Государь. Обратный отсчёт – 4
Аннотация
Не знаю, кого я так прогневил на небесах, что он наградил меня странным проклятием – вселяться в тела русских царей незадолго до их смерти. И в случае, если я не могу ничего изменить и умираю, то перерождения не заканчиваются. Я попадаю в предыдущего русского царя! Проваливаясь все глубже во тьму веков…
Авторы: Петр Алмазный, Greko
Цикл: Государь
Предыдущие книги этой серии:
Государь. Обратный отсчёт – 3
Государь. Обратный отсчёт – 2
Государь. Обратный отсчёт – 1
Авторы: Петр Алмазный, Greko
Цикл: Государь
Предыдущие книги этой серии:
Государь. Обратный отсчёт – 3
Государь. Обратный отсчёт – 2
Государь. Обратный отсчёт – 1
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
— Аминь! — на автомате отозвалась толпа, хотя мы были не в храме и не на литургии.
Я расправил плечи, словно сбросил с себя тяжкий груз.
Испанский стыд, так давивший меня все месяцы в теле Николая, больше не мучил. Осталось много незаконченного, но этим займемся позже.
В том числе указом о вольности частновладельческого крестьянства. Это будет, как я надеялся, первый документ, который подпишет Александр в качестве нового Хозяина Земли русской. Земельная реформа по польскому варианту, то есть с полной передачей надела и без грабительского выкупа. Все проговорено накануне.
Твердо ступая по узорчатому паркету, подошел к группе офицеров и каждому крепко пожал руку. Глядя прямо в глаза. Не прожигая свинцом, но с любовью.
Не похлопывание по плечу, не подача руки для поцелуя и не короткая похвала — именно крепкое рукопожатие как знак особого расположения.
Адмиралы и генералы оценили. Справились с растерянностью, с неприятием моего решения об отречении. Мне отвечали как боевому товарищу, вкладывая в свое рукопожатие все уважение, которое заслужил в их глазах.
— Вот и кончилась твоя служба, казак, — обернулся к бывшему сотнику, а ныне есаулу Данильченко. — Теперь твое место за плечом сына.
Матвей с глазами на мокром месте дернул кадыком и, не сказав ни слова, направился к новому императору, к которому уже потянулась вереница поздравляющих. Тех, кто спешил застолбить себе место в тени верховной власти.
Мне захотелось на воздух. Взглянуть на синее море, подставить лицо ласковому осеннему солнцу, вдохнуть запах апельсинов, которым пропахла вся Одесса.
А как иначе? Апельсин в павловские времена спас этот город, и многочисленное греческое население даже во время войны как-то умудрялось завозить этот ярко-оранжевый привет из далекого Средиземноморья. А уж когда кончилась блокада Черного моря…
Распахнулись двери Воронцовского дворца.
Я вышел наружу в тень колоннады. Замер на лестнице.
Парадный двор и сад за невысокой оградой был заполнен людьми. Человеческое море колыхалось и за чугунной решеткой.
Спустился по ступенькам и направился в сторону высокой ротонды над крутым обрывом. Вчера мы там ужинали с губернатором, любуясь лунной дорожкой на темной морской глади. А сейчас хотелось повосхищаться лазурным цветом искрящейся под солнцем одесской бухты и грациозным полетом белых чаек.
Передо мной расступались. Кланялись. Приветствовали громкими криками.
— Благодетель! Защитник!
Ожидаемо. Пока слова покаяния не пошли в народ, светлый образ воина-победителя, былинного богатыря намертво приклеен к образу Николая.
Поможет ли все, что я сейчас сделал? Или людская молва все перевернет?
Море, ожидаемо, было прекрасным. По нему плыли шаланды под белыми парусами.
Точнее серыми, но кому какое дело? Для меня они навечно белые, и точка!
Кефаль, контрабанда?
Контрабанда вряд ли. Одесса — город порто-франко, так что контрабанда сюда не плывет. Ее отсюда тащат за черту города.
