводки нельзя было считать законным только потому, что внутри этого тела жила память прежнего владельца счетов.
— Всё, — пробормотал я. — Ни одного шага дальше.
Если бы я получил код и тайно перевёл деньги, это уже было бы полноценным хищением.
Я больше не Артур Громов. Я — Алексей Дмитриевич Смирнов. Для закона перевод через учётные данные покойного выглядел бы как кража с банковского счёта. А попытка выдать себя за Громова перед сотрудником банка добавила бы отдельный обман. В любом случае я превратился бы в уголовника, который обкрадывает — как бы грубо это ни звучало — мертвеца.
Антифрод почти наверняка среагировал бы на новое устройство, непривычный адрес входа и попытку крупного перевода. Операцию заблокировали бы, а служба безопасности могла передать материалы в полицию. Вместо расследования собственной гибели мне пришлось бы объяснять, почему Алексей Смирнов пытался вывести миллионы со счёта покойного адвоката.
Даже если технический успех увенчается победой, я останусь со шлейфом, который рано или поздно приведёт к тюрьме. И погоней за своими накоплениями, я загнал бы самого себя в угол…
Моё положение перестанет быть временным недоразумением, результатом какой‑то космической ошибки, и превратится в осознанное преступление.
— Твою же…
Я положил палец на тачпад, подвёл курсор к красному крестику в правом верхнем углу и закрыл вкладку. Банк спросил:
«Вы уверены, что хотите покинуть страницу?»
Я нажал «Да». Экран погас, вернув меня к мрачным горам на обоях рабочего стола.
Миллионы Громова остались за стеклом монитора. У Алексея Смирнова имелось тридцать пять тысяч наличными, десять на карте и сто сорок тысяч долга перед МФО.
— Добро пожаловать в реальность, Алексей Дмитриевич, — произнёс я вслух.
Грустно было не из-за самой бедности. Хуже оказалось другое: я видел собственные деньги и сознательно отказался к ним прикасаться, потому что законного моста между Громовым и Смирновым не существовало.
На следующее утро я сидел в приёмной юрконсультации Когана, перебирая бумаги по делу Самойлова. Спалось вчера… просто отвратительно. Мне снилось, как ко мне домой пришёл следователь, и я с пеной у рта доказывал ему, мол, я и есть Громов. Что меня убили, что никакой аварии на самом деле не было, точнее, была, но смерть не случайна.
Снилось, что я провёл анализ ДНК, и он почему-то подтвердил, что я Громов. А это физически невозможно. Ну и в общем, что я превратился в того самого адвоката. Только моложе…
— Так, здесь не та дата, — послышался голос Тамары. — Денис, ты чего? Не выспался?
Ответом было что-то невнятное, я даже головы не поднял, чтобы проанализировать, что там происходило. Но спокойно поработать, прямо сейчас, было не дано. Дверь кабинета Когана открылась, и оттуда вышел Семён Борисович, кашляя.
Я поднял голову, посмотрел на его лицо и подметил, сегодня, его глазной тик был особенно активен. Левое веко подёргивалось с частотой метронома. За его спиной маячил невысокий мужчина лет пятидесяти, с заметной залысиной и лицом человека, который попал в беду, но ещё надеется, что это сон.
— Э‑э‑э, Смирнов! — рявкнул Коган, махнув мне рукой. — Бросай свои бумажки, иди сюда. Живо!
Я встал, поправил галстук и прошёл в кабинет. Коган указал мне на стул у окна, а сам уселся в своё кресло. Клиент остался стоять, нервно теребя ремень потёртого кожаного портфеля.
— Это Олег Степанович, — представил его Коган. — У него вопрос. Олег Степанович, рассказывайте, только без лирики. Смирнов у меня времени не любит терять, он у меня самый занятой юрист в Бутово.
Я едва не поперхнулся от такой характеристики, но промолчал, приняв озадаченный вид.
— Да‑да, — клиент наконец опустил портфель на колени и раскрыл его. Оттуда он извлёк стопку документов, перевязанную бечёвкой. — У меня тут такая ситуация… у меня умерла тётя, Царствие ей небесное.
Мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что это за человек и зачем он здесь… и проанализированное пришлось не по душе.
— Она мне доверенность оформляла, на продажу дачного участка.
Он затих, и пялился на меня, словно я должен был что-то спросить. Но, я молчал, Коган молчал, и клиенту это не понравилось:
— Ну чего вы молите? — воскликнул он. — Вам не интересно?!
