Пограничник. Том 21: осколок "Зеркала". Часть II
Аннотация
Я был офицером ВДВ и старость решил встретить простым егерем. Но погиб на спасательной операции и попал в... СССР! В день, когда уходил в армию, в год, когда потерял младшего брата.
На дворе октябрь 80-го. Советская армия воюет в Афгане.
Я снова молод и полон сил, а мой брат пока жив. И чтобы спасти его, я должен стать пограничником на афганской границе.
Автор: Артём Март
Цикл: Пограничник
Предыдущие книги этой серии:
Пограничник. Том 20: осколок "Зеркала"
Пограничник. Том 19: Они были братьями. Часть II
Пограничник. Том 18: Они были братьями
Пограничник. Том 17: Позывной: "Дагдар". Часть II
На дворе октябрь 80-го. Советская армия воюет в Афгане.
Я снова молод и полон сил, а мой брат пока жив. И чтобы спасти его, я должен стать пограничником на афганской границе.
Автор: Артём Март
Цикл: Пограничник
Предыдущие книги этой серии:
Пограничник. Том 20: осколок "Зеркала"
Пограничник. Том 19: Они были братьями. Часть II
Пограничник. Том 18: Они были братьями
Пограничник. Том 17: Позывной: "Дагдар". Часть II
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Я обходил посты, когда ноги сами привели меня во двор к дому Фарука.
Не потому, что я ждал там чего-то конкретного. Просто это был один из ключевых узлов всего нашего стихийного лагеря, и мне хотелось убедиться, что всё в порядке.
Одинокий, не молодой уже Фарук, работавший по большей части наемным пастухом, вежливо предложил отдать нам свое бедненькое подворье, чтобы там могли разместить пленных.
Туман всё ещё висел над кишлаком, серый и влажный, и звуки в нём тонули, как в вате.
Во дворе горел небольшой костер.
Двое десантников сидели у огня и ждали, пока разогреется тушенка. Тянули к пламени руки, чтобы прогнать зябкую сырость из тела.
Увидев меня, оба подобрались, но вскакивать не стали, просто встали, заметив, что я иду к ним.
— Здравия желаю, товарищ прапорщик, — сказал тот, что был помоложе. Долговязый парень с оттопыренными ушами, которые делали его похожим на летучую мышь. Он говорил быстро, словно боялся не успеть высказаться. — А мы тут как раз дежурим.
— Как обстановка, бойцы?
Десантники переглянулись. Долговязый пожал плечами.
— Да… Всё тихо, товарищ прапорщик. Пленные сидят смирно. Один только воду просил, но я ему не дал, потому что товарищ старший лейтенант приказали воду давать по расписанию, а до этого ещё полчаса. Вот я и не дал. Только пленный стал ругаться. Да и ладно. Я все равно не понимаю, че он говорит.
— Ты бы ещё про погоду доложил, Ларин, — лениво перебил его второй десантник. Он был постарше, скуластый, с узкими, почти азиатскими глазами и добродушной ухмылкой, которая не сходила с его лица, даже когда он молчал. — Всё тихо, товарищ прапорщик. Сидят, как мыши. Даже тот, который молился, и тот затих.
— Молился? — переспросил я.
— Всю ночь, зараза, бубнил, — пожаловался первый и поёжился. — Я уж думал, не выдержу, пойду его успокою. А Худояров говорит — он покосился на второго, — говорит: «Не тронь, это он не тебе, это он Аллаху». Ну, Аллаху так Аллаху.
Боец вздохнул.
— Тут и так последнее дежурство, перед рассветом, — самое гадкое. Так теперь еще и он со своим бубнежом.
— Ты, Митя, в карауле, — заметил Худояров. — Тебе такие мелочи должны быть побоку.
— Да? — боец, названный Митей, украдкой зыркнул на Худоярова. — Эт когда ты у нас такой дисциплинированный стал, а?
— А вот покажу тебе, когда, — все с той же ухмылкой проговорил Худояров.
— Так, братцы. Отставить, — беззлобно перебил его я.
Бойцы приосанились.