Мне захотелось просто прогуляться по мирным улицам. Послушать звуки мирной жизни, а не пальбы и ружейной трескотни. Вдохнуть запах сваренного на песке кофе, ароматы свежего хлеба. Услышать вместо тяжких стонов искалеченных людей непередаваемый одесский говорок.
Имею право?
Кажется, заслужил.
На мне мундир без знаков отличия, простая белая фуражка. Да если и узнают, какие проблемы?
И я пошел гулять.
Бульвар, он же Променад. Фланеры, дамы с зонтиками, много военных. И побитые ядрами пышные кроны сирени.
Дошел до зеленого герцога Ришелье, оценил размер ущерба пьедесталу.
Все восстановимо.
У отеля «Петербург» важные, как генералы, кельнеры в белых мундирах с золотыми пуговицами выносили креманки с мороженым для гуляющей публики.
Свернул вглубь городских кварталов.
Дерибасовская.
Одни магазины и вывески на французском и итальянском. А чуть дальше, если миновать входы в многочисленные кантины в подвалах, из которых звучали песни на французском и итальянском, магазины с колониальным товаром. Опять же итальянского и французского происхождения.
Космополитичная Одесса, она как вечный укор Жакам и Леонардам. Что вы забыли на русской земле, взяв руки оружие? Мы же любим вас, зачем с нами воевать? Мы радуемся вашим песням, театру, поэзии…
Даже макаронам!
Кстати, вот и они, в немного пыльной витрине. По соседству с пармезаном, оливковым маслом, каперсами, маслинами и анчоусами. И с горами апельсинов и лимонов. Все бочки в гости к нам!
Я проголодался.
Ноздри уловили дразнящий аромат барашка на вертеле.
Ноги сами собой вынесли меня ко входу во дворик, превращенный в греческую таверну.
Сглотнув слюну, замер у входа, сообразив, что в кармане шиш да ни шиша.
Мою заминку заметил хозяин.
Он меня узнал!
Тут же подлетел и слезно попросил быть его гостем.
Ну как устоять, если глаза приковал очаг, в котором мальчик крутил нанизанного на длинный вертел поросенка!
Поддавшись искушению, позволил себя уговорить.
Не прошло и нескольких минут, как стол был уставлен тарелочками с мезе и с кусками исходящего паром мяса.
И, конечно, запотевший кувшин с вином. Прямо из «мины». Не той, что взрывал Тотлебен. Из катакомб под домом, которыми Одесса пронизана как сыр Маасдам.
Николай не пьет вина?
Да пошел он! Больше нет императора Николая.
Может, дойти до телеграфа и отправить жене телеграмму?
«Моя птичка! С сегодняшнего дня я на пенсии. А не махнуть ли нам в Ниццу?»
Интересно, Александра Федоровна подумает, что я сошел с ума, или будет прыгать от счастья?
Ницца… База в сардинском королевстве нам не нужна, мы свои отстояли в Черном море, но Лазурка великолепна и без Андреевского флага в бухте Виллафранка.
Не будем спешить, времени у меня достаточно. Но как говорил Гёте, «жизнь слишком коротка, чтобы пить плохое вино».
Я кивнул трактирщику, чтобы налил мне в кружку.
Винишко оказалось так себе, зато мясо… О, это было что-то с чем-то!
Осоловевший от еды и вина, с лоснящимися от внутреннего жара щеками, я потащился обратно в Воронцовский дворец.
Пару раз на глаза мне попался на глаза плотный пожилой человек в темном. Он то обгонял меня, украдкой заглядывая под козырек фуражки, то отставал.
Перестав обращать на него внимание, дошел к Потемкинской лестницы.
Остановился, любуясь знакомой картиной.
— Государь!
Меня так часто окликали во время прогулки, что я лишь лениво повернул голову.
Снова тот старик в темном.
Проситель?
Нет, у него пистолет!