«Нетерпеливый-то какой…»
— Я думаю, — спокойно заговорил я. — Что вы выдали ещё не всю информацию. Верно?
Понимая, что он же сам и пыжанул, мужчина быстро закивал головой и продолжил:
— Э-э-э, — начал он. — Оформили мы месяц назад.
«А вы с Семёном Борисовичем не родственники, случайно? — невольно подумал я. — Такая фишка… такое: «э-э-э»… прям индивидуальная черта!»
— …я поехал оформлять сделку, а в Росреестре меня развернули, — тем временем, продолжил клиент. — И вы представьте себе, сказали, доверенность недействительна! Это надувательство какое-то!
— Можно, я взгляну? — спросил, протягивая руку. — Чтобы убедится.
Он быстро кивнул и дал мне документы. Это была нотариально удостоверенная доверенность, выданная гражданкой Соломахиной на имя Олега Степановича.
Я пробежался глазами по тексту и, в целом, всё было правильно: общие полномочия на сбор документов, подписание договора купли‑продажи, регистрацию перехода права собственности и получение денег. То есть, стандартный документ, по всем канонам. Но, был один нюанс, который я сразу же отметил:
— Когда она умерла? — спросил я, не отрываясь от текста.
— Двадцать третьего. Две недели назад.
— А доверенность выдана?
— Десятого.
Я поднял глаза на Когана. Тот смотрел на меня с нескрываемым ожиданием, словно давал мне тестовое задание. Этот реальный вопрос позволял мне проверить собственную границу, не скатываясь в странный интерес только к делу Громова.
— Когда вы подписали договор с покупателем и получили задаток? — спросил я.
— Двадцать пятого. Через два дня после её смерти. Но я тогда ещё не знал!
— Смерть тёти прекратила ваши полномочия по доверенности, — сказал я, возвращая документы. — Поэтому отказ в регистрации мог быть обоснованным. Но это ещё не означает, что подписанный договор автоматически ничего не значит. Нужно установить, когда о смерти узнали вы и покупатель, что именно было подписано и какие последствия наступают по статье 189 Гражданского кодекса.
— И что мне теперь делать?! — клиент сел на стул. — Покупатель деньги требует, я их в оборот пустил!
— Для начала больше ничего не тратьте и письменно уведомите покупателя. Принесёте договор, расписку о задатке и всю переписку — определим порядок возврата и возможную ответственность. Одновременно свяжитесь с нотариусом по месту открытия наследства. Сам участок уже входит в наследственную массу, и распоряжаться им по старой доверенности вы больше не можете.
— Но она мне его обещала! — в голосе Олега Степановича появилась откровенная паника. — Она при свидетелях говорила! Я ухаживал за ней, утки носил… памперсы менял! Да и лекарства, всё на мне!
«Жаль, конечно, — я смотрел на него и… да блин, его тоже можно было понять. Столько времени тратил, своего. Хотя, чего жалеть? В его словах была корысть, самая настоящая корысть. — Но увы, закон есть закон.»
— Сожалею, — я покачал головой. — Но устное обещание само по себе не передало вам участок. Сначала нужно проверить, было ли завещание и кто подал заявление нотариусу. Из близких родственников кто-нибудь есть?
— Сын у неё есть, — недовольно ответил клиент. — Но ему вообще насрать! Он в Германии уже лет десять, ни разу не прилетал! Я ему звонил, просил помочь, просил забрать её, а ему похрен!
— Не выражайтесь, пожалуйста. Сын — потенциальный наследник первой очереди, но сначала нужно открыть наследственное дело и проверить, кто принял наследство и существует ли завещание.
— Но нотариус… — начал было он, но я перебил.
— Пожалуйста, поймите: эта доверенность больше не даёт вам права распоряжаться участком. Если хотите получить его в собственность, придётся договариваться с теми, кто примет наследство. А последствия уже подписанного договора и судьбу задатка мы разберём отдельно по документам.
— Деньги… — протянул тот, после минутной тишины. — Я же столько потратил, а всё зря…
«Зря? Ох как я не люблю корысть… такого, семейного плана… просто ненавижу!»
Но я не стал ничего выговаривать клиенту. Выдохнул, кивнул и заговорил спокойно:
— Необходимые расходы, вызванные последней болезнью тёти, можно предъявить к наследству.
