Сталинград - 3
Аннотация
Погиб в XXI веке и очнулся в 1942-м — младшим лейтенантом накануне самых страшных боёв за Сталинград. Сможет ли один человек изменить историю?
Авторы: Сергей Сорокин
Цикл: Сталинград 1942г.
Предыдущие книги этой серии:
Сталинград - 2
Сталинград - 1
Авторы: Сергей Сорокин
Цикл: Сталинград 1942г.
Предыдущие книги этой серии:
Сталинград - 2
Сталинград - 1
Ознакомительный фрагмент
Глава 1. Курган снова
— Встаньте все, кто на ногах.
Я сказал это негромко, но в мёртвом подвале голос ударился о стены и вернулся чужим. Связной ещё лежал у порога, там, где дополз, мокрый по грудь от волжской шуги, зубы выбивали мелкую дробь.
Нас перекидывали на Мамаев курган, восточный склон высоты сто два. Немец ночью выбил наших из передовой траншеи и разорвал связь между участками. Приказ вернуть рубеж любой ценой всеми, кто держит ствол.
Дорохов сидел на корточках, ротная книга под ватником, лицо серое, глаза провалились от усталости и голода.
— Кого поднимать-то будем, товарищ младший лейтенант? — повторил он свой вопрос. — Нас девять на ногах, и патронов на один бой.
— Девять и подымем.
Я встал первым, чтобы никто не увидел, что ноги уже не держат. Пятый день на крохах сухаря, ременной жиже и снеговой воде сделал с телом интересную вещь: оно как бы есть, а тебя в нём мало. Руки помнили, как стрелять, но между ними и головой протянулась тонкая ватная нитка, и по ней всё доходило с опозданием. Гринберга схоронили час назад под лестницей, завалив кирпичом, потому что земли снаружи не достать под огнём. Заражение сожрало его тихо, без крика.
— Гуськов.
— Тут я, командир, — он поднялся у пулемёта, хромая на свою ногу, искалеченную ещё в финскую, и золотая фикса блеснула в темноте, как всегда, будто у человека внутри горела лампочка. — «Максим» берём? Он тяжёлый, зараза, меня на него не хватит.
— Берём. Беленький пойдёт вторым номером.
— За что же ты меня так, Кремень? — Беленький ощупал языком дырку от выбитого зуба. — Ладно бы пулемёт, его ж хозяин тоже на мне прокатиться захочет.
— А там как попрёт, — сказал Гуськов. — Погляжу на твоё поведение.
Синьков поднялся, держась за стену здоровой рукой, стараясь не потревожить перевязанное плечо, и посмотрел на меня так, будто я мог отменить приказ. Я не мог. Тарасюк уже закреплял финку у пояса молча, деловито, Копылов, вставая, стиснул зубы. Двойное ранение не давало поднять руку выше пояса. Черных снял с брёвен винтовку с трофейной цейсовской оптикой, бережно обтёр рукавом стекло, будто ребёнку лицо вытер. Дорохов, кряхтя, встал тоже, засунул поглубже за пазуху ротную книгу.
Катя вскинула сумку на плечо. Она смотрела на меня всего одну секунду, и за эту секунду мы сказали друг другу всё, что нельзя говорить вслух в подвале при людях, а потом сунула мне одностволку Егора Ильича, которую я оставил у неё перед снайперской охотой.
Я знал, куда мы идём и что там ждёт. Мы уже дрались на этой высоте в октябре кровью, до последнего, и теперь снова шли к вершине, которую немец превратил в крепость. Но шли не со всех сторон, а одной траншеей на восточном склоне. Я знал даже больше: за каждый отрезок этого склона будут цепляться ещё и ещё, и каждый раз наверх пойдут вот такие девять. Я знал цену этой земле лучше, чем следовало знать младшему лейтенанту, и всё равно шёл.
Мы вышли в город на рассвете, в тот час, когда небо не серое и не чёрное, а никакое.
Город выглядел мёртвым и мёрзлым. Первый настоящий мороз схватил лужи, битый кирпич, скрюченную арматуру, и всё покрылось коркой. Под ногами хрустело, дышать было больно, воздух резал горло. Мы шли развалинами через провалы, через дворы, где стены стояли, как гнилые зубы, и Гуськов с Беленьким, упираясь изо всех сил, тащили «Максим» на двоих. Колёса грохотали по мёрзлым обломкам, Гуськов ругался на них ласково, будто на скотину.
