Партизан. Партизанская зона
Аннотация
Я очнулся в мае 1942-го в теле обычного парнишки, посреди сырого белорусского леса.
Рядом со мной подростки, которым удалось вырваться из детского концлагеря. Измученные, перепуганные, они верят, что я смогу спасти их . Только немцы уже идут по следу.
Я знаю, что будет дальше. Знаю, какие деревни сгорят, кто погибнет и какой ценой эта земля доживёт до Победы. Но теперь я здесь и не намерен быть зрителем.
Теперь это моя война. И я сделаю всё, чтобы спасти тех, кого не спасли. А может и больше.
Авторы: Руслан Муха
Цикл: Народный мститель
Предыдущие книги этой серии:
Партизан. Отряд
Партизан. Неуловимые мстители
Партизан. Операция "Красный Берег"
Партизан. Спасти и выжить
Рядом со мной подростки, которым удалось вырваться из детского концлагеря. Измученные, перепуганные, они верят, что я смогу спасти их . Только немцы уже идут по следу.
Я знаю, что будет дальше. Знаю, какие деревни сгорят, кто погибнет и какой ценой эта земля доживёт до Победы. Но теперь я здесь и не намерен быть зрителем.
Теперь это моя война. И я сделаю всё, чтобы спасти тех, кого не спасли. А может и больше.
Авторы: Руслан Муха
Цикл: Народный мститель
Предыдущие книги этой серии:
Партизан. Отряд
Партизан. Неуловимые мстители
Партизан. Операция "Красный Берег"
Партизан. Спасти и выжить
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Жлобинский район
4 июня 1942 год
Я рванул изо всех сил к зарослям, скользя по раскисшей земле и на ходу выхватывая из ножен финку. Распутывать узлы и освобождать Акима, времени не было. Проносясь мимо дерева, я швырнул нож за ствол, метя прямо к связанным за спиной рукам паренька.
— Давай, боец, скорее! — бросил я.
Аким мгновенно все понял и нащупал пальцами холодную сталь. Толстая веревка, до этого намертво впивавшаяся в грудь и запястья, под проливным дождем намокла. Вода сделала свое дело: ствол дерева и кожа стали скользкими. Аким до предела напрягся, вытянулся всем телом и, извернув кисти, стянул связанные руки чуть ниже по стволу — туда, где хватка веревки немного ослабла. Ловко перехватив мокрую рукоять финки, он принялся остервенело пилить набухшие путы.
Я уже готов был ворваться в малинник, когда оттуда, разорвав шум ливня, грохнул сухой выстрел. Знакомый, ни с чем не сравнимый звук трехлинейки. В ту секунду мне показалось, что это самый лучший звук, который я когда-либо слышал в своей жизни.
Тяжелый ком, сдавивший грудь, вмиг испарился. Она жива! Отстреливается, значит, жива! Паника мгновенно ушла, уступая место жгучему, бьющему по нервам адреналину.
Не раздумывая больше ни секунды, я кинулся через стену дождя в заросли ей на помощь.
Я влетел в малинник, совершенно не замечая, как колючие ветки рвут кожу и одежду. В горячке боя боль совсем не чувствовалась. Сквозь мокрые листья я увидел Лизу — она укрывалась за стволом рухнувшей осины. Услышав треск веток, она резко передернула затвор и вскинула мосинку, целясь прямо в меня.
Узнав, на мгновение замерла. Я тут же бросился к ней и рухнул в грязь рядом. Лицо ее было совершенно обескровленным, а правое плечо гимнастерки стремительно темнело от влажной крови. Взгляд Лизы потеплел, и на губах мелькнула слабая, но полная искренней нежности улыбка. Напряжение разом отпустило ее: ствол винтовки пополз вниз, и девушка бессильно завалилась спиной за дерево.
Но слабость эта длилась лишь секунду. Лиза тут же подобралась, зашипела от боли и цепко ухватила меня за рукав.
— Пригнись, — выдохнула она, тяжело дыша. — Не взяла я его. В кустах засел... выцеливает.
Она сглотнула, бледнея на глазах, но спросила твердо:
— Командир их где? Ушел?
— Ушел, — я плотнее вжался в мокрую землю. — Где-то прячется.
Лиза вдруг дернулась ко мне, едва не вскрикнув от боли в пробитом плече. В глазах мелькнул испуг:
— Аким... Аким-то где?! Ты мальца там одного кинул?!
