Третье правило диверсанта. Книга 5. Июль 1941 года
Аннотация
Штурмовик Владимир Сошников закинул гранату во вражеский «укреп», но после взрыва очнулся в окопе, среди красноармейцев с трехлинейками, отбивающих атаку угловатых серых танков с черными крестами на броне.
Он служил в добровольческом батальоне «Буря» и знал войну не понаслышке. Два года на ЛБС, десятки взятых «укрепов» и уничтоженных солдат противника.
Теперь Сошников — боец Красной Армии, у него нет привычного автомата «АК-12», разгрузки с магазинами и мощной артиллерийской поддержки. Только старенький «Наган», граната на длинной ручке и жестокая реальность самого страшного лета в истории страны.
Поможет ли опыт современной войны 21 века изменить историю? Но для начала ему надо просто выжить.
Авторы: Алексей Махров, Валерий Гуров
Цикл: Третье правило диверсанта
Предыдущие книги этой серии:
Третье правило диверсанта. Книга 4. Июль 1941 года
Третье правило диверсанта. Книга 3. Июнь 1941 года
Третье правило диверсанта. Книга 2. Июль 1941 года
Третье правило диверсанта. Книга 1. Июнь 1941 года
Он служил в добровольческом батальоне «Буря» и знал войну не понаслышке. Два года на ЛБС, десятки взятых «укрепов» и уничтоженных солдат противника.
Теперь Сошников — боец Красной Армии, у него нет привычного автомата «АК-12», разгрузки с магазинами и мощной артиллерийской поддержки. Только старенький «Наган», граната на длинной ручке и жестокая реальность самого страшного лета в истории страны.
Поможет ли опыт современной войны 21 века изменить историю? Но для начала ему надо просто выжить.
Авторы: Алексей Махров, Валерий Гуров
Цикл: Третье правило диверсанта
Предыдущие книги этой серии:
Третье правило диверсанта. Книга 4. Июль 1941 года
Третье правило диверсанта. Книга 3. Июнь 1941 года
Третье правило диверсанта. Книга 2. Июль 1941 года
Третье правило диверсанта. Книга 1. Июнь 1941 года
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Третье правило диверсанта:
никогда не оставляй за спиной живых врагов!
(полковник Илья Григорьевич Старинов).
Я смотрел на развернувшихся перед нами немцев и понимал, что Зимин вовсе не преувеличивает – нам действительно конец.
Четыре единицы бронетехники и батальон пехоты!
А нас тут всего около сотни человек. Без «РПГ», без «арты», без прикрытия с воздуха.
Да они из нас фарш сделают! И даже не вспотеют.
Немецкие гаубицы больше не стреляли. Я даже не сразу засек, когда оборвался размеренный грохот батареи, настолько всё внимание было приковано к полю. Но орудия замолчали примерно в тот момент, когда пехота полностью развернулась в цепи.
Рокот танковых двигателей становился всё громче. Он шёл низом, и словно передавался вибрацией через почву. Он почти заглушал моторы бронетранспортёров и гул грузовиков, продолжавших выезжать из леса и останавливаться вдоль дороги. Самих немецких пехотинцев не было слышно. Только временами ветер приносил отдельные выкрики, настолько неразборчивые, что невозможно было понять даже интонацию.
Я невольно перевёл взгляд по нашу позицию. Моряки неподвижно замерли в ячейках, сжимая приклады «СВТ». Никто не стрелял. Бойцы молча ждали, когда враг подойдет поближе.
Я посмотрел на Максимова. Капитан–лейтенант стоял у края окопа, положив ладони на бруствер, и следил за полем. На лице не отражалось никаких эмоций, только губы были плотно сжаты, а взгляд непрерывно перемещался вдоль немецкой цепи.
Смирнов стоял чуть левее. Он тоже не отрывался от поля. Усталость, заметная ещё при нашем прибытии, куда–то исчезла, лицо стало жёстким и собранным.
Немецкие цепи приближались.
Танки и бронетранспортёры двигались в первой линии. До них оставалось примерно четыреста метров.
Моряки по–прежнему ждали.
У меня начало возникать болезненное желание выстрелить по врагам – нервы не выдерживали этого напряжения. Разумом я понимал, что Максимов поступает правильно, не давая команду на открытие огня. Чем ближе подойдут немецкие цепи, тем страшнее будет первый залп сотни винтовок и автоматов.