У третьего перекрёстка к нам пристроились чужие.
Их было пятеро, потом стало восемь, потом за десяток. Остатки. Кто-то из соседнего полка, кто-то без полка вовсе, сапёр с одной толовой шашкой за пазухой, двое с автоматами, один с одной винтовкой. Никто не спрашивал у нас документов, мы не спрашивали у них. Слово «курган» висело в воздухе, шло от подвала к подвалу впереди нас, и люди выползали на него, как на общий сбор смертников, молча. Сводная штурмовая группа собиралась сама из осколков, все шли в одну сторону и все знали куда.
— Гляди, командир, — тихо сказал Дорохов, глядя на приставших. — Народу-то набирается.
— На один бой хватит, — сказал Гуськов. — А больше нам и не жить.
— Типун тебе!
— Да куда ж без типуна.
Курган открылся сразу за последними домами.
Он был такой же, как я помнил, и от этого схватило под ложечкой сильнее голода: лысый, изрытый, такой рябой от воронок, что живого места не осталось. Склон уходил вверх, голый и открытый, простреливаемый на всю длину, и на нём лежали наши, немецкие, ноябрьские, октябрьские, мёрзлые, вросшие в землю тела. А далеко наверху, на срезе неба, всё также стояли два ободранных ржавых водонапорных бака, изрешеченных пулями, те самые. До них нам сегодня было не дойти и не полагалось, наш рубеж темнел ниже ломаной передовой траншеей на восточном склоне, но смерть смотрела от баков до самого подножия.
— Опять эти два корыта! — сказал Гуськов, глядя вверх, и голос у него чуть дрогнул. — Помнишь, командир, что я на этом самом месте в прошлый раз говорил?
— Помню.
Он тогда сказал: “Я, командир, помирать в гору не умею, только под гору, а тут всё вверх да вверх”. Эти слова почему-то врезались в память дословно.
— Ну вот, — сказал Гуськов и сплюнул. — А оно снова вверх.
Наверху ударил первый пулемёт.
Он бил с верхней кромки потерянной траншеи длинными, и пули пошли по склону, вспарывая мёрзлую землю дорожками. Одна из таких дорожек прошла по сапёру с толовой шашкой. Он сел, потом завалился на бок и больше не встал. Мы уже бежали. Точнее, мы шли вверх вроде бегом, но как во сне, когда ватные ноги вязнут, голод отнимает воздух на третьем шаге, а в глазах темнеет по краям, будто кто-то задёргивает шторы. Злость и голод гнали нас вперёд. Оказывается, они внутри одно и то же, пустой звенящий белый огонь, который толкает тебя вверх, потому что стоять на месте под этим огнём хуже смерти.
— Не кучей! — орал Дорохов, зачем-то поднимая на бегу книгу над головой. — Врассыпную! Врассыпную, сынки!
Черных упал за первую же воронку, вскинул винтовку с цейсовской оптикой, и через две секунды пулемёт на кромке захлебнулся. Игнат снял первого номера, я видел, как немец завалился на бруствер, дав нам секунду тишины. Мы поднялись выше. Потом пулемёт заговорил снова, второй номер припал к прикладу, и мы опять вжались в мёрзлую землю, которая вынимала последнее тепло из живота через стоящую колом шинель.
— Гуськов! — крикнул я. — Дай по гребню!
«Максим» стоял в воронке ниже нас, наискось. Гуськов навёлся, Беленький подал ленту, и пулемёт застучал длинно, ровно, как швейная машинка судьбы. Очередь резанула по кромке траншеи, там кто-то заорал, и вражеский пулемёт захлебнулся. Мы поднялись снова. Голова кружилась, я цеплялся ногтями за землю, за корни, за чью-то мёрзлую руку, торчащую из склона, чтобы не соскользнуть. В другой жизни меня бы вывернуло, а в этой я подтянулся и полез дальше.
Синьков полз рядом. Здоровой рукой он греб землю, раненую тащил волоком, и лицо у него было белое, а губы синие, как у мертвеца.
— Товарищ младший лейтенант, — прохрипел он. — Я не отстаю! Вы видите, я не отстаю.
— Вижу. Не подымай голову.
