Капралъ
Аннотация
Первый год войны позади. Гросс-Егерсдорф окончился победой на поле боя и позорным отступлением из Пруссии, а я получил капральские галуны и новые проблемы на свою голову.
Впереди - Цорндорф.
Автор: Геннадий Борчанинов
Цикл: На Берлин!
Предыдущая книга этой серии:
Рекрутъ
Впереди - Цорндорф.
Автор: Геннадий Борчанинов
Цикл: На Берлин!
Предыдущая книга этой серии:
Рекрутъ
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Армия драпала. В спину нам дышали чёрные гусары, постоянно моросил мерзкий осенний дождик, дороги превращались в непролазную грязь. А мы отступали к Неману.
Настроение в армии было почти похоронное. Ещё бы, бросить всё на полпути к победе, оставить вражескую армию зализывать раны. Никто не понимал, глупость это или измена, даже офицеры, а когда с фельдъегерями дошло известие из Петербурга о том, что государыне нездоровится, вся армия затаила дыхание.
Я-то знал, что государыня поправится, и что Пётр и дальше будет ходить в наследниках, а вот у местных такой уверенности не было. Болтали, впрочем, об этом только шёпотом, иначе можно было нарваться на крупные неприятности. «Непристойные слова о здравии» императрицы могли принести проблем не меньше, чем слух о моём происхождении, так что я подобные разговоры пресекал.
Благо, капральские галуны, нашитые на рукава, давали мне возможность пользоваться властью.
Хотя положение у меня было довольно странное. Капрал без капральства, уже не солдат, но ещё и не унтер. В роте четыре капральства, вакантных мест нет, и появиться они могут только в том случае, если кто-то из капралов умрёт или выйдет в отставку, что во время войны почти невозможно.
Так что я пока продолжал нести службу в точности, как нёс до этого, потихоньку перенимая науку Тимофея Иваныча, который взялся за меня, точно за сопливого рекрута.
— Ты, Вася, слушай, что люди-то говорят, да мотай на ус, — втолковывал он мне. — За каждым пригляд особый нужен. С кого строже спросить, к кому, наоборот, добром.
Короче говоря, преподавал ускоренный курс солдатской психологии на живых примерах, и надо признать, психологом он был неплохим. Свои три артели он держал если не в ежовых рукавицах, то достаточно крепко, его уважали и слушались. Меня пока только уважали, а вот с послушанием было не всё так гладко.
Для очень многих я всё ещё был прежним Васей, которого можно попросить написать письмо или разобрать замок фузеи, с которым можно поболтать о пустяках и спросить совета, и даже золотые галуны на моём кафтане не помогали изменить отношение.
Хотя я даже обзавёлся ими не сразу.
Как и всё прочее, нашивки пришлось покупать за свой счёт, у маркитанток, дерущих втридорога. Отдал чуть ли не половину жалованья, но маркитантка по имени Настасья божилась, что это настоящее золотое шитьё, и я купился, а потом весь вечер пришивал их на рукава кафтана и камзола. По образцу, любезно предоставленному Иванычем.
Шить вообще приходилось часто, форма наша после похода и сражения так и норовила расползтись по швам, и её постоянно приходилось латать. Хотя по документам она у всех новая, муха не сидела.
— Ну, Вася, теперь точно муштровать нас начнёшь, — ухмыльнулся Сенька, когда я закончил с вышивкой и разглядывал золотые полоски на рукавах, отличающие меня от простого рядового солдата.
— Думаешь, надо? — спросил я. — Тебе не повредит.
— Давай, Василь Петрович, а то он достал уже зубоскалить, — сказал Егорка. — Кажный божий день одно и то же.
— Слышь, Сенька? Жалуются на тебя, — ехидно произнёс я.
Такие перепалки у нас происходили каждый вечер, беззлобные, мирные. Парни просто выпускали пар, подшучивая друг над дружкой.
— Ну и пущай жалуются, — фыркнул Сенька. — Бить, что ли, будете, господин капрал?
— Егорка, ударь его ты, у тебя рука полегче, — пошутил я.
Посмеялись все, а вот мне было не до смеха, я всерьёз размышлял над заданным вопросом. Бить людей в воспитательных целях… У Иваныча сама постановка вопроса вызвала бы лишь короткий смешок, мол, тут и думать-то не о чем. А я вот думал, понимая, что рано или поздно придётся. И ладно бы придётся бить кого-то чужого, новичков, ещё не забывших вкус мамкиных пирожков, нет же, придётся воспитывать тех, с кем прошёл через огонь и кровь.
