Псих. Расплата.
Аннотация
Девять корпораций правят миром. Девять одаренных «героев» служат им цепными псами. Идеальная система, где обычные люди — лишь ресурс. Так было всегда, пока я случайно не заполучил запретный Дар. Круто? Да ничего подобного!
Никогда не мечтал быть одарённым. Просто оказался не в том месте и не в то время — потому что я Псих, со мной так всегда.
Мне плевать на Девятку, которую обожает вся Конфедерация. Плевать на Совет старейших, который держит её за яйца. Меня волнует только одно — кем я теперь стал и как бы не разрушить весь мир к чертям собачьим.
Авторы: Павел Барчук, Павел Ларин
Цикл: Последний телепат
Предыдущие книги этой серии:
Псих. Первая кровь
Псих
Никогда не мечтал быть одарённым. Просто оказался не в том месте и не в то время — потому что я Псих, со мной так всегда.
Мне плевать на Девятку, которую обожает вся Конфедерация. Плевать на Совет старейших, который держит её за яйца. Меня волнует только одно — кем я теперь стал и как бы не разрушить весь мир к чертям собачьим.
Авторы: Павел Барчук, Павел Ларин
Цикл: Последний телепат
Предыдущие книги этой серии:
Псих. Первая кровь
Псих
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Я шагнул к сцене. Вернее, шагнул — это громко сказано. Просто перенёс вес с одной ноги на другую. А потом остановился.
— Твою мать, — сказал вслух.
Обернулся.
Мужик лежал на боку, неудобно подвернув руку. Планшет валялся в метре от него, гарнитура болталась на проводе. Из носа продолжало течь, натекло уже прилично, тёмная лужа расползалась по доскам.
«Мозгоед. Я могу что-то сделать?»
Секундная пауза. Будто размышление, но не над моим вопросом, а — стоит ли отвечать и что вообще сказать?
«Можешь. Цветы на могилку принеси. Ты, кстати, весь день их таскал, у тебя теперь большой опыт».
«Я серьёзно. Штык же очнулся. И даже не совсем конченым психом. Я его вытащил».
«Штыка ты отправил в нокаут, придурок. Чистой воды случайность, потому что понятия не имел, что творишь. А тут — просто убил. Разница есть? Ты телепат, а не бог. Воскрешать простецов не умеешь. Никто не умеет».
«Я не хотел».
И вот тут телепат заржал. Тихо, ехидно, как он умеет.
«В этом и прикол Дара, Псих. Никто не хочет быть говном. Все начинают одинаково — не хотел, случайно вышло, обстоятельства такие. А потом в твоих руках оказывается охренительная власть над реальностью и не менее охренительные возможности, и ты очень быстро перестаёшь ценить всякие мелочи. Например, никчёмную жизнь какого-то сраного администратора, который просто делал свою работу».
«Заткнись».
«Да на здоровье. Ты спросил — я ответил. Иди уже, кретин. Время. Мы опаздываем на пять минут. Твоя задержка — это подстава для Гнуса и остальных. Ты забыл, что не один?»
Я смотрел на мёртвого мужика ещё пару секунд. Что-то меня один хрен держало.
У него на запястье болтались часы с потёртым ремешком, а на планшете виднелось расписание мероприятия, где половина строк была отмечена галочками. Аккуратными такими, ровными. Он ставил их весь вечер.
Ладно. Ничего. Идём.
«Вот и умница», — одобрил Мозгоед.
Я двинулся к свету.
Со стороны кулис по-прежнему доносился счастливый женский голос.
— …с огромным удовольствием приглашаю на эту сцену человека, которого представлять не нужно! Символ нашей эпохи, гордость Конфедерации — Аркадий Воронцов!
Зал взорвался. Это были не просто аплодисменты. Полторы тысячи человек орали, свистели, топали ногами. Кто-то визжал, кто-то натурально рыдал и бился в припадке. Где-то в глубине зала завели скандирование: «А-по-гей! А-по-гей!»
Я вышел из-за кулис.
Свет ударил сразу, со всех сторон, белый и плоский. Он был такой яркий, что первые пару секунд вообще ни хрена не видел, только слепые пятна. Пришлось остановиться, иначе полетел бы носом вперёд на глазах у всех присутствующих. Зашибись получилось бы фееричное появление великого телепата.
Потом глаза привыкли.
Сцена оказалась огромной. Метров пятьдесят в ширину и не меньше ста в длину, с чёрным полукруглым задником и здоровым экраном наверху. На противоположном её конце стояла прозрачная трибуна. За ней — ведущая в длинном красном платье, кинозвезда с плакатов.
А посередине, на приличном расстоянии от меня, замер Апогей.
Выглядел предводитель Девятки до блевотины празднично и нарядно. Всё та же белая курточка, но с гораздо большим количеством золотых нашивок, растрёпанные волосы. Их явно укладывали руки профессионала. Белые брюки, белая футболка, белые туфли.