Коган вопросительно уставился на меня, и я продолжил:
— Но одних свидетелей недостаточно. Нужны чеки, назначения врачей, банковские переводы и подтверждение, что платили именно вы. Сначала установим состав наследства и тех, кто его принял, затем направим требование с расчётом. Наследники отвечают по таким расходам в пределах стоимости полученного имущества.
Клиент сидел, обхватив голову руками. Коган смотрел на него с выражением глубокого философского сочувствия, которое на его лице обычно означало подсчёт упущенной выгоды.
— Э‑э‑э, я вас предупреждал, Олег Степанович, — Коган развёл руками. — Что сделано, то сделано. Смирнов вам всё разложил по полочкам. Обращайтесь к наследнику, мы можем составить проект претензии, но это уже отдельный договор.
Клиент, тяжело вздыхая, собрал бумаги и, сгорбившись, вышел из кабинета. Коган усмехнулся, когда дверь закрылась, и потянулся к ящику стола, откуда вытащил пачку печенья «Юбилейное», отломил кусок и сунул в рот.
— Э‑э‑э, Смирнов. Ты как?
— Я в порядке, Семён Борисович.
— Я не о том. Я видел, как ты на него смотрел, когда он про смерть тёти рассказывал. У тебя в глазах какая‑то искра промелькнула. Не переживай, всякое бывает. Тут один клиент был, так он вообще считал, что может по доверенности от покойного отца банк грабить.
«Да если бы в этом дело было.»
Коган не понимал, о чём я думал. История Олега Степановича оказалась неприятным отражением моей собственной: память о прежнем владельце полномочий не возвращала. Разница была лишь в том, что он уже успел потратить чужой задаток, а я вовремя закрыл банковскую страницу. Повторять его ошибку я не собирался.
В тот же день, ближе к вечеру, я ехал в метро. Мой маршрут лежал не в Бутово, а в центр, в тот самый район, где, когда‑то располагалась квартира Артура Альбертовича Громова. Решение, которое я принял в течение дня, ни коем образом не относилось к уголовщине. Я не собирался проникать в свой дом, я… просто хотел увидеть, понять, как физически меняется мир, который я оставил.
— Уважаемые пассажиры… — донеслось из динамика и тут же, рядом, матюгнулись.
— Да… оно всё конём! — выругался мужик в потрёпанной куртке. — Мы за что налоги платим?
«К чему это он?»
Я повернулся, посмотрел на него, но сразу и не понял, в чём дело.
— Заколебали! — продолжал тот. — Да сколько на… можно?!
Он встал, послышался треск ткани, и потрёпанная куртка превратилась в испорченную вещь. Мужик, когда уселся, зацепился за саморез, который торчал в сидушке. Что его, собственно говоря, и бесило. В следующий миг вагон тряхнуло на стыке, послышался мат и мужику сделали замечание.
— Мужик, ты больной? — подал голос крупный парень в спортивном костюме, сидевший напротив. — Людей хаешь, тут дети едут! Чего разорался из‑за тряпки?
— Какой тряпки?! — побагровел тот, тут же переключив гнев на нового оппонента. — Да я тебе сейчас морду‑то начищу! Тебе что, сложно сказать, что тут сиденье разодрано к чертям?!
Парень привстал, сжав кулаки. Назревала драка в замкнутом пространстве вагона. Я видел, к чему это приведёт: пара синяков, вызов транспортной полиции, задержание обоих, а потом месяц разбирательств. Громов во мне сработал раньше, чем Смирнов успел бы моргнуть.
— Граждане, — мой голос прозвучал неожиданно для них. Оба тут же обернулись ко мне. — Рекомендую не тратить нервы друг на друга. Порванная куртка и торчащий саморез — доказательства возможного ущерба со стороны метрополитена. А вы, — я перевёл взгляд на парня в спорткостюме, — прежде чем лезть в драку, вспомните, что если ударите человека, то на следующей станции будете объясняться с транспортной полицией. Если причините травму, последствия окажутся куда серьёзнее.
Парень скрипнул зубами, что‑то буркнул себе под нос, но всё же сел на место. Мужик в порванной куртке замолчал.
— Сядьте, — уже мягче продолжил я. — Достаньте телефон и сфотографируйте саморез, сиденье и куртку. На станции подойдите к дежурному, попросите зафиксировать повреждение и запишите данные свидетелей. Куртку сохраните. Потом направите претензию оператору метрополитена: потребуете стоимость ремонта либо подтверждённую стоимость вещи.
— А деньги?!
— Если откажут добровольно, тогда пойдёте в суд. Но компенсацию вы получите через доказательства и претензию, а не за счёт того, что побьёте кому-то лицо.
