Настоящий американец - 6
Аннотация
А вот и долгожданная осень 1956 года. Время на которое поставлено очень многое! Настоящий американец готовится прыгнуть в высшую лигу, в мир по настоящему больших денег и возможностей.
И больших врагов. Как же без этого...
Авторы: Аристарх Риддер
Цикл: Настоящий американец
Предыдущие книги этой серии:
Настоящий американец - 5
Настоящий американец - 4
Настоящий американец - 3
Настоящий американец - 2
Настоящий американец
И больших врагов. Как же без этого...
Авторы: Аристарх Риддер
Цикл: Настоящий американец
Предыдущие книги этой серии:
Настоящий американец - 5
Настоящий американец - 4
Настоящий американец - 3
Настоящий американец - 2
Настоящий американец
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Твою мать! Вот вам и «бруклинская Астория», чтоб её!
Только что Моника, великолепно вышколенная и мордально и фигурально безупречная официантка ресторана при отеле, подлила мне кофе, подарив самую дорогую из своих профессионально-белоснежных улыбок, а потом кофейник в её руках зажил собственной жизнью и превратил мой светло-серый пиджак в серо-буро-малиновый, в крапинку. Кофейные пятна на нём смотрятся… эклектично.
— Моника, что тут происходит?
Голос мистера Айзеншписа, помощника управляющего, зазвенел в ресторане как хорошая противопожарная сигнализация, а сам он подлетел к моему столику со скоростью, которую невозможно заподозрить, глядя на его круглую фигуру. Удивительно, как этот колобок умудряется так быстро двигаться. Хотя быстро он не только двигается: одного взгляда ему хватило, чтобы понять, что произошло, и заодно прикинуть стоимость моего костюма.
— Мистер Уилсон, мистер Уилсон! — зачастил он. — От лица нашего отеля приношу вам самые искренние извинения! Это возмутительно, это недопустимо. Я прямо сейчас заберу ваш пиджак и лично отнесу его в прачечную, где его приведут в… И нет! — он выставил перед собой руки, защищаясь от незаданного вопроса. — Можете не переживать. Если наша прачечная не справится и на пиджаке всё-таки останутся следы кофе, — тут его взгляд выстрелил в Монику, и от этого выстрела она мертвецки побледнела, — то мы компенсируем вам стоимость костюма. Или, если пожелаете, я сегодня же пришлю к вам лучшего портного Бруклина, он снимет мерки, и через неделю мы построим вам новый костюм, точно такой же, а может быть, даже и лучше. За счёт отеля, само собой.
Судя по тому, как дрожали губы у Моники, было совершенно понятно, за чей счёт на самом деле будет строиться этот костюм.
— Мистер Айзеншпис. Айзек, правильно? Я ничего не путаю?
— Да-да, мистер Уилсон, для вас Айзек!
— Конечно, Айзек. Спасибо за предложение, но строить костюм мне не нужно. Получится привести пиджак в порядок — хорошо. Не получится… — я развёл руками. — И давайте сразу договоримся: с Моникой ничего не будет. Вот совсем ничего. Ни выговора, ни беседы у вас в кабинете, ни тем более штрафов и вычетов. Договорились, мистер Айзеншпис?
Айзек думал ровно полсекунды.
— Само собой, мистер Уилсон! Как вам будет угодно.
Потом арифмометр в его голове что-то досчитал, в глазах мелькнула некая сальность, и колобок, прихватив мой пиджак, укатился.
Моника, судя по всему, подумала ровно о том же, о чём и колобок.
— Нет, Моника. Ты ошибаешься. Я не такой.
— Я ничего не говорила, мистер Уилсон!
— Ты громко думала.
Она хлюпнула носом.
— Простите, мистер Уилсон. Простите…
Так, приехали. Я достал бумажник и положил на скатерть десятку.
— Успокойся и забудь. А после смены зайди в магазин напротив и купи себе что-нибудь вкусное. Я там на витрине видел шоколадные конфеты, судя по виду — очень приличные.
Она уставилась на купюру как на гремучую змею.
— Нет-нет, что вы, спасибо, но я не могу!
— Можешь. Только с одним условием: никому не говори. А то разнесётся по отелю, что Уилсон за пролитый кофе даёт десятку, и меня начнут обливать каждое утро. Организованно. По расписанию. Я к такому не готов.