— Это… виноваты, товарищ прапорщик, — растерянно улыбнулся Митя Ларин, — мы ж это так… шуткуем…
Я усмехнулся. Эти двое напомнили мне моих пограничников — такие же разные, но притёртые друг к другу, как старые сапоги. Ларин, суетливый и болтливый, компенсировал неопытность разговорами. Худояров, невозмутимый и ироничный, прикрывал его тылы. Хороший экипаж.
— Кто сейчас на дежурстве? — спросил я.
— Так… Матвеев с Хмуриным, — пожал плечами Ларин. — Они внутри дежурят.
— А вы когда заступаете?
— После обеда. Через два часа.
— Ничего такого не видели? — я глянул сначала на одного десантника, потом на другого.
— Да… Никак нет, — покачал головой Ларин.
— Никак нет, товарищ прапорщик. Все спокойно, — подтвердил Худояров.
— А что американец? — спросил я.
— Сидит, — ответил Худояров. — Молчит. Я к нему утром заходил, проверял. Связан нормально, не ослабло. Только смотрит, как волк. И не жрет ничего.
— Я ему говорю: жри, мол, пока дают, — встрял Ларин. — А он зыркает. Наверное, по-нашему ни слова не понимает. Или притворяется. Вот я думаю, может, ему пальцем показать? На еду? Чтоб понял?
— Он понял, — сказал я. — Не волнуйся.
— Ага, — Ларин оживился. — Я так и думал. Он, наверное, специально молчит. Как шпион. Чтоб мы расслабились, а он потом — раз! — и сбежит. Но мы не расслабляемся. Мы бдим.
— Бдим, — подтвердил Худояров с той же ленивой ухмылкой. — Особенно Ларин. Он даже во сне бдит.
— Да ну тебя! — Ларин пихнул напарника локтем. Тот только хмыкнул.
Я уже собирался уходить, когда появился Саша. Он нёс миску с едой — обычную порцию для Грейвза.
Однако я сразу заметил, что он идёт как-то не так. Саша был слишком напряжён. Шел как-то слишком прямо, будто бы нарочито показывая всем свою осанку. Смотрел он прямо перед собой, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Рука, придерживающая миску, чуть подрагивала — едва заметно, но я уловил этот момент.
— Паша, — окликнул его я.
За долгое время службы, после того как мы поменялись с ним и именами, и биографиями, я думал, что уже давно привык быть Сашей. Однако, когда тут появился мой брат, нет-нет да и приходилось припоминать, как его позвать, чтобы не оговориться.
Саша будто бы сначала не заметил меня, но когда я позвал его снова, он вздрогнул. Совсем чуть-чуть, но я это увидел. Его глаза на мгновение расширились, потом сузились. Он поджал губы.
— Несешь Грейвзу обед?
— Ну… Да… Верней — так точно, — пробурчал Саша растерянно, — а что?
При этом Саша замедлил шаг, будто бы чего-то от меня ожидая.
— Все нормально? — спросил я.
Бойцы-десантники тоже переглянулись. Да так, будто бы и они почувствовали Сашины скованность и растерянность.
— Ну… Ну да — пожал плечами Саша.
Я промолчал. Что-то странное было в поведении брата.
— Пойдем вместе, — сказал я. — Я проверю Грейвза.
Саша будто бы испугался.
— Да… Да зачем? Я сам! Чего его проверять-то? Сидит да сидит…
— Пойдём, — повторил я и уже двинулся к сакле. — Вот и посмотрю, как он там.
Саша помедлил. Я чувствовал его лихорадочный, какой-то мечущийся взгляд. Потом он кивнул и пошёл следом.
Внутри сакли было темно и сыро. Пахло глиной и немытым телом. В первой, мужской скромной комнатке дежурили часовые. Во второй — за ветхой деревянной дверью, сидел пленник.
Я поздоровался с парнями, и мы с Сашей прошли во вторую комнату.
Грейвз сидел у дальней стены, руки связаны за спиной.
Когда мы вошли, он поднял голову и перевёл взгляд с меня на Сашу. Его глаза, холодные и настороженные, задержались на моём брате чуть дольше, чем на мне. Он что-то почувствовал. Может быть, напряжение. Может быть, его страх. У пленных часто обостряются чувства. Ведь они всегда чего-то ждут.