Одно только облегчало дело, возрастом я был старше половины роты. Мои ровесники считались уже старыми солдатами, и я воспринимался всеми остальными как старый солдат. Офицеры моего возраста носили уже чин майора или полковника, в зависимости от происхождения и везения.
Поэтому молодёжь слушалась, как привыкла слушаться батьку в родной избе, а вот те, кто послужил чуть подольше и понюхал пороху — проверяли меня на зуб.
— Господин капрал! — окликнул меня на другом привале один из таких старослужащих, Федот. — На минутку!
Мне, пожалуй, повезло, что я попал в артель к Иванычу, а не к ним. Из той артели после битвы осталось пятеро солдат, все служили уже не первый год, а Федот и Ерёма даже ходили бить шведа в прошлую войну. Иваныча они уважали и боялись, а вот меня считали выскочкой, и иногда мне казалось, что это заслуженно.
— Чего тебе, Федот? — остановился я у их костра.
— Да спор у нас вышел, — лукаво улыбнулся Федот, лицо которого было изрыто чёрными оспинами от въевшегося пороха. — Рассудишь нас?
— В чём спор? — хмыкнул я,
— Митька вот говорит, тебе за чёрных гусар галуны дали, — сказал солдат. — Макар говорит, за то, что капитана спас. А Савва говорит, за то, что через лес провёл. Интересно нам, чего это ты такого сделал, что трёх лет даже не отслужил, а галуны повесили.
С подковыркой спрашивал, мерзавец. На лице — улыбка, а глаза льдистые.
— За всё сразу, Федот, — сказал я.
Начали ухмыляться, переглядываться.
— И за кровь? — спросил Ерёма, гадливо улыбаясь.
— За пролитую, — ответил я.
— Мы больше пролили, — пробурчал Макар. — Савву, вон, заштопали и обратно в строй, мол, ходить можешь…
— Я про чужую, — сказал я.
Ответа у них не нашлось, по мне лишь скользнули неприязненными взглядами и я пошёл дальше. Наверное, каждый из этой пятёрки видел себя капралом, как только освободится вакансия, и так бы оно и случилось, назначили бы кого-то из них. Если бы не назначили меня.
Так что мне попросту завидуют. Всё, как всегда, хоть в восемнадцатом веке, хоть в двадцать первом, обошёл на повороте — жди плевков в спину.
Вечером ко мне подсел Никифор. С таким видом, что я заранее знал — будет что-то просить, и заранее же собирался отказать. Давать ему деньги в долг — всё равно что выкинуть, это весь полк знал.
Но речь пошла не о деньгах.
— Вась… — тихо сказал он, виновато улыбаясь. — Слушай… Можешь за меня словечко замолвить? Чтобы в дозор меня не ставили нынче. Ноги гудят, мочи нет просто.
— Твоя сегодня очередь. Сегодня не хошь — иди меняйся с кем, — пожал я плечами.
— Так не хотят меняться, понимаешь? Я ж по-хорошему прошу, по-братски, а, Вась, — зачастил он. — Мы с тобой вон сколько протопали, как ниточка с иголочкой, ну что тебе стоит, а?
Я усмехнулся. Никифор — тот ещё жук. Говорят, горбатого могила исправит, так Никифора, пожалуй, не исправит ничего, патологически ленив, ненадёжен, азартен. Но свой. Какой бы ни был, а всё-таки свой.
— В дозор пойдёшь, — сказал я.
— Не пойду, — сказал он с той же улыбкой. — Хворый я. Ломает всего.
И поглядел мне в глаза, проверяя, что я сделаю в таком случае. Галуны мои проверял. Все вокруг притихли, делая вид, что заняты своими делами, но я чувствовал, как всеобщее внимание оказалось приковано ко мне.
Можно было бы позвать Иваныча. Старик решил бы всё одной затрещиной, но все бы знали, что решил это Иваныч, а не я. Можно было сделать всё по уставу, доложить капитану о неповиновении в военное время, и Никифора бы прогнали через строй, только за то, что он хотел отдохнуть и попросил меня об услуге, чтобы не стоять в дозоре.
А я хотел, чтобы Никифор встал и пошёл, без Иваныча, без капитана, без лишней мороки. Потому что я сказал ему идти.
— Никифор, друг мой ситный, — сказал я ровным тоном. — Сам говоришь, сколько мы с тобой протопали. А ты так и не понял. Меня налюбить не получится. И скажу тебе: встань и иди, хворь твоя — воспаление хитрости, лечится элементарно.
Он даже не пошевелился. Костёр щёлкнул, выстрелил искрами.