Слева, где приставшие, взорвалось. Немец бросил мину, потом вторую, и там, среди чужих, стало красно. Двое исчезли, будто их и не было, третий полз, волоча ногу. Катя рванулась к нему через открытое. Я хотел остановить и не крикнул, потому что её смертная работа на этом склоне ползти к тем, кто упал на голом простреле, и тащить их вниз. Она добралась до раненого, обхватила, потянула. Пули шли рядом, вспарывали землю у самых её сапог. Я смотрел и не мог дышать, уж лучше бы стреляли в меня.
Ковригин тоже не отставал.
Я увидел его на миг ниже по склону за станиной разбитого орудия. Он лежал с наганом, такой же серый от голода и земли, как остальные. Поймав мой взгляд, он коротко показал стволом вправо, где через воронки обходили двое немцев. Я успел предупредить Копылова. Ковригин уже отвернулся и пополз выше. На кургане его папка грелась под ватником, а работали глаза, руки и наган.
Мы дошли до передовой траншеи на восточном склоне.
Немецкие окопы, старые наши, перерытые и снова наши, и снова их, путаница мёрзлой земли, где уже в двадцати шагах сидел враг. Началась поножовщина, штыки, приклады. Тарасюк вертелся в своей стихии. С финкой в руке он прошёл за поворот траншеи, как нож входит в масло, тихо и быстро, и двое немцев остались лежать. Петька вылез с другого конца, весь в чужой крови, и глаза у него были ясные и страшные. Дорохов держал следующий поворот короткими выстрелами с колена, Копылов бил прикладом, орудуя раненой рукой, как здоровой, и рыча по-звериному.
— Дальше по ходу! — крикнул Дорохов. — Пока они не опомнились, надо забрать всю траншею!
И тут весь верхний изгиб траншеи ожил.
Немец подтянул резерв. Новый пулемёт заговорил справа, ещё один слева, они скрестили огонь вдоль хода кинжально, по косой, и следующий прямой отрезок стал непроходимым. Двое приставших, что сунулись первыми, легли сразу, мы вжались в траншею. Дальше хода не было, огонь стриг воздух в ладони над головой, я чувствовал его затылком.
— Не пройти, — выдохнул Копылов. — Товарищ младший лейтенант, не пройти. Срежут всех на открытом.
Он был прав. Между нами и последним траверсом потерянной траншеи лежали сорок шагов голого простреленного хода, и по этим сорока шагам скрещивались две пулемётные струи, которые не перейдёт ни один живой.
— «Максим», — сказал я. — Нужно прижать оба гнезда разом хоть на минуту, а потом сделаем бросок.
Гуськов уже волок пулемёт наверх, к самому краю траншеи, где ещё оставался бугор укрытия, Беленький тащил последние коробки с лентами.
— Знаю, командир, — сказал Гуськов, устраивая «Максим» на бруствере. — Знаю, чего надо, я их обоих на себя возьму, оба гнезда. Буду лупить, они на меня повернут, а вы в это время наверх все.
— Гуськов…
— Что «Гуськов»? — он оскалился, фикса, вся в грязи и копоти, всё равно тускло блеснула. — Гуськов дело говорит. Один пулемёт им дороже десяти вас, они на него кинутся всем гуртом, — он повернулся к Беленькому. — И ты уматывай, Аркаша, второй номер мне тут ни к чему, тут как раз на один номер работы.
— Хрен тебе, — сказал Беленький. — Я тебя третий год терплю, куда ты без меня.
— Уматывай, говорю! — и добавил тише, только Беленькому, но я стоял рядом и слышал. — Кто-то должен уйти и помнить, что был такой Гуськов. А, Аркаш? Иди.
Беленький не двинулся с места.
Тогда Гуськов дал длинной, во весь голос. «Максим» затрясся, лента поползла, и обе немецкие точки на верхнем изгибе встали на дыбы, повернулись к нему, забили по бугру, откуда стучал пулемёт. Гуськов бил и бил, не пригибаясь, стоя на колене на своей хромой ноге, и над ним, вокруг него взбивало землю фонтанчиками, а он держал их обоих на себе, стянув всё внимание участка на один пулемёт и одного зубоскала.
— Пошли! — заорал я. — Все наверх! Бегом!
И мы пошли. Кто кувырком, кто на четвереньках, кто ползком во весь дух рванули эти сорок шагов, пока оба немецких гнезда лупили по Гуськову. Я бежал и слышал за спиной его «Максим», льющий смерть ровно, зло, слышал, как Гуськов орёт что-то, не то песню, не то матерится, и держит, держит, держит…
Мы взяли первый траверс.