Дошло секунды через три, зато потом она фыркнула сквозь слёзы, и десятка исчезла в кармане фартука быстрее, чем я успел моргнуть.
Само собой, играть в Доминика Стросс-Кана я не собирался, так что Айзек может засунуть свои соображения туда, где темно и дурно пахнет. Вот ещё, спать с прислугой отеля. Пошлее и придумать нельзя.
Хотя, конечно… — я проводил взглядом филейную часть удаляющейся Моники. Девушка в самом соку.
Отставить глупые мысли, мистер Уилсон.
— Моника! Кофе будь добра. Только в этот раз в чашку, а не на костюм.
А вообще гостиница отличная. И обслуживание тут на высоте, и завтраки просто великолепные. Марта, конечно, готовит прекрасно, но у неё всё очень уж по-домашнему. Да, «как у мамы» — это своего рода бренд, против него не попрёшь. Но вот такие яйца Бенедикт, как эти, — это уже искусство.
Так, а ведь пора и квартиру покупать. Прямо тут, в Бруклине, и соответствующую положению. Впереди очень большая игра, и торчать мне теперь придётся куда чаще в Городе, в головном офисе, чем дома в Миддлтауне.
Значит, сегодня же поручу Люку найти брокера. Не агента по недвижимости, а именно брокера, который вхож в правления кооперативов, потому что в приличный дом на Хайтс деньгами дверь не откроешь, там тебя рассматривают, как жениха на смотринах. И желательно не из соплеменников мистера Айзеншписа. Еврейское коммьюнити города и штата связано куда теснее, чем кажется со стороны, а такой человек по роду занятий узнает обо мне всё: доходы, привычки, адрес. И мне совершенно не хочется, чтобы старый Шапиро и Сарочка, моя несостоявшаяся невеста, знали адрес ещё и бруклинской квартиры. Хватит и того, что Сара чуть ли не каждый день играет в сыщика в Миддлтауне.
Всё, что нужно знать про котировки, цены и предвыборные расклады, я прочёл ещё наверху, в номере. Потому что в последнее время я стал замечать: гостиничные завтраки и деловые газеты плохо влияют на пищеварение. Вот дома блинчики с кленовым сиропом или с поджаренным беконом от Марты с биржевыми сводками дружат прекрасно, а в гостинице почему-то нет.
Другое дело Уолтер Уинчелл. Поток сознания главного сплетника Америки — это отличный соус к завтраку. Многоточия, полунамёки, три слуха в одном абзаце и ни единого утверждения, за которое его можно было бы потащить в суд… Вот прямо шикарная вкусовая добавка. Сразу видна рука мастера.
«…Лондон, дорогие мои, Лондон. Миссис Артур Миллер, которую весь мир по старой памяти зовёт Мэрилин Монро, снимается у сэра Лоренса Оливье, и, по слухам с площадки, сэр Лоренс уже дважды пожалел о том дне, когда согласился… Впрочем, кто бы не пожалел и кто бы отказался?.. Америка тем временем продолжает умиляться союзу самой красивой женщины страны и самого умного мужчины страны. Мы желаем счастья обоим и напоминаем, что умные мужчины разводятся ровно так же, как и глупые…»
Эхх, Мэрилин, Мэрилин. Вроде бы она мне никто — приятное воспоминание об очень красивой женщине в моей кровати да намёки на то, что это может и повториться, — а всё равно думать о ней грустно. И о ней, и о том, что Норма Джин Бейкер на самом деле глубоко несчастная женщина. Причём знают об этом единицы, а может, и вообще никто, включая её саму. Несчастлива она оттого, что мир видит на экране глупую сексуальную куклу, а играть ей хочется совсем другое.
Может, и правда сделать доброе дело, проспонсировать «Братьев Карамазовых»? Пусть сыграет свою Грушеньку. Да и фильм может получиться интересным. Хотя… Мэрилин в такой роли — это и впрямь странно. Или я просто, как и все, в шорах собственной предубеждённости?
А вот и Одри.