Воронцов стоял с разведёнными в стороны руками, будто физически принимал всю ту любовь и обожание, которые переполняли зрителей.
Внизу, за краем сцены, — зрители. Море лиц, уходящее в темноту.
В первом ряду сидели девять человек в дорогой одежде, с дорогими украшениями. Все... как бы это сказать... немного староваты. Я узнал только двоих, но и этого хватило. Вполне понятно — на козырных местах расположился Совет в полном составе.
Там же устроились члены Девятки. Дальше шли ряды с обычными одарёнными, которые трудятся в Авангарде. И только с середины зала, за специальной перегородкой, начинались места для зрителей.
Между сценой и первым рядом стояли камеры. Три штуки на штативах. Ещё одна, на длинной стреле, как раз плыла над залом.
Апогей меня не видел — он был развёрнут лицом к публике.
Зато меня увидела ведущая. Улыбка на её лице продержалась ещё секунду, а потом медленно начала трансформироваться в удивлённое выражение.
Я сделал ещё несколько шагов вперёд. Перед Апогеем стоял микрофон, и он был мне нужен. Вопрос в том, как убрать Апогея от микрофона. Ну или второй вариант, отнять у ведущей. Только это будет смотреться мандец как по-идиотски. Значит, всё-таки Апогей.
Полторы тысячи человек продолжали орать, хлопать над головами, топать. Кто-то в проходе прыгал. Они ещё не поняли, что всё их праздничное мероприятие полетело к чертям собачьим.
Но уже в следующее мгновение что-то начало меняться. Сначала замолчали те, кто сидел ближе. Они наконец увидели ошарашенное лицо ведущей и парня в рабочей форме, которого на сцене быть не должно. Дальше пошло волнами, как круги по луже. Скандирование сбилось. Кто-то не попал в ритм, за ним ещё один, потом ещё.
Хлопки стали реже. Где-то слева хохотнули. Коротко, неуверенно. Типа, ну а чего, наверное, так и надо по сценарию.
Вот на этот сбившийся восторг Воронцов и отреагировал, как на фальшивую ноту в симфонии всеобщего обожания. Он обернулся.
Руки предводитель Девятки опустил уже в развороте.
Мне почему-то всё происходящее казалось ненастоящим. До этого, когда в фургоне прокручивал своё появление, Воронцов, согласно моим фантазиям, должен был повести себя определённым образом. Удивиться, разозлиться, позвать охрану.
Ни хрена подобного.
Апогей сразу узнал меня, но его лицо не изменилось. Вообще. Улыбка так и сияла на этой смазливой роже, как приклеенная. Однако при этом изменился взгляд.
Воронцова надо читать по глазам, это я ещё в ювелирном понял. И вот сейчас в них появилось что-то весьма неожиданное и даже настораживающее.
Он обрадовался. Реально. Смотрел на меня, как на подарок, который положили под ёлку. Но уже в следующую секунду во взгляде предводителя Девятки появилась ещё одна эмоция. Лёгкое раздражение. Подарок вручили не в том месте и не в то время. Апогей вспомнил, где мы находимся и что у нас очень до хрена свидетелей, в том числе Совет Старейших.
Его челюсть немного, совсем чуть-чуть, выступила вперёд, зубы сжались. Улыбка всё ещё была на месте, но сейчас она выглядела более фальшивой, чем обычно. Я вдруг отчётливо понял: белобрысый ублюдок сейчас применит Дар. У меня есть максимум пара минут.
Не убьёт меня. Нет. Ему это не надо. Но вырубит и постарается утащить со сцены. Только фишка в том, что Дар блондинчику придётся применить так, чтобы не обосраться на глазах у зрителей.
Я сделал ещё несколько шагов в сторону Воронцова, соображая, как поступить лучше. Подбежать и схватить эту грёбаную стойку с микрофоном? Обычная деталь, а я её не продумал. Всё спланировал. Откуда выйду, что скажу. Но как отнять микрофон у мальчика в белой курточке, не просчитал. Идиот, блин.
Апогей поднял ладонь. Снова этот идиотский жест — «никто не упадёт».
Полторы тысячи человек выдохнули разом. Отвечаю, я этот выдох услышал.
Воронцов вытащил микрофон из подставки.
— Друзья, — произнёс он.
Голос ушёл в колонки. Мягкий, домашний, тёплый и родной. Как он, сучонок, ухитряется это делать?
— Вы вообще в курсе, что этот зал сегодня готовили двести человек?
Пауза. По секундомеру, не иначе.
— Свет, звук, сцена. Все они сейчас стоят за кулисами и ждут, когда мы разойдёмся, чтобы прибраться. И ни один из них никогда не выходил на сцену. Но сегодня мы решили сделать нечто особенное.