Только до этого первого залпа ещё надо было дожить.
И тут сзади послышался рёв авиационных двигателей.
И с каждой секундой он становился чуть ближе и отчётливее.
Я резко повернул голову.
Движение оказалось слишком быстрым, и на мгновение в глазах слегка поплыло, но почти сразу зрение восстановилось.
Над городом летели шесть самолётов.
Они появились с восточной стороны, прямо из оранжево–красной полосы восхода, и повернули в нашу сторону, постепенно снижаясь. Утреннее солнце освещало машины сбоку – низко расположенное крыло, двойная кабина с бортовым стрелком, один мотор.
В первые секунды я решил, что это пожаловали «белокурые рыцари Люфтваффе» на пикировщиках «Ю–87». Но, приглядевшись, различил несколько характерных деталей силуэта – самолеты имели более вытянутую кабину, широкий круглый капот, на передней кромке крыла была заметна приличная стреловидность, а шасси, наоборот, отсутствовало – снизу не торчали знаменитые «лапти».
Это были ближние разведчики «Р–10».
Их появление над Пинском выглядело неожиданно.
Еще более странным казались висевшие на каждом самолете бомбы – небольшие «ФАБ–50». Разведчики явно прилетели сюда не для изучения обстановки. Похоже, что именно для них Максимов называл «Первому» ориентир. Капитан–лейтенант, услышав шум авиадвигателей, бросил на подлетающие самолеты всего один быстрый взгляд на самолётах и снова повернулся к немцам.
Моряки тоже заметили «Р–10». По ячейкам прошло движение, но бойцы остались на местах.
Разведчики снизились до трехсот метров и очень быстро приближались.
Рокот их моторов заглушил даже гул танков. Казалось, воздух наполнился вибрацией, как от гигантской гитарной струны.
И вот уже они пронеслись прямо над нашими головами.
Если немцы и услышали самолёты, то отреагировать не успели.
«Р–10» уже вышли на цель.
И от самолётов начали отделяться бомбы.
При такой высоте их падение заняло считанные секунды.
Первый разрыв поднялся перед немецкой цепью.
Высокий столб земли взметнулся вверх, расширился у основания, и почти одновременно рядом появился второй – возле бронетранспортёра, полностью закрыв машину бурым облаком.
А потом поле целиком окуталось клубами дыма, сквозь которые сверкали вспышки, вверх летели фонтаны земли.
Отдельные взрывы слились в один тяжёлый удар.
Последняя пара «Р–10» сбросила бомбы чуть позже первых машин, и новые разрывы легли глубже, ближе к дороге и остановившимся грузовикам. Там сразу поднялось несколько огненных облаков.
Ударная волна дошла до нас ослабленной, но вполне ощутимой. Она толкнула воздух, заметно качнула траву перед окопом. На бруствер посыпались мелкие частички сухой почвы.
А самолёты, пролетев над боевыми порядками противника, начали набирать высоту.
Я проводил их глазами, а потом стал смотреть на поле перед лесом.
Там, где ещё минуту назад двигался немецкий батальон и танки, теперь клубился дым. Через него едва просматривались тёмные силуэты машин.
Ветер понемногу сносил завесу в сторону.
Сначала показалась показался бронетранспортёр. Вернее, то, что от него осталось. Машину развернуло почти поперёк первоначального направления. Корпус был искорёжен, гусеничная ходовая часть с одной стороны оторвана, вокруг поднимался густой дым. Никакого движения рядом не было.
Второй «БТР» стоял немного правее. И выглядел почти целым – лишь сильно накренился, а вокруг валялись какие–то детали.
Главной ударной силе – танкам, тоже досталось – первую «четвёрку» окружали сразу три воронки от «пятидесяток». Корпус и башня казались неповрежденными, но левая гусеница лежала за машиной длинной изломанной лентой. Танк обездвижили, но, к сожалению, не уничтожили. Он наверняка мог стрелять. Башня медленно повернулась, подтверждая эту мысль.
Второй танк находился дальше от основных разрывов и внешне вообще не пострадал. Но его экипаж больше не стремился к нашей позиции. Машина медленно отползала кормой к лесу, держа пушку нацеленной в нашу сторону.