И вот тут я всем доволен. Наша с Дино звёздочка великолепна, как всегда. Именно наша, без преувеличения: она и в «Гран-При» играет, и в грядущем первом фильме о Бонде. Жалко только, что мистер агент меняет девушек как перчатки, а то снималась бы у нас через фильм.
Красотка Одри, красотка Джульетта, шикарно поставленный кадр, свет, экспозиция — всё на высшем уровне. Очень продающий кадр получился.
Вообще Одри обходится мне в круглую сумму. Сама машина, драгоценности, которые я ей тоже дарю, правильно заряженные фотографы. То, что она очень уж часто попадает на снимки именно с машиной, — совсем не случайность.
Но это как раз тот случай, когда деньги считать не стоит. Одри приносит мне куда больше, чем эти затраты. Так что всё правильно. Всё так, как должно быть.
Я перевернул страницу, закурил и мысленно выругался. Ну кто так делает, а? Джон, твою мать! Сенатор Кеннеди, ты что творишь?
На фотографии Джон стоял на палубе в расстёгнутой рубахе, загорелый, растрёпанный ветром, и щурился в объектив со счастливым видом человека, у которого в жизни нет вообще никаких забот.
«Средиземноморское лето сенатора Джона Ф. Кеннеди — отдых после напряжённого августа. Снимки, которые наши парижские друзья довезли до нас только теперь. Компанию сенатору составляли его младший брат Эдвард и сенатор Джордж Смэзерс из Флориды…»
Напряжённый август, ага. В Чикаго Эдлай Стивенсон выкинул фокус, которого от него никто не ждал: отказался называть себе напарника и отдал вице-президентство делегатам — разбирайтесь сами. Джон в эту свалку влез и чуть было не выиграл, во втором туре шёл первым, не хватило совсем чуть-чуть, а в третьем южане с фермерами поплыли, и всё досталось Эстесу Кефоверу. После чего Джон вышел к микрофону и красиво предложил сделать выдвижение единогласным.
Жест красивый, спору нет. И правильный. Одного не пойму: зачем драться до третьего тура, а потом, скинув с себя этот груз, тут же улететь отдыхать в Европу? «Ну вы тут как-то сами, а я в отпуск, чао, рагацци!» Делегаты ведь всё видели — и как он дрался, и как он сразу после этого исчез. И теперь та драка задним числом выглядит капризом. Мальчик поиграл в вице-президенты, не вышло — и мальчик уехал на яхту.
Я раскурил вторую сигарету. Идиот. Какой же он идиот!
А может, дружки моего приятеля Брюса не так уж и не правы, когда шутят про Кеннеди по нью-йоркским клубам?
«Вице-президент — католик? Вы сейчас серьёзно? Нет, народ, мне же не послышалось? Кто-то всерьёз рассматривает этого ирландского мальчика как настоящего политика? Вы видели, какие рубашки он носил буквально недавно? Видели, да? Ну вы понимаете, о чём я. Вот честно, единственное правильное решение, которое он принял за всю жизнь, — это, чтоб его, жениться на Джеки! Или, скорее, выйти за Джеки замуж! Вот кто у них в семье мужик! Вот у кого яйца размером с Центральный парк!»
Ну а что? Кто в здравом уме будет сейчас вот так спокойно пить бурбон на яхте посреди Средиземного моря?
Я перевернул страницу. Он точно спятил! Ещё и это!
На втором снимке Джон жал руку невысокому плотному человеку в тёмных очках. Терраса, белые стены, солнце, оба улыбаются, причём Джон — во все тридцать два, с той самой мальчишеской лёгкостью, от которой домохозяйки в Огайо роняют утюги.
«Сенатор Джон Ф. Кеннеди и г-н Аристотель Онассис, фактический владелец Монако».
А вот тут газетчики ничего не преувеличили, наоборот, очень точно расписали расстановку фигур на шахматной доске Лазурного берега. Аристотель — самая большая лягушка в тамошнем болоте: контрольный пакет «Морского общества купаний», а это казино Монте-Карло, «Отель де Пари», «Эрмитаж», спортинг-клуб и пляж. То есть всё, на чём в этом карликовом государстве можно заработать хоть цент. Князю Ренье остались флаг и гвардия.