Саша поставил миску на пол. Выпрямился. Его рука на мгновение дрогнула у пояса — но не двинулась дальше. Он просто стоял, опустив плечи, и смотрел в стену. Грейвз не притронулся к еде. Он продолжал переводить взгляд с одного на другого, и в его глазах появилось что-то похожее на понимание.
Я задержался ещё на пару секунд. Просто чтобы убедиться, что всё спокойно. Потом вышел. Саша вышел следом.
Когда мы отошли достаточно далеко от сакли, я остановился и повернулся к нему. Протянул руку ладонью вверх.
— Дай сюда.
Он замер. Попытался изобразить непонимание.
— Что?
— Пистолет.
— Да ты че? Нету у меня никакого пистолета!
— За поясом, справа, — невозмутимо проговорил я. — Я заметил, ещё когда ты к сакле подходил.
Саша заколебался. Его лицо застыло. Потом он медленно, не глядя мне в глаза, достал ТТ и протянул его мне. Я взял оружие, патрончик и магазин. В патроннике остался патрон. Магазин тоже был полным. Я поставил пистолет на предохранитель и убрал за пояс.
— Совсем без оружия ходить — не дело, — пробормотал Саша угрюмо.
— Если потребуется, — ответил я, — я верну тебе автомат. А пока — приказ остаётся в силе. Никакого оружия.
Он ничего не ответил. Просто стоял, опустив голову, и смотрел в землю.
— Не дрейфь, — проговорил я уже тише, — скоро все закончится.
Саша посмурнел лицом. Не ответил.
— Ты должен понимать, для чего я все это делаю, — сказал я.
— Да-да, — нервно поспешил ответить Саша, — чтобы защитить меня и все такое… Можно мне уже идти?
Я поджал губы.
— Иди.
Саша развернулся и пошёл прочь. Ларин и Худояров, видевшие эту сцену, переглянулись, но промолчали. Я был им благодарен за это.
Палатка Абдул-Хакима стояла на окраине кишлака, у старой чинары. Десантники разбили её вчера, когда дом лекаря заняли под содержание Каримова. Абдул-Хаким не жаловался. Он вообще редко жаловался. Принял свою судьбу с тем спокойным фатализмом, который свойственен людям, пережившим слишком много потерь и невзгод.
Я откинул полог. Внутри пахло сухими травами и спиртом — запах, который я уже привык ассоциировать с этим человеком. Абдул-Хаким стоял у походного стола и помешивал варево в котелке, стоящем на походной печке. Увидев меня, он оживился.
— Саша! Заходи, заходи. Как раз вовремя. Оман почти готов.
Я сел на табурет. Лекарь суетился, переставлял пузырьки, что-то бормотал себе под нос. Я молча наблюдал за ним, давая мыслям отстояться.
— Как твои люди? — спросил он, не оборачиваясь. — Большой человек и хромой? Я всегда забываю их имена.
— Громила с Гороховым? Живы, — ответил я. — Даже веселы. Громила, оказывается, у нас салоед, опять сало у десантников выменял. На часы. Горохов ворчит, что нога болит, но ходит.
— Хорошо, — Абдул-Хаким кивнул. — Я дал им мази. От ран и от спины. Большому человеку особенно нужно. У него раны глубокие, хоть и заживают быстро. Медведь — это страшный зверь.
— Спасибо тебе, Абдул-Хаким.
— Аллах милостив, — он развёл руками. — И к вам, шурави, тоже.
— Как у тебя с десантниками? Парни не беспокоят?
— Ай… Я даже рад, что они пришли. Сначала боялся. А теперь ничего! Шурави приветливые. Нет-нет, да что-нибудь и выменяют: сахар, табак, мазь какую от мазолей, или еще что. Вон, дали палатку, чтоб мое добро под дождём не мокло! Аллах-Аллах, хорошие ребята!
Абдул-Хаким застучал какими-то горшками. Вдруг его суетливые движения исчезли, он замер на месте. Вздохнул.