Ввалившись в гнездо, заработали финками, прикладами, гранатами. Тарасюк первый, я за ним, потом Копылов. Один пулемёт замолчал. Правый немец ещё бил вдоль траншеи, но теперь по нему работал Черных с фланга, потом и Дорохов подобрался с гранатой, а через минуту замолчал и он. Рубеж мы взяли. Два ржавых бака, изрешеченных, по-прежнему стояли далеко выше, у немца, а ниже, в отбитой передовой траншее восточного склона, лежали семь живых из нашей девятки, Катя и те из приставших, кто дошёл наверх.
И тут «Максим» внизу смолк.
Я обернулся.
Гуськов лежал на боку у пулемёта, пустая лента свисала из приёмника. Беленький уже полз к нему, всё-таки не ушёл, он был там же, рядом, а теперь и я скатился к ним вниз по склону, не помня как.
Его достало под конец, когда последняя лента ушла и стрелять стало нечем, и оба гнезда, прежде чем мы их взяли, успели пройтись по нему, попав в живот и грудь. Крови было много, тёмная, она стекала, в мёрзлую землю, и земля её не брала, схватывал мороз.
— Гуськов.
Он открыл глаза, нашёл мутнеющим взглядом меня, блеснула фикса. Он попробовал улыбнуться, и вышло страшно, потому что рот был полон крови.
— Слышь, Кремень… — голос сипел, пузырился. — А я это… помнишь, говорил… в гору помирать не умею.
— Помню.
— Обманул, значит, — он закашлялся, и по подбородку потекло. — Выходит, умею в гору-то. Кто б знал.
— Молчи, мы тебя вниз снесём.
— Куда снесёте? — сказал он почти ласково. — Не дури, — его глаза отыскали Беленького. — Аркаш, ты чего ж не ушёл, дурак?
— Куда я без тебя, — сказал Беленький. Лицо у него дёргалось, он держал Гуськова за плечо обеими руками, будто мог удержать. — Кто ж меня теперь подкалывать станет? Помолчи, слышишь, помолчи.
— Молчу, — Гуськов перевёл дыхание страшно, с бульканьем, потом опять посмотрел на меня. — Командир, ты того… помнишь, я в подвале просил. Напиши… кому-нибудь, что был Гуськов… весёлый, — фикса блеснула в последний раз. — Хоть кому, чтоб не совсем зазря.
— Напишу, — сказал я. — Слово даю! Всем напишу про тебя.
— Вот и ладно, — сказал Гуськов. — Вот и ладно, командир.
Он ещё что-то хотел сказать, губы шевельнулись, и я наклонился, но вышел только воздух. Гуськова не стало.
Беленький сидел, вцепившись в его плечо, не плакал, смотрел в мёртвое лицо.
— Дурак хромой, — сказал он тихо. — Обещал же!
Катя присела рядом на колени, скорее по привычке взяла Гуськова за запястье, подержала и опустила руку, ничего не сказав. Потом коротко глянула на меня, и в глазах у неё был не Гуськов, а радость оттого, что я живой. И ей и мне стало от этого стыдно перед всеми мёртвыми на этом промёрзлом склоне.
Дорохов снял шапку. Один за другим его примеру последовали все бойцы.
— Заберём, — сказал я. — Не оставим на склоне. И «Максим» заберём.
Мы забрали Гуськова в отбитый траверс, потому что вниз пути нет, и потому что не годилось спускать под гору того самого Гуськова, что помер в гору. Уложили у стенки траншеи. Беленький сел рядом и не отходил.
А внизу, у подножия кургана, в мёрзлой утренней мгле, зашевелилось.
Я вгляделся. Черных приник к цейсу, и по тому, как он застыл, я понял раньше, чем он сказал.
— Товарищ младший лейтенант, — проговорил Игнат слишком уж ровно. — Немец снизу пошёл ротой, не меньше. И бронетранспортёр с ними.
Я оглядел своих. Семеро в голой траншее на восточном склоне, на рубеже, который взяли и который нечем удержать. Копылов зажимал новую рану в боку, задело на последнем броске, я только теперь увидел кровь на ватнике. Много крови. Патронов не осталось совсем, в стволе ружья Егора Ильича сидел один картечный патрон, второй, последний, лежал в кармане.
Внизу глухо, тяжело зарычал мотор бронетранспортёра, и рычание медленно поползло вверх по склону. К нам.
Поделится в соц.сетях