Мужик уставился на меня, моргая, словно пытаясь осмыслить сказанное. Гнев на его лице сменился растерянностью, а затем — виноватым интересом. Он послушно сел, достал из кармана старенький смартфон и начал щёлкать торчащий из пластика саморез, бормоча под нос слова благодарности.
Через час, я стоял на улице, застроенной домами бизнес‑класса. Здесь всё было по‑другому… не так, как в Бутово. Я шёл по знакомой улице, отмечая мелочи, от которых на душе становилось только хуже…
Вот, прошёл мимо нового БМВ, который Паша Астахов оставил здесь на ПМЖ. Он убил мотор, и просто наплевал на ремонт, купил себе новую. Вот, дом Станиславы Олегровой, она на последней вечеринке, неоднозначно намекала на уединение.
А вот… я подошёл к своему бывшему дому и тут, ничего не изменилось… та же высотная башня на территории, стеклянные балконы, трёхметровый забор. Ворота, которые обошлись мне в пять миллионов… и электронный замок, где нужно было ввести комбинацию, дабы не тратить время на ключи.
Я помнил пароль от него… 0-8-5-6. Помнил, почему я выбрал его… ту самую, заразную рекламу, для покупке полифонийных мелодий…
Но даже если бы я его ввёл, камеры на въезде мгновенно зафиксировали бы моё лицо. Лицо Алексея Смирнова, человека, который не значился в списках жильцов, не имел пропуска и не был приглашён ни одним из резидентов.
Охранник подошёл бы, попросил паспорт, позвонил бы управляющему. И тогда возникли бы вопросы: кто этот молодой человек в мятой куртке, который пытается проникнуть в дом к покойному адвокату?
Я остановился по ту сторону ограды, наблюдая. И именно в этот момент я увидел то, ради чего, сам того не осознавая, проделал этот путь.
Из подземного паркинга выехал грузовик. Не обычная «Газель», а настоящий фургон с маркировкой известного аукционного дома. Я хорошо знал этот логотип. В моей прошлой жизни я покупал на их торгах антикварные часы для партнёров по бизнесу. Двое грузчиков в спецодежде выкатывали из гаража большие коробки, обмотанные стрейч‑плёнкой, которые грузили в фургон.
— Извините, — я обернулся к прохожему, который выгуливал пуделя. Это был знакомый сосед, владелец УК, которая обслуживала мой дом. Но он, разумеется, не узнал меня в этом теле.
— Да? — он остановился, подозрительно косясь на мою дешёвую куртку.
— Вы не знаете, что тут происходит? Переезд?
— О, ну как же, — он махнул рукой, — Это ж, дом многоуважаемого Артура Альбертовича Громова, слыхали о таком?
— Известный адвокат, — кивнул я.
— Вот-вот, тот самый, известный. Погиб он недавно… и вот, Иринка, теперь дом. А перед этим вещи вывозит. Готовит благотворительную распродажу части обстановки Артура. Через какой‑то фонд, для сирот или что‑то такое. Вот, аукционщики всё забирают.
— Распродажа? — я попытался скрыть заинтересованность за маской равнодушия.
— Ну да. Она, говорят, всё распродаёт: картины там, мебель, часы… говорят, кое‑что из его кабинета в торг пойдёт! Я у него был в гостях, когда он с Иринкой разошёлся, там хорошие вещи есть! — он задумал о чём-то, и сменил тему. — Жалко Артура, хорошим человеком был…
— Спасибо, — я кивнул и быстро отошёл в сторону.
Мы с Ириной давно развелись. По нотариальному соглашению о разделе имущества дом и находившаяся в нём обстановка, включая коллекцию, отошли ей; мне достались деньги и деловые активы. По отдельной договорённости я продолжал жить в доме. Значит, распоряжалась вещами Ирина законно — как бы больно мне ни было это признавать.
Получалось, предметы, которые я собирал и которые были частью моей жизни, упаковывались и увозились, чтобы стать лотами на распродаже для широкой публики. Я смотрел на грузовик, который медленно выезжал с территории.
В квартиру Смирнова я вернулся поздно вечером. Сел за стол, открыл ноутбук и вошёл в интернет. Поиск занял у меня меньше минуты. На публичной странице благотворительного фонда, учредителем которого числилась Ирина Громова, висело объявление.
«Закрытый просмотр и торги. Аукционный дом „Аурум“. Тематика: Из собрания и интерьеров Артура Громова».