— Жив Аким, — быстро ответил я, силой прижимая ее к земле за здоровое плечо, чтобы не высовывалась. — Нож я ему скинул. Сейчас перережет веревку и догонит.
— А Гром где?
— За овчаркой погнался. Прогнал её.
Лиза выдохнула, но тут же снова напряглась, пытаясь одной рукой подтянуть к себе тяжелую трехлинейку.
— Они обходят нас, Стёпа, — процедила она, морщась. — Берут в клещи. Уходи. Со мной ты здесь ляжешь...
— Отставить разговоры, сержант Сабурова, — жестко оборвал я, вжимаясь в грязь и лихорадочно осматривая заросли перед нами.
Словно в подтверждение ее слов, над нашими головами с противным сухим щелчком срезало ветку. Пуля впилась в ствол осины, осыпав нас мокрой корой и трухой. Следом ударил еще один раскатистый выстрел.
— Держись! — крикнул я, высунулся из-за укрытия и дал длинную очередь ему наперерез.
Лиза, закусив губу от боли, тоже вскинула винтовку. Грянул выстрел. Егерь не ожидал отпора: дернулся, глухо вскрикнул и, хватаясь за пробитое бедро, кубарем покатился в густой папоротник. Ранен. Но жив, гад.
Времени в обрез. Их старший сейчас наверняка оружие подберет и к своему поползет. Вдвоем эти волки с нас живых не слезут. Лиза тяжело дышит, рану рукой зажимает. Не дойдет она. А тащить ее на себе по раскисшей грязи под пулями — верная смерть, все тут ляжем.
Сзади хрустнула ветка. Из кустов вынырнул Аким с моей финкой, а за ним, прижимая уши от выстрелов, полз Гром.
— Слушай сюда, — я ухватил Акима за плечо, притягивая к себе, чтобы перекричать шум ливня. — Вон яму видишь? Завалена сушняком, — я указал на глубокую лесную промоину, густо заросшую колючим кустарником. — Прячьтесь туда. Живо!
Я подхватил Лизу под здоровую руку, и мы перевалились в укрытие. Места едва хватило, зато от пуль земля надежно спрячет, а потоки воды сверху уже смывают наши следы.
— Аким, — я посмотрел мальчишке прямо в глаза и сунул ему в руки индивидуальный перевязочный пакет, выдернутый из подсумка. — Ты за старшего. Надо её перевязать. Лиза тебе подскажет, она знает, что делать. Справишься?
Мальчишка испуганно сглотнул, но тут же взял себя в руки. Нахмурившись, он серьезно кивнул, крепко сжимая пакет.
— Сидите тихо, как мыши, что бы ни случилось. Гром, лежать! Охраняй, — я перевел дух и жестко добавил: — Лиза сама не дойдет. Если до рассвета я не вернусь или услышите, что немцы совсем рядом — беги к нашим в малинник. Скажи, чтобы пришли и забрали её. Запомнил?
— Запомнил, Стёп, — едва слышно шепнул Аким и бросился к Лизе, торопливо разрывая зубами суровую нитку на прорезиненной оболочке перевязочного пакета.
Лиза слабо сжала мою руку, попыталась улыбнуться, но в её глазах застыла тревога.
— Всё будет хорошо, держись, — шепнул я и, резко наклонившись, впился в её холодные губы горячим, коротким поцелуем.
Едва заметно кивнув на прощание, я пригнулся и скользнул из укрытия прямо под проливной дождь.
Теперь нужно было увести немцев. Я отполз метров на двадцать в сторону, дождался, когда небо разорвет очередная вспышка молнии, и дал нарочито длинную, шумную очередь в сторону оврага, где прятался раненый егерь.
А затем вскочил и, ломая ветки, демонстративно бросился бежать вглубь леса, прочь от Лизы и Акима.
Мой расчет оправдался. Краем глаза сквозь стену дождя я заметил мелькнувший темный силуэт. Командир егерей клюнул на приманку. Он оставил своего раненого товарища и смертоносной тенью скользнул за мной.