Он даже Грейс Келли подложил под князя, чтобы тот был обложен со всех сторон, что твой медведь. Причём сначала грек сватал ему Мэрилин, совершенно всерьёз, через очень серьёзных людей. Мне об этом сама Мэрилин и рассказывала, посмеиваясь: к ней подкатывал Гарднер Каулз, тот самый, что владеет «Лук», позвал к себе домой и спросил, не хочет ли она стать княгиней.
Вот чёрт. Опять от мыслей о Мэрилин настроение испортилось.
А теперь самое интересное. Два года назад министерство юстиции США предъявило этому улыбчивому греку обвинение в сговоре с целью обмана правительства: излишковые военные танкеры разрешалось покупать только гражданам Штатов, а он скупал их через подставных лиц. Взяли в Нью-Йорке, оформили по всей форме и откатали пальчики, как последнему бутлегеру. Откупился только в декабре: семь миллионов штрафа плюс обязательство строить на американских верфях. Девять месяцев прошло, чернила высохнуть не успели. И это я ещё не считаю Госдепартамент, который его не переносит после саудовской истории.
Излишковые Т2 через подставных лиц. Я перечитал абзац ещё раз, уже без всякого веселья. Через месяц с небольшим мне самому предстоит брать эти самые Т2 — правда, не в собственность, а в тайм-чартер, и через людей, которые ни в одной бумаге со мной не связаны. Разница между мной и греком, если честно, только в дате.
Ну и в том, что у Феликса в отчёте про этого улыбчивого грека написано чёрным по белому: мэйджоры после саудовской истории его судов не берут, и половина флота стоит без работы. Крупнейший свободный тоннаж в мире — и он стоит. Сидит человек на террасе, улыбается в объектив и не знает, что через пять недель за каждую его ржавую коробку будут драться, а ставки уйдут вверх не на проценты, а в разы. Я знаю. Феликс, судя по формулировкам, догадывается. Значит, разговаривать с греками надо раньше, чем греки проснутся.
И вот с этим человеком будущий президент Соединённых Штатов жмёт руку на солнышке, широко улыбаясь прямо в объектив.
Интересно, сколько клизм с патефонными иголками поставил сыну старый хрыч Джозеф? И, разумеется, не за то, что мальчик уступил в финале всеамериканского собачьего конкурса. Эдлай — клинический идиот, теоретик-идеалист, и выставлять такого против Эйзенхауэра даже не смешно, а жалко. Так что то, что Джон в этом фарсе не участвует, — хорошо, да.
Вернее, отлично. Джозеф в партии человек влиятельный, и после разгрома, который наш президент устроит Эдлаю в ноябре, старик всё подаст правильно: у демократов сложится дружный консенсус насчёт того, кто виноват и что теперь делать, и претензий к Кеннеди не будет ни у кого.
А вот за яхту и вот за эту фотографию должно было прилететь по полной. Тем более что сам старик сидел там же, в паре бухт, в Кап-д'Антибе, и мальчик к нему заезжал перед выходом в море.
И это ещё не всё. Двадцать третьего августа Жаклин Кеннеди увезли из дома её матери в Ньюпорте с кровотечением. Экстренная операция, девочка родилась мёртвой. Ребёнку даже имени не дали. Миссис Кеннеди в трауре, и, я слышал, она очень хотела этого ребёнка. А мистер Кеннеди — на яхте.
У постели Джеки сидел не Джон, а Бобби. Хороший парень, кто бы спорил. Но он не муж, а брат мужа, и это видит вся Америка, от Мэна до Калифорнии. Это просто, вашу мать… фиаско.
И теперь понятно, зачем газета вытащила августовские снимки именно сегодня. Загорелый счастливый сенатор с бокалом на палубе — и на соседней полосе его жена, которую в это самое время увозили в операционную. Такие полосы просто так не верстают.
Бедная Джеки. Зачем ей всё это?
Хотя… может, оно и к лучшему, что Джон на самом деле вот такой. Выборы через четыре года он в любом случае выиграет, и я в любом случае буду одним из его основных кошельков. А Ришелье при Людовике, какой он там был по счёту, — это, если разобраться, чуть ли не лучшая позиция в государстве.
Я сложил газету и пошёл к лифту, наверх, переодеваться. Айзек, попавшийся навстречу, раскланялся так, будто это он самолично облил меня кофе. Швейцар издалека тронул фуражку. И всем им было решительно всё равно, что постоялец идёт через мраморный холл в одной рубашке.