Я кликнул на ссылку с каталогом. Страница загрузилась, и передо мной замелькали фотографии лотов. Я видел дорогие сервизы, антикварные письменные приборы, массивные кресла из красного дерева. Всё это стоило немалых денег, но меня не интересовала цена. Я листал вниз, пока не нашёл то, чего боялся и искал одновременно.
Среди фотографий висела картина. Она была не дорогой по каталогу, оценка… всего, пятьдесят тысяч рублей. Дешёвый холст, скромная рама. Но я остановился на ней и не мог отвести взгляд.
Это была семейная картина. Не портрет, а пейзаж. На нём был изображён старый дачный дом под Чеховом, с покосившейся крышей и старой яблоней у забора. А перед домом сидели трое детей. Две девочки близняшки и мальчик. Картина была написана моей матерью, Ольгой Петровной Громовой. Она написала её за год до того, как случилась трагедия, оборвавшая жизнь одной из моих подруг детства, после которой, ушла и вторая.
Для аукционного дома это был просто декоративный элемент интерьера, невысокого качества масляная живопись. Для Ирины — вещь, которая ей никогда не нравилась, а для меня, эта вещь была бесценнее всего остального.
Я откинулся на спинку стула и начал думать.
Картину следовало выкупить законно. Стартовая оценка составляла пятьдесят тысяч, а у меня имелось лишь сорок пять. С учётом комиссии аукционного дома и возможного роста цены не хватало заметно больше.
— Так, ладно… — я разогнулся, и вернулся всем вниманием к странице аукциона. Пролистал вниз, до раздела «Условия участия» и, недовольно скривился.
Просмотр был закрытым, только по персональным приглашениям. Мне же нужна была не вся коллекция, а единственная картина — память о доме и маме, которых больше не было.
Оставалось понять, как получить приглашение, не выдавая себя за того, кем я не являлся.
По условиям требовались проверка личности, подтверждение финансовой состоятельности и гарантийный депозит в сто тысяч рублей. Депозит не был платой за вход: после торгов его возвращали либо засчитывали в покупку. У меня не было нужной суммы, зато в правилах упоминалось участие через аккредитованного представителя. Представитель проходил общую проверку и вносил обеспечение, а клиент устанавливал предел ставки по договору комиссии.
Я достал телефон, нашёл номер аукционного дома и набрал его. Гудки шли долго…. Очень долго! И когда я собирался положить трубку, послышалось:
— Добрый вечер, аукционный дом: Аурум. Меня зовут Вячеслав, я вас слушаю.
— Добрый вечер, Вячеслав, — спокойным тоном сказал я. — Меня зовут Алексей Смирнов. Я хочу принять участие в торгах по одному конкретному лоту — картине с дачным домом под Чеховом.
— Торги закрытые, — ответил Вячеслав. — Для самостоятельного участия нужны приглашение, проверка и депозит сто тысяч. Анонимных покупателей мы не допускаем.
— А участие через аккредитованного представителя допускается? Я готов пройти идентификацию как конечный покупатель, заключить договор комиссии и письменно установить предел ставки. Обеспечение в таком случае вносит представитель — это предусмотрено вашими правилами.
— Допускается, — после паузы ответил Вячеслав. — Но заявку подаёт сам представитель. От вас потребуются паспортные данные, договор с ним и подтверждение средств в пределах установленной ставки.
— Пришлите список аккредитованных представителей. Если один из них подаст документы до девяти утра, я смогу попасть на просмотр в десять?
Секретарь замолчал, вскоре, я услышал, как он перешёптывается с кем‑то на заднем фоне. Затем он вернулся к трубке:
— Сможете. При условии, что представитель заранее оформит заявку и возьмёт на себя депозит.
— Договорились.
Я положил трубку и дождался письма. В приложении оказался короткий список аккредитованных представителей. Одно название я узнал сразу: этой фирмой Громов несколько лет пользовался на торгах, когда покупал антикварные часы для партнёров.
Одолжение было оказано Громову, а не Смирнову. Раскрывать правду я не мог. Зато знал владельца фирмы, его манеру вести дела и одну юридическую проблему, за решение которой он вполне мог согласиться провести мою ставку и предоставить депозит.
Путь оставался сложным, зато не требовал ни выдуманного клиента, ни обмана службы безопасности: обычный договор, встречная услуга и законный заём на недостающую сумму.
Оставалось до утра убедить человека, который никогда прежде не видел Алексея Смирнова...
Поделится в соц.сетях