— А не пойду если? — спросил он уже без улыбки.
Готов драться, я это по глазам видел. Вернее, готов получить в зубы, драться со старшим по званию — верный способ закончить жизнь в петле. Получит в зубы, а всё равно не пойдёт, только если сам не решит, что дешевле и проще будет пойти. Значит, бить незачем. Бить, значит, признать, что словами решить не могу.
— Я тебя, дружище, и пальцем не трону, — сказал я. — Хворый если, значит, заботиться надо, пойдём, значит, к дохтуру. Карл Францевич тебе кровь пустит, дурные соки изгнать. А потом клизму двухведёрную поставит, баланс жидкостей восстановить. Авось полегчает.
Никифор помолчал, посмотрел на меня исподлобья. Потом хмыкнул, почти уважительно, встал, отряхнул штиблеты и побрёл в дозор, бормоча себе под нос какие-то не очень лестные эпитеты.
Победа. Вот только радости от такой победы не было.
— Ловко ты его, — сказал Сенька. — Я уж думал, драться станете.
— Дураки дерутся, — ответил я. — А я — капрал.
Пожалуй, впервые за всё время после производства в капралы сказал это без усмешки или иронии.
Иваныч, как оказалось, всё видел и слышал. Подошёл, сел туда же, где сидел Никифор.
— Молодец, Вася, правильно себя повёл, — тихо сказал он. — Никифора хоть смертным боем бей — не переделаешь, к нему другой подход нужен.
— Тошно, Тимофей Иваныч, — так же тихо сказал я.
— А ты как хотел? — устало вздохнул капрал. — Командовать, Вася, это не только привилеи одни, это груз тяжкий. Сегодня одного в дозор отправить не смог, завтра в бой не пойдут, так что строгость нужна, никак без этого. А строгого начальника никто не любит, и чем дальше, чем больше не любят. Или привыкай, или галуны спори.
Спарывать я ничего не собирался. Не для того пришивал целый вечер.
— А любят когда? — хмыкнул я.
— Любят уже опосля, коли живыми доведёшь, да сам живой останешься, — сказал Иваныч. — А может и не любят. На что тебе их любовь, тебе на них не жениться.
— Мне с ними кровь проливать, — возразил я.
— Не самодурствуй, остальное само придёт, — отмахнулся Иваныч. — Не должно солдату капрала любить, солдат капрала бояться должен. Сильнее, чем неприятеля.
Встал, покряхтывая и держась за спину, и ушёл к своему костру, оставляя меня наедине с тяжёлыми думами. Наука его была не про артикул и строй, а про власть, какая она есть в нашем варианте. Это офицер может позволить себе немного эксцентричности, как излишне мягкий секунд-майор Морозкин или двинутый на науке подпоручик Клеркер. Потому что пропасть между солдатом и офицером огромная. А вот капрал себе такого позволить не может, потому что сам вчера был солдатом, и все солдаты это знают, как и то, что сами когда-нибудь могут занять его место. Поэтому слабость проявлять никак нельзя.
А на следующий день о себе напомнила оспа. Слух о ней давно гулял по армии, а вот теперь и сама болезнь добралась до Троицкого пехотного полка. Сначала в виде сплетни, мол, в маркитантском обозе двое слегли, одного уже обсыпало. Сплетню передавали тихо, вполголоса, тревожно.
Тревога передалась и мне, всё-таки в моём времени оспу давно победили, извели под корень, и прививать от натуральной оспы перестали ещё в восьмидесятых, незачем прививать, если даже гипотетическая возможность заразиться отсутствует в принципе. А тут она не щадила никого, ни крестьянина, ни короля. Тут она была в полной силе, и потому рябых тут было полно, разве что некоторые дворяне скрывали шрамы белилами и прочей косметикой. Рябых оспа больше не тронет, и это единственный вариант уберечься от болезни, которая выкашивала целые народы.
У меня вот никакой защиты не было. Ни рябого лица, ни прививки. И мытьё рук тут не особо поможет.
— Свят-свят-свят… — забормотал Кирилл, как только новость добралась до нашей колонны. — Это ж мор…
Егорка побледнел, Косой перекрестился размашисто, даже Трифон нахмурился и ссутулился.
— Отставить, — сказал я. — От нас до маркитантского обозу полверсты. Туда не ходим, к маркитантам не суёмся, к другим ротам тоже лучше бы не ходить. Толпами не собираться.
— Опять кипячёную воду пить? — спросил Сенька.
Не поможет, оспа передаётся иначе. Но пусть лучше хватаются за соломинку. Зато хоть животом страдать не будут.