Он повернулся ко мне. Улыбка стала шире.
— Я хочу, чтобы вы увидели тех, кто обеспечивает нас технической поддержкой. Вот, друзья, один из людей, кому мы должны быть благодарны за сегодняшний вечер.
Зал взорвался. Люди снова мгновенно сошли с ума. Повскакивали со своих мест, принялись орать и хлопать. И никому не пришло в голову, что один рабочий на сцене — это немного странно. Если бы приглашали персонал и хотели поблагодарить прилюдно, то вышло бы как минимум человек десять.
Но всем было насрать на адекватное восприятие происходящего. Народ бесновался. На экране под потолком крупным планом дали мою физиономию, и от вида собственной рожи высотой в четыре метра меня чуть не перекосило.
Гениально, конечно. За восемь секунд Воронцов из внештатной жопы сделал цирковой номер. Завтра об этом напишут все газеты Конфедерации. Апогей вытащил на сцену простеца. Апогей, мать его, человечный.
Я двинулся дальше. Медленно, без резких движений. До микрофона оставалось шагов десять, но проблема была в том, что Воронцов теперь держал его в руке. Чёрт, всё-таки ведущая...
Однако в следующее мгновение Воронцов снова меня удивил. Он вернул микрофон в стойку. Потом развернулся и посмотрел мне прямо в глаза.
«Витя. Не здесь».
Я так охренел, что меня буквально подкинуло на месте. Голос, прозвучавший в моей голове, принадлежал Апогею.
«Он что, твою мать, телепат?!»
Это был уже мой мысленный крик, предназначенный только Мозгоеду.
«Не плети, — отозвался тот. — Зато теперь он на сто процентов убедился, что ты телепат. Иначе ты бы не припёрся на это мероприятие и не пошёл бы на сцену. Думаю, он даже понял твою задумку. Апогей это Апогей. Он просто дал тебе возможность услышать свои мысли».
«Я могу слышать мысли?! Да ну на хрен!»
«Третья ступень, которую ты перескочил. Псих, сейчас вообще не время. Ок? Давай разберёмся с твоим выступлением, пока нас тут не заластали».
Я медленно двинулся в сторону грёбаного микрофона. При этом смотрел прямо на Воронцова. Надеюсь, он по моему настрою поймёт ответ — да пошёл ты на хрен, белобрысый кретин.
«Витя, — снова прозвучало в моей башке. — Ты меня слышишь? Я открыт для тебя. Я хочу, чтобы ты меня слышал. Уходи сейчас. Ты задумал ерунду. Уходи и жди меня за сценой».
То есть он даже не понимает, слышу я его или нет. Просто очень активно думает в мою сторону и надеется, что услышу. Забавно.
Я продолжал двигаться к микрофону.
Внезапно взгляд Апогея метнулся от меня к первому ряду в зрительном зале. Я машинально сделал то же самое. Посмотрел в партер. Туда, где сидела сильно охреневшая Девятка и старейшие.
Из всех членов Девятки, которые пялились на происходящее круглыми глазами, только Панацея выглядела человеком, который понимает, что происходит. Но при этом она явно была зла. На меня, само собой.
А вот Старейшие вообще не шевелились. Они изучали представление, развернувшееся прямо под их носами, без каких-либо эмоций. Единственное — ровно в тот момент, когда мы с Воронцовым посмотрели в зал, рука Раменского скользнула в карман. Он вытащил мобильник и что-то в него сказал.
Чуть ли не в то же мгновение по залу пошло движение.
У дальних стен, там, куда не доставал свет, началась суета. Я плохо видел детали, но и без того было понятно: это активизировалась охрана и мои друзья-инквизиторы. Раменский, в отличие от простецов-зрителей, прекрасно знает, что в сценарии никаких электриков не было. Он отдал псам команду «фас!».
Внезапно всё это перестало иметь значение. Я почувствовал тяжесть. Будто меня накрыло бетонной плитой, резко и неожиданно. Будто вес моего собственного тела увеличился в разы.
«Вот гнида, — восхитился Мозгоед. — Белобрысый ублюдок собирается тебя вырубить Даром. И это в присутствии Совета с их колечками. Блондинчика сейчас выворачивает от боли на самом деле. Он выступал-то через силу. Но даже при этом готов рискнуть».
Я почувствовал, как мои колени начинают сгибаться. Сами.
Сука!
Перенёс вес назад, доски под кедами скрипнули. Со стороны, наверное, выглядело так, будто пацан из обслуги оробел от софитов и приседает от смущения.
Всё происходящее на сцене заняло от силы несколько минут, хотя мне казалось, что прошла целая вечность.
Тяжесть росла. Стало тяжело дышать. Кровь ушла куда-то вниз, в ступни, ноги стали чужими. Секунды через три я перестал чувствовать пальцы.