— Но больше всего я остался рад, что живой до сих пор, — он вздохнул.
— Я тоже рад, — я улыбнулся. — Ты нам помог. И все еще помогаешь.
— Мне… — Абдул-Хаким погрустнел, — мне жаль, что не все остались живыми.
— Это война, Абдул-Хаким.
— Да. Война, — он глянул на меня. Но совсем мельком, будто бы боялся обжечь лицо моим взглядом. — Надира жалко. Он был хорошим человеком.
— Хорошим. Хоть и немного запутался.
Вдруг Абдул-Хаким собрался с силами, чтобы взглянуть на меня.
— Я буду молиться за него каждый день. Да упокоит Всевышний его душу.
Сказав это, Абдул-Хаким вернулся к своим горшкам. Потом он взял котелок, в котором остывал отвар, перелил густую тёмную жидкость во флягу и протянул мне. Я взял её, взвесил в руке. Фляга была тяжёлая. Полная.
— Отлей половину, — сказал я.
Абдул-Хаким замер.
— Ты решил отвыкать от омана?
— Да. Пора.
Он помрачнел. Взял флягу, аккуратно перелил часть обратно в котелок. Руки его чуть дрожали.
— От этого могут быть недомогания, — проговорил он. — Слабость, боль в костях, бессонница. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— И ты всё равно хочешь?
— Да.
Он вздохнул, покачал головой, но спорить не стал. Протянул мне флягу — теперь вдвое легче.
— Ты упрямый человек, Саша. Но я тебя уважаю.
Я усмехнулся, принимая флягу. Сделал глоток. Горечь обожгла горло, но я уже привык к ней.
— Скажи, — Абдул-Хаким вдруг стал серьёзным, — ты не чувствовал в последнее время ничего странного? Проблем со сном? Рези в сердце? Тошноту?
— Всё хорошо, — ответил я.
Он посмотрел на меня недоверчиво, но кивнул.
— Ты молодой. Может быть, болезни после приёма омана обойдут тебя стороной. Иногда так бывает. Аллах милостив.
Я промолчал. Он вернулся к своему столу и вдруг упомянул, словно между прочим:
— Твой брат заходил сегодня.
Я насторожился.
— Когда?
— Часа два назад. Просил мазь от стёртых ног. Я дал. Но он был какой-то… странный. Нервный. Смотрел в сторону, всё время молчал. Я спросил, всё ли у него хорошо, а он только рукой махнул и ушёл.
— Он тебе что-нибудь ещё говорил?
— Ну… Нет… Спрашивал только, какие у меня сегодня планы. А так больше ничего. Он хотел зайти попозже еще раз, если ему не хватит мази. Просто...
— Он кажется тебе странным?
Абдул-Хаким вздохнул.
— Мне кажется, его что-то беспокоит, Саша.
Я кивнул.
— Так и есть. Но я приглядываю за ним.
— Хорошо. Инша Аллах. Просто я хотел предупредить. Хотел, чтобы ты обратил на это свое внимание.
Я кивнул, стараясь не показывать своей настороженности.
— Ладно, спасибо тебе, Абдул-Хаким, — я встал, — надо идти.
— Кстати. Если понадоблюсь, я буду тут до трех часов дня, — снова засуетился лекарь, — потом пойду к Мустафе Хуруму. Он просил продать ему средство от крыс.
— Спасибо, учту, — сказал я, направляясь к выходу из палатки.
Абдул-Хаким тем временем снова засуетился у стола. Я уже поднялся, собираясь выйти на улицу, когда его движения стали резкими и какими-то нервными. Он принялся перебирать пузырьки, заглядывать под бумаги, шарить руками по столу.
— Что такое? — обернулся я. — Что-то потерял?
— Я помню, что оставил его здесь, — пробормотал он. — Вот тут, с краю. Маленький такой пузырёк, тёмного стекла.
— Что оставил?
Он поднял на меня глаза, и в них была растерянность пополам с тревогой.
— Крысиный яд, — сказал он. — Пузырёк с крысиным ядом. Он пропал.
Поделится в соц.сетях