— Ну пей кипячёную, — сказал я. — Здоровее будешь.
— А коли к нам оспа перекинется? — спросил Егорка.
Непременно перекинется. В тесной колонне, в грязи, в голоде, вирус дорогу найдёт.
— Не боись. Пронесёт, — сказал я, сам не веря в свои слова.
Иваныч поглядел куда-то вдаль, по-старчески пожевал губами.
— Плохо, на марше-то… — сказал он. — Ты, Вася, приглядывай за всеми. Кто занеможет, сразу к доктору веди, понял? Сам-то чистый, вон, не болел же?
Этим же доктором я пугал Никифора. При всём честном народе. Карл Францевич, конечно, не станет лечить оспу двухведёрной клизмой, но солдаты и так ему не доверяли.
— Не болел, — хмуро ответил я.
— Плохо. Это рябым не страшно, — вздохнул Иваныч. — А ты поберегись, от хворых-то подальше держись. А то сгинешь ни за грош.
К полуденному привалу тревога немного отступила. Тем более, что разговор сам собой свернул на то, почему мы драпаем, хотя должны были наступать, а это волновало солдат сильнее, чем оспа в маркитантском обозе.
— Измена это, братцы, — толковал Ерёма с уверенным видом. — Мы ж победили, немца побили, погнали. А нас — назад. Кто ж так велит? Предательство и есть.
— Фельдмаршал, что ли? — спросил кто-то.
— Может, нет. А может, да. Слыхали, что фельдъегеря привезли-то? — Ерёма понизил голос. — Бают, государыня плоха совсем. Не сегодня-завтра, говорят…
— Замолкни, — оборвал я его строгим тоном, не терпящим возражений.
— Чего замолкни? За что купил, за то и продаю, фельдъегеря болтали…
— То и замолкни. Что они болтали, ты пересказываешь, потом ещё кому перескажут, и явится за тобой даже не профос, а кое-кто похуже, — сказал я. — Языком про здравие не мели. За это тоже спрос особый.
— Так все болтают, — фыркнул Ерёма.
— Вот за всеми и придут, — сказал я. — Поправится она, государыня-то.
— Тебе-то знать откуда? — спросил он.
— От верблюда, — ответил я. — Откуда и ты знаешь, что помрёт, из головы придумал. Про другое болтай сколько хошь, а про государыню языком не мели. Понял меня?
Я видел, как скрипят шестерёнки у него в мозгу, как он прикидывает, стоит ли связываться.
— Понял… — протянул Ерёма. — Больно ты строгий стал, Гусев. Не успел галуны пришить, а уже строишь из себя невесть что.
— Строгий… Жив останешься — спасибо скажешь, — ответил я.
Тему замяли, будто и не было ничего. Теперь будут молчать при мне и шептаться без меня, но мне так даже проще. Вот только на душе всё равно было муторно, потому что я своих людей не убедил, а просто напугал. Власть моя, и без того эфемерная, держалась только на этом.
К вечеру полк вышел к безымянной речушке, через которую был перекинут один-единственный мост, и армия вынуждена была толпиться здесь, как в узком бутылочном горлышке. Обозы останавливались, возницы кричали друг на друга, колонны одна за одной перебирались на тот берег, там же и останавливаясь.
Мимо нашей колонны шли отставшие из соседнего полка, немолодой капрал гнал отстающих длинной ивовой веткой, точно деревенский пастух.
— Дядька Семён, ноги уж не держат, дай передохнуть… — взмолился один из отставших, парень с серым землистым лицом, на котором уже можно было заметить свежие оспины.
— Иди уже, — устало вздохнул капрал. — Вон, за мостом отдохнёшь.
Парень сделал ещё несколько шагов, всхлипнул как-то и рухнул в грязь, на колени. Остальные рядом с ним встали, пошатываясь от усталости.
Капрал постоял, глядя на них со вселенской тоской во взгляде, провёл рукой по лицу.
— Ну несите его тогда, — пожал он плечами. — Некогда рассиживаться.
— Дядька Семён… — выдохнули его подчинённые.
— Неясно я сказал? — рыкнул капрал. — Вон, троицкие уже пялятся. Шагом марш.
Упавшего кое-как подняли, взяли под руки, поволокли к мосту. По щекам больного стекали слёзы, а капрал пробормотал что-то себе под нос и погнал их дальше. В самую густую толпу на дороге только что внесли заразного.
Я отвернулся и пошёл к переправе, считать своих, чувствуя, какими тяжёлыми стали вдруг капральские галуны.
Поделится в соц.сетях