А народный герой, который сейчас давил меня Даром, стоял в трёх шагах и улыбался залу.
Зато с рожей у него творилось нечто весьма интересное.
По виску сползла капля. Одна, вторая. В правом глазу лопнул капилляр, там теперь появилась тонкая красная ниточка. Апогею реально с трудом давалось всё это. Абсольвиум Старейших, которые находились неподалёку, глушил его Дар, и Воронцов действовал чисто на волевом усилии.
Вырубить упрямого телепата для него было важнее всего. Вырубить и, так понимаю, спрятать от остальных. А что? Парню поплохело от счастья, вот он и упал прямо на сцене. Предводитель Девятки подхватит меня за шкирку, утащит за кулисы. А там — ищи ветра в поле.
Зал ничего не замечал. Зрители орали и ждали продолжения, искренне считая, что всё идёт по сценарию.
Что делать? Твою ж мать!
Мой идеальный план, который казался таким простым, на самом деле и правда полная срань. Зубов был прав.
«Не тупи, Псих! — голос Мозгоеда донёсся откуда-то издалека. — Он открыт. Это охренительный шанс поджечь ему немного мозги. Ныряй!»
«Ты говорил, нельзя прочесть одарённого!»
«Я говорил, нельзя без подготовки. Но у тебя нет на неё времени. Ты у нас грёбаный самородок, вундеркинд. Ныряй!»
Я закрыл глаза и шагнул. Образно говоря, конечно. Прыгнул в сознание Апогея как в воду.
Первый слой — гул. Как приложить ухо к тонкой перегородке в коммуналке: понятно, что там люди, но ни слова не разобрать.
Потом пошли картинки. Свет, счёт до трёх, чужая рука на плече, номер кресла, чистые манжеты, чистые манжеты, чистые манжеты. Он их проверял весь вечер. Раз двадцать.
Пусто. Не то.
«Глубже, кретин!»
Погрузился ниже — всё выстроилось по линеечке. Расписание, порядок, ритуал. Никаких людей. Ни одного лица.
«Ещё!»
Рывок — я упёрся в стену. Настоящую, плотную, как бетон в бункере. Так человек прячет то, к чему сам не прикасается по своей воле.
«Стой. Здесь. Бей!»
Я ударил.
И провалился.
Это было помещение, похожее на больничную операционную. Кафель. Белый, до половины стены, с тёмными швами. Лампа под потолком в железной сетке.
Стол — металлический, с ободранными углами, поцарапанный. Интересно, как можно поцарапать металл да ещё так глубоко?
На столе — здоровенный камень. Булыжник килограммов на пятьдесят, с размеченными маркером боками: цифры, стрелка, крестик посередине.
Перед столом пацан. Лет девяти, может, десяти. Худой, в чём-то вроде больничной пижамы, светлые волосы отросли и лезут в глаза. Рожа смазливая и очень знакомая. Апогей.
Вокруг — четверо в белых халатах.
Какого хрена я вижу картинку со стороны? Обычно меня швыряло прямо в главное действующее лицо. Я видел всё глазами объекта, как в игре.
И вот тут меня накрыло. Чужими эмоциями и мыслями.
Эти люди в белых халатах. Они не были злыми. Совсем. Никто из них не орал, не бил пацана. Один зевал в кулак. Второй читал что-то в папке. Третья, женщина, поглядывала на часы — по-моему, у неё заканчивалась смена.
Им было скучно.
— Подними, — сказал четвёртый из-за плеча мальчишки. Ровно, без выражения.
Пацан смотрел на камень и не двигался.
Голос снова повторил:
— Подними.
Пацан не мог. Отвечаю, я чувствовал его опустошённость — он выгреб себя досуха, у него просто нет сил. А ещё упрямство. Ему надоело быть обезьянкой в цирке.
— Подними, сказал же. Зачем ты всё усложняешь?
Из-за спины пацана появился мужик. Четвёртый в белом халате. Он поднял руку с палкой, похожей на «стрелу», и приложил конец к шее мальчишки. Тот вскрикнул, его скрутило от боли.
Камень медленно начал подниматься над столом.
— Прогресс, — сказал доктор-садист.
Женщина посмотрела на часы и записала.
Тут меня накрыло второй волной ощущений. Они больше не походили на усталость или на страх.
Это была ненависть. Сильная, невыносимая. Такая, от которой сводит зубы и хочется орать в голос.
Пацан ненавидел всех этих уродов в белых халатах. Они мучают его, заставляют работать на пределе возможностей. Заставляют менять гравитацию у всего. Начиная от камней, заканчивая грузовиками.
И ещё он знал, что однажды, когда станет совсем сильным, когда получит необходимые инструменты, всё изменится. Каждого, кто причинил ему боль, ждёт мучительная смерть.
Поделится в соц.сетях