Вот же не думал, что буду так хорошо разбираться во всём этом голливудском и светском паноптикуме.
Куда ты залез, Фрэнк? — подумал я с каким-то весёлым отчаянием. Ведь мог бы сидеть себе спокойно в апстейте и крутить гайки вместе с Шелби, Билли и остальными ребятами. Но нет. Голливуд, политика, а скоро и вообще…
Знаете, кто выглядел максимально представительно в Москве года этак семидесятого? Швейцар ресторана «Прага». А кто мог с ним поспорить? Его коллега из «Арагви». А кто был категорически не согласен и готов поставить на это всю получку? Правильно, швейцар «Метрополя».
Эти сурового вида мужчины буквально сочились торжественностью и пафосом. Ещё бы! Они стояли на страже пищеварения и хорошего настроения самых достойных! Кто ещё, кроме достойных, может вот так запросто всунуть швейцару в карман червонец, а то и два, просто за то, чтобы войти в один из самых намоленных храмов московского общепита?
И все трое, я уверен, безусловно отдали бы должное Армандо, идейно близкому собрату, лифтёру отеля «Боссерт». Было ему за шестьдесят, ростом он был мне по плечо, лысина шла ровным кругом от лба к затылку, а форму с золотым галуном на обшлагах и стоячим воротничком он носил с таким видом, будто под ней скрывался как минимум отставной адмирал.
Но на этом сходство заканчивалось, потому что вместо подобающей такому важному человеку торжественности на лице у Армандо была улыбка. И я уверен, что искренняя.
— Доброе утро, мистер Уилсон.
— Доброе, доброе, Армандо, — ответил я и по привычке добавил номер этажа. Совершенно излишне, надо сказать: Армандо и без этого знал, что у мистера Уилсона номер на четырнадцатом.
Дуб, латунь по углам, ковёр на полу, зеркало на задней стенке — чтобы дама успела поправить шляпку за те полторы минуты, что кабина идёт снизу доверху.
Всё это, впрочем, было декорацией, подобранной под холл, чтобы постоялец не заметил разницы, а за дубом стояла машина, поставленная года три или четыре назад: двери сходились сами, ползунок над ними отсчитывал этажи белым огоньком, и ехала кабина ровно, быстро и без единого рывка, потому что никакой человек так вести её не умеет.
То есть Армандо был здесь совершенно не нужен. Он нажимал кнопку с цифрой и вторую, закрывавшую двери, и на этом его участие в перевозке людей заканчивалось. Точно так же, как и швейцары «Праги» и «Арагви» ничего не производили, кроме собственной значительности. Но человека, который платит за номер в этом здании столько, сколько платит он, нельзя оставлять наедине с кнопкой, а можно и нужно доставлять наверх, и вот для этого держат Армандо.
Хотя вообще-то настоящая его работа была совсем в другом, и я в этом убедился секунд через десять.
Двери сошлись, огонёк пополз вправо, и старик обернулся ко мне, оглядел с ног до головы и всплеснул руками.
— Кто это вас так, мистер Уилсон?
— Моника.
— Да что вы говорите, — он даже развернулся ко мне всем корпусом, забыв про свои кнопки, до которых кабине не было никакого дела. — Она же умная и ловкая девочка. На неё это совсем не похоже.
Расстроился он всерьёз, потому что дальше заговорил уже не со мной, а сам с собой, покачивая головой:
— Ой, будут у неё теперь проблемы. Ой, будут.
— Не будут, можешь не переживать. Я уже поговорил с этим вашим воздушным шаром во фраке. С Айзеншписом. Предупредил, чтобы он её не трогал.
Армандо расплылся так, что глаза у него исчезли совсем.
— Мистер Уилсон, вы сама доброта! — начал он, но на середине фразы до него дошло остальное, и он захрюкал, по-стариковски, с присвистом, держась за живот. — Воздушный шар во фраке… Воздушный шар! А ведь действительно! Он же вот так вот идёт по холлу, — Армандо оторвался от кнопок и показал руками нечто круглое, плывущее по воздуху, — и не идёт даже, а несётся, ей-богу, как будто его снизу поддувают. Ох, не могу. Я парням расскажу, они его двенадцать лет описать не могут, а вы за одно утро.