Началась жестокая игра в прятки на выживание. Я уводил его всё дальше в чащу, петляя между деревьями. В спину то и дело летели пули, вгрызаясь в кору дубов и срезая ветки над головой. Я падал в грязь, огрызался короткими очередями на вспышки его выстрелов, и снова рвался вперед. Ливень скрывал звуки, гром глушил выстрелы, но я знал одно: пока этот недобитый командир охотится за мной, Лиза и Аким в безопасности.
Дождь стоял сплошной стеной, скрадывая звуки и превращая лес в серо-зеленое месиво. Я тяжело рванул сквозь подлесок, намеренно ломая сухие ветки и создавая как можно больше шума. Хитрить не пришлось. Я видел глаза немца, его бешеную жажду мести. Он был одержим, и теперь пойдет по моему следу до конца, не обращая внимания ни на что другое.
Сзади треснула короткая очередь, пули слепо просвистели где-то в мокрых ветвях над головой. Он шел по следу, и теперь мы остались один на один. Опытный охотник гнал добычу лично, молча и сосредоточенно. Нужно было только немного оторваться, уйти вперед, а как только представится момент — устроить засаду и прикончить его.
Я дал короткую очередь не глядя, на подавление, и тут же метнулся в сторону, уходя с линии огня. На бегу, скользя по раскисшей грязи, выдернул из подсумка запасной магазин, выщелкнул пустой и наощупь вогнал полный до щелчка. Егерь отреагировал мгновенно — из-за деревьев снова ударил ствол. Немец не стрелял куда попало, он бил расчетливо, короткими злыми очередями, безошибочно ловя меня на звуке шагов и треске ломающихся веток. Профессионал, мать его.
Бежать по размокшей глине в скользящих сапогах было настоящей пыткой. Ноги разъезжались, грязь налипала на подошвы пудовыми гирями, заставляя тратить вдвое больше усилий на каждый шаг. Легкие горели огнем, судорожно заталкивая внутрь влажный воздух. Я петлял, перепрыгивая через склизкие поваленные стволы, продираясь напролом сквозь заросли.
Немец неотступно шел по пятам. Я спиной чувствовал его бег — ровный, хищный, с идеальной егерской выучкой. По звуку его четких шагов было понятно: он не вязнет, как я. Его горные ботинки с шипами сейчас мертво вгрызались в почву, давая огромное преимущество на этом раскисшем глинистом склоне. Он не скользил, а значит, и не тратил силы на то, чтобы держать равновесие. Егерь методично сокращал дистанцию, догоняя меня.
Визг пули слился с глухим ударом. Горячая плеть хлестнула по левому бедру. Я споткнулся и с размаху рухнул в ложбину, чудом удержав автомат.
Упав, я по инерции перекатился и вскинул ствол, ожидая появления егеря. Боль пришла с запозданием, ударив тупой пульсацией в колено. Понимая, что принимать бой здесь нельзя, я заставил себя подняться. Тело сработало на одном адреналине. Не обращая внимания на залитую кровью штанину, я продолжил упрямо продираться сквозь лес. Остановиться сейчас — значило умереть.
Погоня превратилась в тягучую, изматывающую пытку. Немец гнал меня сквозь бурелом. Я стрелял на вспышки и звук, он отвечал тем же. Мой диск стремительно пустел, патроны таяли. Силы тоже — они уходили вместе с кровью из пробитого бедра. Мышцы сводило судорогой, раненая нога отзывалась жгучей болью при каждом шаге, а перед глазами плыли темные круги, смешиваясь с пеленой дождя. Это была война на истощение, первобытная охота, где выживет тот, у кого крепче жилы.
Очередной рывок сквозь густой ельник. Я надеялся оторваться в зарослях, но внезапно лес расступился, и земля едва не ушла из-под ног.
Крутой, почти отвесный овраг. Настоящая пропажа, размытая, с торчащими из глины толстыми корнями сосен, похожими на переломанные ребра.
Я попытался затормозить, но раненая нога вдруг предательски подогнулась. Глина под сапогами чавкнула и поползла вниз целым пластом. Я успел развернуться, рухнул на живот, отчаянно загребая грязь руками, и в последний момент успел мертвой хваткой вцепиться в склизкий корень на самом краю обрыва. Ноги повисли в пустоте, комья земли полетели во тьму, глухо шлепаясь где-то далеко внизу. Автомат выскользнул из рук, ударился о камни и с лязгом сгинул в бездне.