Но главным было даже не это.
Немецкая пехота залегла, солдаты прижались к земле.
Наступление остановилось.
Я смотрел на поле и чувствовал, как только что сжимавшее грудь ощущение безысходности начинает отступать. Не исчезать совсем – до победы здесь было ещё очень далеко, – но положение изменилось буквально за несколько десятков секунд.
Шесть легких разведывательных самолётов сделали то, чего не смогла дюжина фугасов.
Они заставили врага остановиться.
Капитан–лейтенант Максимов всё это время стоял рядом, наблюдая за полем.
Потом он выпрямился, опустил правую руку к кобуре и неторопливо расстегнул клапан.
Достал «ТТ».
– Ну, пошли, родимые, – негромко произнёс Максимов себе под нос.
Он положил ладонь на край окопа и ловко выбрался наверх.
Несколько секунд я просто смотрел ему вслед.
Капитан–лейтенант шёл к немцам.
Не бежал.
Не пригибался.
Просто размеренно шёл по полю с пистолетом в руке, четко видимый со всех сторон в своем черном кителе и фуражке с «крабом».
Увидев командира, из ближайшей стрелковой ячейки выбрался моряк. Перехватив поудобнее «СВТ», молча приблизился к Максимову и пошел рядом.
За ним из соседней ячейки поднялся ещё один. Через несколько секунд по всей позиции появились десятки чёрных фигур. Вся рота без команды поднялась в атаку за своим командиром.
Только сейчас стало особенно заметно, что все они в бескозырках.
Выстроившись неровной цепью, выставив вперед ножевые штыки, моряки двинулись на врага. Сначала шагом, но темп постепенно ускорялся.
Кто–то уже перешёл на лёгкий бег.
Цепь постепенно разгонялась.
Я стоял в окопе и смотрел на эту картину в полном обалдении. Никогда, ни в прошлой жизни, ни в этой, я не видел такого зрелища.
До залегших немцев оставалось метров пятьдесят. Из бегущей цепи громко заорали:
– Полундра–а–а!
Крик подхватили десятки глоток.
Чёрные бушлаты врезались в неровную линию привставших немцев. Замелькали штыки.
Я сам не понял, как я оказался наверху. Вот вроде бы только что стоял в окопе, и вот уже бегу по полю с автоматом в руках, ревя изо всех сил привычное «Ура–а–а–а!»
Справа мелькнул Зимин.
Чуть левее бежал Смирнов.
Гаврилюк появился с другой стороны и начал обгонять меня, тоже крича во всю глотку.
Климчук пыхтел где–то сбоку, ругаясь сквозь зубы.
Немцы начали вставать нам навстречу. До них оставалось совсем немного. Я даже увидел на морде ближайшего солдата выражение крайнего удивления. Пару мгновений этот урод пялился на быстро приближающихся русских и вдруг, заверещав, как заяц, рванул назад. За ним устремилось множество его камрадов. Некоторые бросали тяжелое оружие, мешающее бежать – пулеметы и минометы.
– Полундра–а–а! – орали моряки, орудуя штыками и прикладами.
Вражеские пехотинцы, не выдержав удара, массово ломанулись назад.
Даже танк, до этого медленно пятившийся, попытался ускориться, но не успел – на башне мелькнула фигура в черном бушлате, моряк метнул в люк гранату, и через несколько секунд внутри танка грохнул взрыв.
Только когда фрицы вырвались из рукопашной схватки и, сверкая пятками (в прямом смысле сверкая – подковками на каблуках сапог) устремились к далекому лесу, моряки начали стрелять. Кто присев на колено, кто стоя – открыли просто ураганный огонь из своих самозарядных винтовок в спину бегущих, сокращая поголовье скотов на нашей земле.
Немецкий боевой порядок рухнул. Перед нами по полю улепётывали разрозненные группы пехотинцев, ещё несколько минут назад уверенно шедших в атаку, а теперь думавших только о том, как увеличить расстояние между собой и «чёрной смертью».
Моряки не давали противнику опомниться, стреляя с коротких остановок. Пули настигали бегущих одного за другим.
По полю снова разносилось «Полундра!», уже не такое стройное и мощное, как перед столкновением, а рваное, злое, возникающее то слева, то справа. Моряки гнали врага, и казалось, что остановить их теперь не сможет вообще ничего.