Огонёк добрался до края, кабина встала, и двери разошлись сами.
— Ваш этаж, мистер Уилсон. Хорошего дня.
— И тебе, Армандо. Ещё увидимся.
— Конечно, мистер Уилсон.
Наверху было тихо и светло: ковёр глушил шаги начисто, а из окна в дальнем конце коридора в этот час било солнце, так что идти приходилось прямо на него.
У дальней двери горничная выкладывала на тележку стопки полотенец. Услышав меня, она обернулась и посторонилась, хотя места хватило бы и грузовику.
— Доброе утро, мистер Уилсон.
— Доброе утро, Дороти.
Я шёл к своей двери и думал, что сейчас переоденусь — и прыг за руль. Да, до конторы отсюда пять минут пешком, но потом-то мне на Манхэттен.
Кончились те времена, когда мистер Фрэнк Уилсон мог ездить на чём хочет. Это беззаботный и свободный от обязательств Фрэнк выбирал себе машину под настроение. А серьёзный автомагнат Уилсон не может себе позволить перемещаться по городу на чём-то, что сделано не на его заводе.
Это тип-топ гоп-стоп менеджеры АвтоВАЗа, выпуская сотни тысяч машин в год, возят свои задницы в «мерседесах», потому что их тонкие ранимые души не могут себе позволить чего-то иного. А простые инженеры и бизнесмены из Миддлтауна просто обязаны ездить на том, чем сами владеют и что сами производят. Иначе получается форменный сапожник без сапог.
Так что покамест бизнесмен, миллионер, плейбой и меценат Фрэнк Уилсон, человек, из номера которого, если верить газетам, каждое утро выходят разные звёзды Голливуда и прочие жаркие красотки нью-йоркского света и полусвета, а число амурных побед которого, если верить Уолтеру Уинчеллу и прочим коллегам по ремеслу, уверенно перевалило за сотню, вынужден кататься по Большому яблоку на «Джульетте».
Но ничего. Вот-вот парижский салон, на котором мы с Шелби наконец явим миру нашу новую машину, и вот тогда я пересяду на что-то куда более подходящее. Как её назвать, мы, правда, до сих пор не договорились, и решать придётся до Парижа.
Хотя сейчас голова у меня была занята совсем другим.
А вот и мой номер, тысяча четыреста четвёртый.
Строго говоря, не номер. Гостиная, спальня, ванная, гостевой санузел и маленькая передняя со встроенным шкафом — тысяча пятьсот сорок квадратных футов, почти вдвое больше той квартиры, которую я снимал тут неподалёку. Той самой, с вечно недовольным супервайзером Элси и этим гремящим чудовищем, паровым отоплением, которое произвело на меня такое впечатление, что даже сейчас, спустя два по-настоящему насыщенных года, я вспоминаю его чаще, чем хотелось бы.
Всё это мне при заселении лично показывал Айзеншпис, и показывал так, будто отель принадлежал ему, а не он отелю. Здание построил в девятьсот девятом Луис Боссерт, бушвикский лесопромышленник, снёсший ради этого старый «Пьерпонт». «Уолдорф-Астория Бруклина», мистер Уилсон, и это не мои слова, так писали газеты.
Я слушал его вполуха, пока не дошло до лесопромышленника. Человек всю жизнь торговал деревом и столяркой, разбогател на этом, а разбогатев, построил себе дом и обшил его собственным товаром сверху донизу. Красное дерево на дверях, красное дерево на панелях, красное дерево на оконных переплётах — сплошная витрина, растянутая на четырнадцать этажей и работающая полвека.
Уважаю. Правильный был мужик.
Окно я с вечера оставил приоткрытым, и вместе с сухим утренним воздухом в комнату шёл звук: далёкий ровный гул порта, чей-то буксирный гудок и машины на Монтегю четырнадцатью этажами ниже.
Над номером раньше располагался «Марин Руф» — ресторан с оркестром и танцами до двух ночи, из-за которого верхние этажи тридцать лет считались самыми беспокойными в отеле. Его закрыли в сорок девятом, и с тех пор надо мной не было ничего, кроме запертого пустого зала. Когда Айзеншпис предложил мне на выбор четыре варианта и назвал этот последним, я сразу же его и взял. А тут с гарантией сверху никого.