Последнее, что я разглядел, — яркая вспышка на зарядной полке…
Глаза не желали открываться. Виски давило. В уши лезли слова на незнакомом языке. В них слышалась тревога.
Я с трудом разомкнул глаза и обнаружил себя лежащим на низкой кушетке в тесном каменном дворике, в который едва проникало солнце. Одну неоштукатуренную стену украшало непонятно как вцепившееся в кладку узловатое дерево с редкими листочками, а другую, принадлежащую жилому дому, — несколько стрельчатых окошек в восточном стиле, забранных медными решетками. Из-за них выглядывали хорошенькие, но очень бледные женские личики.
— Ваше Величество! — окликнул меня молодой голос с заметным акцентом.
С трудом повернув голову, обнаружил стоявшего рядом чернобрового мужчину в высокой двухцветной шапке. Щегольские усики, козлиная бородка, миндалевидные встревоженные глаза. Красный камзол, зеленое бархатное нижнее платье и медаль «За усердие».
Что-то до боли знакомое. Где я его видел?
— Ты кто?
Мужчина часто заморгал и плаксиво зачастил:
— Вот же горе! Ужас! Чума на мои дома! Чем я прогневал небеса?
Голову пронзила вспышка боли. Я схватился за виски и обнаружил над левой бровью набухающую шишку.
След удара от пули?
Да не может быть! В меня стреляли из «Лепажа», и пуля из такой «дуры» не могла не разнести мне голову.
— Что произошло? — постарался спросить как можно спокойнее.
Мой собеседник скрючился в глубоком поклоне и глухо ответил:
— Вы выходили со двора и ударились головой о низкую притолоку. Я и мои слуги перенесли вас на оттоманку. Благословенный! Разрешите омыть ваше драгоценное чело прохладной водой. Вам станет легче.
Благословенный?
Уж не в тело ли Александра Первого меня забросило?
Руки зашарили по лицу и не обнаружили усов. Зато нашлись бакенбарды. Скорее бачки, «щекоуши», а не мощные щекобарды. И пухлый гладкий подбородок.
Выходит, я погиб в Одессе, причем был убит наповал, ибо не помню ни мгновения после выстрела.
Но почему Александр? Почему не Павел? Мне казалось, что «обратный отсчет» работает от сына к отцу. Или все дело в золотом порфире, как предупреждала караимка Айбике?
Караимка! Караимы!
Меня осенила догадка. Передо мной — Симка Бобович, только на тридцать лет младше, без окладистой бороды. Но уже с медалью!
— Сима Соломонович?
Гахам — или он еще не гахам? — всплеснул руками.
— Мои молитвы услышаны! Память вернулась к вам, государь. Да, это я, Хаджи-Ага, сын Шоломе Чабака-Бобовича. Вы в моем доме, в Чуфут-Кале.
В Чуфут-Кале? Что я тут позабыл? Вернее, что тут делает Александр?
К сожалению, караим ошибся: доступа к памяти Александра не было. «Винчестер», как обычно, не желал сходу открываться
Очень отвлекала боль в голове. Я зажмурился, чтобы сосредоточиться.
Это покушение, оно застало меня врасплох. Все планы — мимо кассы.
Лишь один плюс. Надеюсь, Саша теперь всерьез задумается об организации личной безопасности.
Но кто же меня убил?
Вариантов множество, и теперь не узнаешь.
Бесит!
Англичане, месть за Ост-Индские колонии?
Меншиков? Решил меня убрать, чтобы договориться с сыном о снятии ареста с имущества? С тем же успехом руку убийцы могла направить семейка Адлербергов.
Или информация об указе о даровании вольности крестьянам дошла до какого-нибудь упоротого крепостника, возжелавшего не допустить краха устоев?
Все может быть.
Так зачем ломать голову? Все равно ничего изменить уже нельзя. Вернее можно, но уже на новом поприще. В теле Благословенного. Того, кто в моем понимании заслуживает не больше уважения, чем его брат Николай.
За что его уважать?