Я тоже продолжал бежать, периодически останавливаясь и вскидывая к плечу «МП–40». Дыхание уже давно сбилось, но тело ещё держалось на бешеном выбросе адреналина. В ушах гремело сразу всё: собственный пульс, крики, выстрелы «СВТ», резкие очереди автоматов, хлопки немецких винтовок откуда–то слева. Знакомый звон после контузии словно отступил на второй план, растворившись в общем шуме.
Передо мной мелькнул брошенный «МГ–34». Пулемёт лежал среди примятой травы, рядом валялась патронная коробка, крышка которой раскрылась при падении. Чуть дальше бросили легкий миномёт, рядом с ним – кофр для мин.
Гаврилюк оказался впереди меня метров на двадцать. Его худая спина то исчезала за бегущими моряками, то снова появлялась. Зимин держался правее. Смирнов бежал почти вровень со мной, а Климчук заметно отстал.
Немцы стремительно приближались к месту «парковки» грузовиков. До леса оставалось ещё далеко, и на открытом пространстве им негде было укрыться, кроме как за машинами. Однако водители быстро сообразили, чем это им грозит, и начали разворачиваться, сталкиваясь друг с другом. И вскоре на дороге остались только поврежденные машины.
«Четвёрка», которая только что пятилась к лесу, уже горела после взрыва внутри башни, густой чёрный дым поднимался из люков вертикально.
Я поймал себя на том, что хочу бежать дальше. Не потому, что видел впереди какую–то новую цель, а просто потому, что противник отступал, а мы наступали, и это ощущение оказалось неожиданно сильным. Хотелось догнать и перебить всех до единого.
Но именно в этот момент капитан–лейтенант, ведущий своих бойцов, остановился и поднял руку с «ТТ». Лицо у него уже не было таким невозмутимым, как пять минут назад. Щёки покраснели, китель распахнулся у горла, фуражка чуть съехала назад, но голос прозвучал удивительно твёрдо.
– Всё! Хватит! Прекратить контратаку! Назад, родимые! – громко скомандовал Максимов.
Большинство моряков, услышав приказ командира, пробежали ещё несколько шагов по инерции и начали тормозить. Но пара десятков так увлеклись преследованием, что продолжали гнать немцев. Вернуть их удалось только минуты через две.
Я тоже остановился и едва не рухнул. Пока ноги работали «в автоматическом режиме», организм ещё терпел. Стоило замереть, как всё накопившееся за последние минуты навалилось одновременно. Сердце колотилось так, будто пыталось пробить рёбра изнутри, воздух входил в лёгкие жадными болезненными вдохами, а поле перед глазами неожиданно качнулось влево. Я широко расставил ноги, переждал и заставил себя смотреть только на неподвижную линию горизонта.
Зимин оказался рядом почти сразу. Он тоже дышал тяжело, но держался гораздо увереннее.
– Вовка, тебя опять ведёт, – обеспокоенно заметил сержант, внимательно всматриваясь мне в лицо.
– До окопа дойду, – упрямо произнёс я, вытирая рукавом пот со лба. – Главное, чтобы земля перестала изображать море.
Зимин поморщился, но спорить не стал. Сам он выглядел не намного лучше: лицо побледнело, на лбу и висках выступил пот, однако взгляд оставался ясным. Всего час назад мы лежали в госпитале, а теперь стояли посреди поля боя после рукопашной атаки, что само по себе говорило о нашем отношении к врачебным рекомендациям больше любых слов.
Я повернулся к лесу.
Отступающие немецкие пехотинцы оторвались уже достаточно далеко. Некоторые всё ещё бежали, часть перешла на быстрый шаг, но строй не восстанавливался. Даже отсюда было видно, что о немедленной новой атаке речи быть не может. Несколько немецких солдат тащили раненых товарищей, другие просто стремились добраться до деревьев как можно быстрее.
Лес теперь воспринимался совсем иначе, чем несколько минут назад. Пока мы находились в ячейках, он был далёкой тёмной полосой, из которой выползала немецкая колонна. Сейчас до него оставалось уже не так много открытого пространства, и именно поэтому команда Максимова была абсолютно разумной. За деревьями находилась гаубичная батарея. Там могли оставаться немецкие резервы. Там противник получал укрытие, а мы уже не имели преимущества неожиданности.