Рубашку тоже пришлось снять. Кофе прошёл через пиджак насквозь, и на груди у меня расплылось бурое пятно с неровными краями, а по рубашке спереди шла ещё дорожка мелких брызг, до самого пояса. Я скомкал её, бросил на кровать и пошёл в ванную.
А вот там меня ждал сюрприз. Над раковинами шло зеркало во всю мраморную доску, с матовыми лампами по бокам, и лампы эти давали ровный свет без единой тени, то есть свет, в котором бреются, а не разглядывают себя, и он мне честно показал, что утром я торопился и полосу под правой челюстью, там, где скула уходит к уху, пропустил начисто. Такое я и дома не пропускаю, а там нет вездесущих репортёров.
Так что пришлось доставать станок, разводить мыло и бриться заново, целиком, потому что подправлять одну полосу — это гарантированно получить две.
В шкафу висело полдюжины костюмов: Люк привёз их из Миддлтауна одним заходом, вместе с обувью и коробкой рубашек.
Я взял тот, на котором палец остановился, — выпал тёмно-серый, — и переодеваться пришлось целиком, вместе с брюками, хотя брюки от залитого костюма были в полном порядке. Светлое с тёмным не сочеталось никак, а являться в контору в разных половинах от двух костюмов я всё-таки не собирался.
Свежая рубашка, галстук в руку, и к зеркалу.
Виндзорский узел я не вяжу принципиально. Слишком широкий, слишком ровный, слишком симметричный — сразу видно человека, который две минуты стоял перед зеркалом и старался. Четвёрка честнее: чуть кривая, чуть вытянутая, и вязать её можно не глядя, что я, собственно, и делал, потому что смотрел в это время не в зеркало, а в окно.
Утро было из тех, ради которых в Нью-Йорке терпят все остальные триста с лишним дней в году.
Конец сентября здесь — это лучшее время. Августовская парилка, от которой рубашка прилипает к спине по дороге от машины до двери, уходит окончательно, влага из воздуха пропадает, и остаётся сухое тепло и такая прозрачность, что видно на десять миль без всякого бинокля. Свет к этому времени тоже меняется, идёт ниже и желтее, и все кирпичные стены в городе, которые в июле были просто бурыми, вдруг делаются золотыми. В газете, которую я оставил внизу на столике, в верхнем правом углу первой полосы стояло «Ясно, тепло», и это был тот редкий случай, когда синоптики не соврали.
Окна у меня выходили на запад, а четырнадцатый этаж в Бруклин-Хайтс — это выше всего, что стоит между тобой и водой. Левое окно наполовину съедала кондиционерная коробка, зато правое было чистое от подоконника до верха.
Внизу, прямо подо мной, лежали крыши Коламбия-Хайтс: бурый кирпич, коричневый песчаник, мансардные окошки, водонапорные баки на ногах-подпорках, печные трубы в три и четыре штуки на дом. Дальше шла зелёная полоса Променада, которую доделали всего пять лет назад, накрыв ею магистраль, и сейчас, в девятом часу, по ней уже шли люди — с собаками, с колясками, с портфелями, срезая дорогу к подземке. А сразу за Променадом земля обрывалась вниз, к Фурман-стрит, и начинался порт.
Пирсы отсюда были видны все, вместе с крышами пакгаузов, с рельсами, с грузовиками, стоявшими вдоль складов носом к воротам, и с судами, ошвартованными лагом к причалам, так что торчали одни надстройки и лес грузовых стрел. Стрелы двигались, из труб шёл дым, и хотя с пятисот метров ничего толком не разобрать, общее шевеление было видно прекрасно: порт работал с семи утра и в этот час набирал полные обороты.
За портом лежала вода, и по воде ползали буксиры — маленькие, чёрные, с белой пеной под скулой, — и таскали за собой лихтеры и вагонные баржи, груженные товарными вагонами, поставленными в два ряда, как игрушки на подносе. Между ними шли паромы, наискось, упрямо, не обращая ни на кого внимания. А прямо напротив, через реку, стоял Манхэттен.