Все его царствование — замах на рубль, удар на копейку.
Участие в заговоре против отца. Минус в карму.
Аустерлиц. Допустил французов до Москвы. С барского плеча махнул не глядя и простил им разорение страны во время нашествия, не взяв с них ни копейки контрибуции. Минус, минус, минус.
Дурацкое послевоенное устройство, территориальные уступки австрийцам, Священный союз монархий против революций — настоящий подарок англичанам. Это уже за гранью, почти как предательство национальных интересов.
А аракчеевщина? А бездарно прожитое послевоенное десятилетие? Потерянные на мистику годы, упущенные возможности для страны — внешне- и внутриполитические, экономические…
Еще и, не решаясь действовать, фактически проспал заговор — обширнейший, с ужасными последствиями для общественной жизни страны. Так Николаю подсуропил своим ожиданием неизвестно чего, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Благословенный… Скажете тоже! За что благословлять? За незаслуженно присвоенную славу спасителя Европы, победителя Наполеона? Одно лишь оправдывает: к настоящим героям у него было трепетное отношение, им также слава досталась.
Не всю украл. Создал галерею героям. Ну и что с ними стало?
Единственный плюс — не путался под ногами у Кутузова, отсиживаясь в Петербурге, пока гремели пушки на Бородино, под Малоярославцем, на Березине, когда горели Смоленск и Москва.
Так, стоп! Ругаться на бедного Сашу неконструктивно. Можно многое исправить.
Декабристы, их разветвленный заговор. Вот с этого стоит начать.
Потом флот. Я же в Крыму. И вице-адмирал Грейг здесь или в Николаеве. Тот самый, под чьим крылом свилось змеиное кубло воров. Или только свивается?
Еще бы Ермолова с Кавказа вызвать. Нам есть что с ним обсудить.
Это для начала, для затравки.
— Царь-батюшка! Полотенце!
Я открыл глаза.
Бобович, льстиво улыбаясь, протягивал мне рушник.
Забрал у него полотенце. Пристроил на лоб.
Стало легче.
Надо отсюда поскорее убираться.
— Твои женщины? — кивнул на оконца, из которых продолжали пялиться девицы.
— Мой гарем! — еще сильнее улыбнулся караим. — Вы же изволили дать ему высокую оценку и просили передать, что в восторге от знакомства с дамами. После того, как отведали всех сладостей Востока.
У него свой гарем, и он меня в него пустил?
— Где моя свита? Почему я один?
— Вы отпустили свиту и татарских мурз обратно в Бахчисарай после посещения кенассы.
— То есть никого из русских нет?
— Нет, Ваше Величество. Но если вы желаете, могу лично вас проводить в ханский дворец.
Я отмахнулся:
— Как-нибудь доберусь, — протер лицо и лысину полотенцем и отложил на кушетку.
Очень хорошо, что всех отправил. Знать бы еще, зачем? Как же плохо не иметь доступа к памяти! Снова нужно ключик подбирать.
Почувствовав, что слабость прошла, встал.
Голова не кружилась.
Подмигнул гаремным девицам.
Они захихикали и отпрянули от окон, прикрывая лица широкими рукавами платьев.
— Где мой конь?
Симка взмахом руки указал на низкую калитку в стене:
— Ожидает вас на улице.
Он подал мне с поклоном черную фетровую двууголку, украшенную страусиными перьями, кружевом и золотыми нитями.
Только сейчас я понял, что на мне темно-зеленый военный мундир, белые лосины и сапоги-ботфорты. На шее — шарф, на бедре шпага. На груди — не россыпь орденских звезд, а скромная колодка из медалей и знаков. Шинели не было — на улице достаточно тепло.
Пристроив шляпу на голове и чувствуя себя в ней и ботфортах несколько по-дурацки, словно актер погорелого театра, направился к выходу.
Бобович семенил рядом и с приклеенной улыбкой на лице что-то бормотал о привилегиях татар, которые желательно бы распространить на караимов.