Я повис, судорожно стискивая скользкое дерево. Руки горели от невыносимого напряжения, готовые вот-вот разжаться.
Сверху, прямо надо мной, хрустнула ветка. Шаги стихли.
Я запрокинул голову. На краю обрыва, тяжело дыша, возвышался он. Вода струями стекала с козырька его кепи, крупные капли скользили по лицу, искажая его резкие черты. В каждом напряженном движении немца, в его горящих глазах читались лишь глухая ярость и абсолютная, торжествующая победоносность. На меня сверху вниз смотрел безумец, который наконец-то загнал свою жертву и теперь всем существом предвкушал жестокую, кровавую расправу.
В почерневшем небе ослепительно полыхнула молния. В ее мертвенно-белой вспышке немец медленно растянул рот в жуткой, зловещей улыбке, а секундой позже прямо над нами раскатисто загрохотал гром.
Егерь неспешно поднял свой пистолет-пулемет, упер приклад в бедро и направил ствол мне в лицо. Я смотрел в черную дыру дула, чувствуя, как пальцы, вцепившиеся в корень, начинает неумолимо сводить судорогой. Но подыхать вот так, беспомощно болтаясь над пропастью, я не собирался.
Мозг лихорадочно просчитывал ничтожные шансы на спасение. Оттолкнуться ногами от обрыва и качнуться маятником за долю секунды до выстрела, чтобы сбить прицел? Оторвать одну руку от спасительного корня и швырнуть ему прямо в глаза ком склизкой глины? Даже сейчас, в шаге от смерти, я искал способ достать врага, вцепиться ему в глотку, утащить за собой на дно оврага. Просто так он меня не возьмет.
Немец прищурился и нажал на спуск.
Щелчок.
Глухой металлический лязг затвора, ударившего в пустой патронник.
На секунду над оврагом повисла мертвая тишина, нарушаемая только шумом ливня. Жуткая ухмылка мгновенно слетела с лица егеря. Он зло оскалился, и его рука рефлекторно метнулась к поясу, к брезентовым подсумкам с запасными магазинами для МР-40.
Это был мой единственный шанс. Секундная заминка врага.
Собрав последние крохи сил, я сделал отчаянный рывок вверх. Мышцу в плече свело и прострелило болью, когда я подтянулся на одной руке, а второй намертво вцепился в его голень. Немец от неожиданности взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие на краю обрыва. Но я уже рванул его на себя и вниз, вкладывая в это движение всю свою ярость.
Его нога поехала по раскисшей глине. Егерь с хриплым криком рухнул прямо на меня. Корень не выдержал двойного веса и с треском обломился. Мы, вцепившись друг в друга, кубарем полетели вниз, в черноту оврага.
Падение казалось бесконечным. Мы летели во тьму, пересчитывая спинами и ребрами торчащие из склона корни, склизкие валуны и жесткий кустарник. Мир превратился в безумную карусель из вспышек боли, треска ломающихся веток и тяжелого сопения врага. Немец пытался бить даже в полете: его пальцы стальной хваткой впились в мое горло, а я вслепую молотил его свободным кулаком куда-то по ребрам, просто чтобы заставить разжать руки.
Жесткий удар о дно выбил из легких весь воздух. Мы с размаху рухнули в месиво из жидкой глины, гнилых веток и натекшей дождевой воды. Вода мгновенно залилась в нос и рот, забивая дыхание.
Егерь оправился первым. Его натренированное тело сработало на голых рефлексах. Не успел я сделать спасительный вдох, как он навалился сверху. Он нанес короткий, расчетливый удар сапогом точно в мою простреленную ногу, прямо по ране.
Я взвыл, выплевывая грязную воду. Боль прошила тело раскаленным прутом, перед глазами вспыхнуло. Пользуясь тем, что я на мгновение ошеломлен ударом, немец намертво перехватил мою шею предплечьем, начав методично, с пугающим спокойствием давить, перекрывая сонную артерию. Второй рукой он лихорадочно шарил по своему поясу, явно пытаясь нащупать рукоять ножа.
Дышать стало нечем. В ушах нарастал тяжелый гул. Я жестко уперся ногами в вязкое дно оврага, напрягая каждую мышцу, чтобы сбросить этот давящий, пахнущий потом и яростью груз. Мои пальцы стальной хваткой впились в ремни его экипировки, силясь разорвать удушающий захват. Близкая смерть выплеснула в кровь последние крохи адреналина и холодную, сжигающую изнутри ярость.