Красота, на самом деле. Море, живой работающий город, корабли у причалов. Какого мужчину оставит равнодушным вид кораблей или самолётов с вертолётами? Да никакого! Любой из нас, мальчишек младшего, среднего и так далее возрастов вплоть до пенсионного, обязательно замрёт вот у такого окна и будет смотреть туда, на корабли. А если нет — то и не мужчина это, а так, обладатель мужских половых признаков, не более.
Так что я стоял, тратя на самом деле очень ценные минуты, и смотрел на красоту внизу..
И смотрел не прото так а вполне себе оценивающе. Сколько судов стоит под погрузкой. Сколько ждёт на рейде. Сколько простаивает у дальних пирсов без единого человека на палубе. Оказывается, стоит человеку решить, что через месяц он будет платить за тоннаж по ставке, и порт из пейзажа мгновенно превращается в прайс-лист, причём в такой, который обновляется каждые четверть часа и не требует подписки.
Причём самого интересного в этом прайс-листе не было вообще. Нефть в Нью-Йорк приходит не сюда. Танкеры разгружаются на той стороне, за Статен-Айлендом, в Байонне и на Констэбл-Хук, где стоят нефтяные терминалы и куда из моего окна не видно ни единой мачты. Красивый порт перед глазами, настоящие деньги за горизонтом.
А вот и наш пароход. Зафрахтованный под перевозку «Джульетт» и прочих сопутствующих грузов транспортник, ровесник моей «Алессандры», под флагом Либерии, и с именем под стать флагу — «Либерти Фёрст».
Которого тут вообще-то быть не должно. Наши грузы из Европы обычно приходят в Джерси.
Но это обычно, а сейчас в соседнем штате просто нет мест, и «Либерти Фёрст» причалил туда, куда пустили, по очень тривиальной причине.
Пока я вытаскивал своё золото из тёплой водички Мексиканского залива, недостойный ордена Насер уже начал делать своё дело. Канал национализирован, и эта, покамест только начинающаяся, буря даёт первые плоды, пока что незаметные для большинства: все на всякий случай гонят груз вперёд, тоннажа не хватает, ставки ползут, суда швартуются где придётся. Пока что всё относительно прилично.
Но совсем скоро это изменится. Так что надо торопиться.
Я затянул узел, поправил воротник, одёрнул пиджак и отошёл от зеркала. Бумажник, портсигар, зажигалка. Шляпа лежала на кресле в гостиной, за ней пришлось возвращаться, и возвращаясь я по привычке глянул в окно ещё раз.
Картинка изменилась.
Стрела на нашем пароходе стояла неподвижно и висела пустая, у раскрытого трюма сгрудились люди, и по причалу к судну бежали ещё, отовсюду, бросая свои дела, — так бегут только в одну сторону и только по одному поводу.
Ну, бегут и бегут. В порту каждый день что-нибудь случается, на то он и порт. Я взял шляпу и пошёл к двери.
Телефон зазвонил, когда я уже держался за ручку.
— Фрэнк, это я, — голос Перри звучал спокойно, точно так же, как и в тот вечер, когда Эмма порезала того типчика на приёме в честь воина из Риаче, и это спокойствие говорило мне куда больше, чем любые эмоции моего адвоката. — Мы на пирсе. И тут просто кошмар. Лопнули стропы при разгрузке наших красоток. Одна сорвалась прямо в трюм. И подавила людей. Там работало целых две бригады.
— Сколько пострадавших?
— Шестеро, Фрэнк. Это те, кто жив.
— А те, кто не жив?
— Двое, Фрэнк. Профсоюз, страховщики и береговая охрана будут здесь с минуты на минуту. Суперинтендант пирса уже здесь.
— Ясно. Скоро буду. Без меня ты мистер Нет.
Я положил трубку, тут же снял её снова и попросил телефонистку соединить меня с конторой.
— Люк, — начал я, не представляясь: если Рендер не узнаёт меня по голосу, то грош ему цена как помощнику. — Найди Вуда и передай, что я буду позже. Насколько — не знаю. Если начнёт спрашивать, отвечай, что не в курсе.
Трубку я бросил на рычаг не глядя, а потом побежал.
Поделится в соц.сетях