Да уж, этот парень своего не упустит.
Мне пришлось сильно нагнуться, чтобы проскочить под злополучной притолокой. Даже снял, чтобы не мешала, двууголку.
Когда распрямился, снова надел.
На узкой улице действительно обнаружился прекрасный конь в дорогой сбруе. Его держал под уздцы босой мальчик в нарядной курточке и шароварах.
Поблизости, прижавшись к стенам, толпились караимы — мужчины в чалмах и халатах, женщины в белых покрывалах с открытыми лицами. Они не спускали с меня глаз и оживленно переговаривались.
К нам приехал, к нам приехал, Александр Павлович, дорогой… Тоже мне, нашли себе развлекуху!
— Прощай, Бобович! Кстати, какое сегодня число?
— 20 октября, если считать по-вашему. А по нашему календарю…
Не дослушав, запрыгнул в седло. Уточнять год не было нужды. Конечно же, на дворе 1825-й. Год междуцарствия — таким он войдет в историю.
Значит, мне, если не ошибаюсь, 47 лет. Тело великолепно слушалось и было в прекрасной физической форме. Только тянуло правую ногу.
Я провел рукой по бедру и почувствовал скрытую лосинами повязку. Старая травма? Или свежая рана?
Как же трудно без доступа к памяти!
Мальчик тут же повел лошадь вниз по кривой улице. Конь громко цокал по древним, в трещинах плитам и иногда слегка оступался, когда копыто попадало в продольные канавки для сбора воды, прорезанные в камне.
Миновали нечто вроде крепостной стены, полупустой базар, коновязь, поилку для лошадей.
Караимы отстали.
Мальчик отпустил поводья и замер в ожидании награды, требовательно глядя на меня.
Надо бы ему дать монетку, да где ее взять?
Охлопал мундир, понимая, что в карманах искать бестолку.
На груди нащупал небольшой мешочек с завязкой-застежкой, висевший на цепочке. В нем обнаружилась мелочь.
Развязал. Выбрал гривенник, бросил мальчишке.
Он поймал на лету, сунул монету за щеку и радостно замахал руками на прощание.
Конь уверенно двинулся вниз по дороге, пробитой в скалах и накатанной множеством арб. Немалое их число двигалось вниз, увлекаемое ишаками и мулами.
За одной из скрипучих двухколесных телег я и пристроился, не имея желания куда-либо торопиться. Наверняка, едут в Бахчисарай. Так что нам по пути.
Передо мной расстилалась залитая солнцем Иософатская долина, окруженная горами со срезанными вершинами, с тенистыми темными рощами, возделанными полями и странным человеческим муравейником у подножия Чуфут-Кале. Чем ближе, тем отчетливее эта странность проявлялась — не селение, а множество дыр в земле и скалах, у которых копошились люди.
У самого спуска загадку дополнила новая необычная и абсурдная картина. Мне навстречу выступил большой оркестр из оборванцев. Смуглые, черноглазые музыканты — кто в дырявой солдатской шинеле, кто в матросской крутке, кто в старом сюртуке, кучерском кафтане с оторванной полой или непонятной хламиде, но все в татарских бараньих шапках — выстроились в три шеренги и двинулись в атаку. Скрипки, зурны, флейты, барабаны, литавры — все вместе это создавало нестройную какофонию.
Это были цыгане! Цыганский оркестр!
Мой конь задергал ушами, заржал, затанцевал стройными ногами. Местные аранжировки ему явно пришлись не по нраву. Как и мне.
Я бросил несколько гривенников, чтобы от меня отвязались, и постарался побыстрее объехать необыкновенный концерт.
Далее пришлось пробираться через тот самый поселок из землянок и пещер. Окружающие их навесы и плетни облепили любопытные. Попрошайки пытались меня догнать, но не тут-то было — я бросил коня в легкий галоп и быстро миновал цыганское селенье. Но гам из песен, криков и нестройной музыки словно гнался за мной по пятам, разносясь далеко по горам.