Поняв, что оторвать его руку от своего горла я не смогу, я выгнулся дугой и с хрипом впился зубами в его запястье. Прокусил до мяса, смыкая челюсти с такой силой, что заскрежетали зубы, и во рту тут же появился вкус горячей солоноватой крови.
Немец зарычал от боли. Его хватка на долю секунды дрогнула. Этого хватило. Я рванулся всем телом, вкладывая в этот рывок весь свой вес и ярость, и скинул его с себя в грязь. Тут же, не давая ему опомниться, я навалился сверху, намертво вцепился в его голову и всадил большие пальцы прямо ему в глазницы, с силой выдавливая глаза.
Он дико забился подо мной, перехватывая мои запястья и выкручивая кисти. Мы снова сцепились, покатившись по дну оврага. Я с размаху ударил его лбом в переносицу. Хрустнул хрящ, брызнула кровь, заливая нам обоим лица. В ответ немец вцепился пальцами мне в щеку, раздирая кожу, и нанес два коротких, жестких тычка под ребра, выбивая остатки дыхания. Мы барахтались в ледяной жиже, хрипя, задыхаясь от ненависти и чудовищного истощения. Мышцы горели, отказываясь повиноваться, пальцы сводило судорогой от напряжения. Это была уже не война, не тактика и не стратегия. Это была смертельная возня двух израненных врагов на дне грязной ямы, где выживет только тот, кто сможет продержаться на секунду дольше.
Но силы стремительно покидали меня. Очередной рывок немца оказался сильнее. Он подмял меня под себя, намертво придавив коленями к раскисшей земле. На измазанном грязью и кровью лице командира расплылась торжествующая, хищная улыбка. В его руке блеснула сталь ножа. Он не торопился. Уверенный в своей победе, егерь медленно, наслаждаясь моментом, стал опускать лезвие к моему горлу.
Я балансировал на грани потери сознания, перед глазами плыли темные круги. Острие уже коснулось кожи под кадыком, обжигая холодом. В этот миг, собрав всю оставшуюся жизнь в одно движение, я перестал сопротивляться давлению. Вместо того чтобы отталкивать лезвие, я перехватил его запястье, резко рванул на себя и в сторону, одновременно разворачивая корпус. Я использовал его же собственный вес и инерцию. Лезвие скользнуло мимо моей шеи, и немец, потеряв равновесие, резко напоролся грудью на свой же клинок.
Торжествующая улыбка так и застыла на его лице, сменившись маской немого удивления. Изо рта толчком хлынула темная кровь. Он булькнул пробитыми легкими, тяжело обмяк и всей массой рухнул прямо на меня.
Повисла тишина, в которой на несколько долгих секунд остался только монотонный шум бьющего с небес ливня. Немец лежал на мне, намертво придавив к земле. Я чувствовал, как его грудь судорожно вздымается. Прямо над моим ухом раздавался клокочущий хрип — он сопел, пузыря кровью, пытаясь сделать вдох, цепляясь за ускользающую жизнь. Его горячая кровь заливала мне шею, смешиваясь с ледяной водой.
Он слабо дернулся раз, другой... А после застыл. Хрип оборвался. Пальцы, судорожно сжимавшие мою форму, безвольно разжались. Ливень безжалостно хлестал по нам обоим, заливая его остекленевшее лицо, смывая с меня липкую грязь и чужую кровь.
Я лежал под ним, задыхаясь от тяжести мертвого тела. Из последних сил я уперся в его плечо и с нечеловеческим трудом спихнул с себя тяжелый труп врага в грязь.
Тяжелые капли били по лицу. Я уперся дрожащими руками в скользкую глину, напрягся, пытаясь приподняться, но руки предательски подогнулись. Мышцы окончательно отказали. Тело больше мне не принадлежало. Рядом неподвижным кулем лежал мертвый немец, а я так и остался в луже, с кристальной ясностью понимая, что сил нет даже на то, чтобы просто перевернуться. Шум проливного дождя начал стремительно отдаляться, превращаясь в глухой, невнятный шепот. Мир перед глазами сузился до одной тусклой точки, и я бесконтрольно провалился в густую, непроглядную бездну тьмы.
Поделится в соц.сетях