Я оглянулся назад.
Стрелковые ячейки отсюда практически не различались. За время атаки мы удалились от них примерно на пятьсот метров, может быть, немного меньше. Поле между нами и юго–западной окраиной города было совершенно открытым. Любой немецкий артиллерийский наблюдатель, следивший за боем, теперь точно знал, откуда поднялась рота.
Маскировка свою работу выполнила.
Но второй раз спрятать здесь сотню бойцов уже не получится.
Максимов явно думал о том же. Он быстро прошёл между своих людей, жестами разворачивая тех, кто ещё смотрел в сторону леса, и несколько раз повторил приказ возвращаться. Никто не спорил. Боевая горячка постепенно уходила, а вместе с ней возвращалось понимание, что победа в контратаке вовсе не означает конец боя.
Моряки начали двигаться обратно к своим позициям.
Только сейчас стало ясно, что без потерь не обошлось – из травы то и дело раздавались стоны и бойцы подхватывали раненых товарищей. Несколько чёрных бушлатов остались неподвижными. Победа перестала выглядеть такой лёгкой.
Мы с Зиминым двинулись обратно. Первые шаги дались тяжело. После резкой остановки ноги словно налились свинцом, а звон в ушах вернулся с удвоенной силой. При каждом повороте головы изображение слегка запаздывало, и приходилось переводить взгляд плавно. Желудок неприятно сжался, появилась знакомая лёгкая тошнота.
– Давай руку, – предложил Зимин, заметив, как я снова качнулся.
– Сам справлюсь, – проворчал я.
Мы прошли ещё несколько метров. Дыхание постепенно успокаивалось, зато голова становилась тяжелее. Я уже начал жалеть, что не принял помощь, но признаваться в этом Зимину не собирался.
На земле всё чаще попадалось немецкое оружие. Моряк, шедший чуть впереди нас, остановился, поднял пулемёт, проверил его и забрал вместе с коробкой.
Чуть дальше второй боец нашёл ещё один «МГ–34». Этот лежал рядом с убитым немецким пулемётчиком.
Никто не устраивал специального сбора трофеев. Бойцы брали только то, что попадалось непосредственно по дороге назад и действительно могло пригодиться. Пулемёты, боеприпасы, гранаты, несколько брошенных миномётов. Карабины «Маузер» оставляли на месте – своих «СВТ» у роты хватало, а таскать лишнюю тяжесть никто не хотел.
Я снова посмотрел в сторону дороги и только сейчас вспомнил об обездвиженном танке.
«Четвёрка» с разбитой гусеницей стояла немного в стороне от нашего маршрута. Башня оставалась развёрнутой к городу, но больше не двигалась. Оба верхних башенных люка были открыты. Один боковой люк тоже распахнут. Возле машины никого не было.
Экипаж сбежал.
Я невольно улыбнулся.
Одна «четвёрка» фактически досталась нам целой.
Корпус не пробит, башня работает, пушка снаружи выглядит исправной. Основная беда – сорванная гусеница. Если найдутся специалисты и подходящие детали, танк теоретически можно вернуть в строй. После того, что происходило у нас с техникой последние дни, даже такая мысль уже не казалась особенно фантастической.
Впрочем, думать об этом сейчас было рано – танк стоял посреди поля, а его хозяева до сих пор были где–то поблизости.
Из четырёх бронетранспортёров, с которыми немецкая группа начала атаку, пригодных для ремонта не осталось. Даже без внимательного осмотра было понятно, что мобильный кулак, которым немцы рассчитывали ворваться в Пинск, прекратил существование как организованная сила.
Ещё полчаса назад я бы счёл такую картину почти невозможной.
Ведь какая силища на нас перла: три танка, четыре «БТР», батальон мотопехоты.
И всё это остановили сотня моряков, дюжина закопанных артиллерийских снарядов и шесть «Р–10», появившихся именно в тот момент, когда казалось, что положение уже не исправить.
Правда, радоваться без оговорок не получалось. Немецкий батальон не исчез. Большая часть пехотинцев добралась до леса. Гаубичная батарея тоже никуда не делась. Грузовики в большинстве своем уцелели. А главное, теперь противник прекрасно представлял, где расположена рота Максимова.
Поделится в соц.сетях