Фух! Кажется, проскочил.
Я разжал пальцы, сжимающие эфес шпаги в черных ножнах. Когда успел схватиться?
Придержал коня.
— Искандер!
Мне наперерез бросилась тонкая женская фигурка.
Босоногая девушка, скорее, молодая женщина, очаровательная черноглазка, в темно-синей шапочке-фесе с вышитыми жемчугом звёздами и лунницей и наряде, напоминавшим многослойную пеструю капусту, нагло вцепилась в поводья.
Еще одна попрошайка?
— Искандер! — требовательно повторила она, сверкнув белоснежными зубками-жемчужинами. — Сколько мочь я ждать! Куда пропадать?
Говорила она по-русски плохо, но за озорные ямочки на щечках можно простить такую мелочь. Похоже, она знала Александра и даже ждала его.
Но зачем?
Девушка, не выпуская поводьев, потащила коня в сторону от дороги. К редколесью из можжевельников, над которыми возвышалась серая, будто срезанная ножом высокая скала.
— Эй, послушай! Остановись! — окликнул я девушку, но она проигнорировала мой возглас.
Провела коня по неприметной тропинке, вьющейся между мохнатых густых лап, и мы оказались на укрытой от глаз очаровательной полянке. На редкой пожухлой траве был расстелен потертый тонкий ковер, поблизости журчал ручей, и сильный можжевеловый аромат кружил голову.
Райское местечко!
Романтичное. Томный день входил в права, обещая пикантное приключение.
Ай да, Саша! Вот-вот стукнет полтинник, и седина в бороду, бес в ребро? На молоденьких потянуло?
А мне-то что делать?
Действия девушки полностью подтвердили мои предположения.
Она зацепила, потянув на себя, поводья за разлапистый куст и, не став дожидаться, пока слезу с коня, направилась к ковру, призывно вихляя бедрами.
Утвердившись на подстилке ногами, начала раздеваться. Нисколько меня не стесняясь. Доказывая каждым движением, что это свидание не первое, что изначальная робость давным-давно пройдена и забыта.
В сторону полетела короткая кофточка с широкими короткими рукавами и нагрудная сетка, украшенная монетами. Следом пояс с круглой пряжкой из серебра, передник с вышивкой и тесьмой. Потом пришел черед верхнего длинного платья до пят, потом — нижнего, полосатого, из синего атласа.
Все детали одежды разлетались в разные стороны, образуя вокруг озорницы художественный беспорядок.
С сексуальным подтекстом!
Когда на девушке остались лишь шаровары и нижняя рубашка из шелка с отделкой из золотой нити, стриптиз закончился. Она с вызовом уставилась на меня, не понимая, почему я все еще в седле.
Даже притопнула сердито пяткой. Тряхнула крепкой грудью, натягивающей тонкую ткань. Спелые полушария попрыгнули и чуть не выскочили через низкий разрез на рубашке.
Вот же засада!
Судя по богатой одежде и белоснежной коже, она точно не цыганка.
Но кто же ты, прекрасное создание?
Вспомнив, как прикосновение дуси-Юрьевской открыло мне доступ к памяти Александра II, я слез с коня и направился к девушке.
Она победно засмеялась и протянула мне руки.
Я подал свои.
Девушка громко вскрикнула, когда наши пальцы встретились, и отпрыгнула спиной назад. Не удержавшись на ногах, рухнула на колени.
Ее глаза вспыхнули, прищурились, пальцы ухватили первую попавшуюся под руку деталь сброшенной одежды — за кофточку. Она прижала ее к груди, пряча отделанный кружевом вырез на нижней рубашке.
Секс явно отменялся. Да и не очень-то хотелось.
Я сделал шаг назад и спокойно спросил:
— Кто ты?
— Кто я? — вскрикнула девушка, не вставая с колен. — Ты кто есть?! Ты не Искандер Благословенный!
Поделится в соц.сетях
