На границе империй. Том 10. Часть 17
Аннотация
Продолжение фантастического цикла «Фортуна — дама переменчивая» от автора INDIGO в жанре космической боевой фантастики с элементами попаданчества (в стиле вселенной Миров Содружества).
Автор: INDIGO
Цикл: Фортуна дама переменчивая
Предыдущие книги этой серии:
На границе империй. Том 10. Часть 16
На границе империй. Том 10. Часть 15
На границе империй. Том 10. Часть 14
На границе империй. Том 10. Часть 13
На границе империй. Том 10. Часть 12
Автор: INDIGO
Цикл: Фортуна дама переменчивая
Предыдущие книги этой серии:
На границе империй. Том 10. Часть 16
На границе империй. Том 10. Часть 15
На границе империй. Том 10. Часть 14
На границе империй. Том 10. Часть 13
На границе империй. Том 10. Часть 12
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Кресло тихо скрипнуло под ним, когда он откинулся на спинку и на мгновение прикрыл глаза.
Это была минута отдыха, которую он себе позволил.
Адмиральский кабинет на центральной базе восьмого флота сейчас встречал его каждое утро.
Казалось, только совсем недавно начался сегодняшний рабочий день, и вот он уже заканчивался. И каждое утро сейчас начиналось у вице-адмирала сейчас именно так, только он заходил в адмиральский кабинет, к нему начинался непрерывный поток посетителей, который не прекращался до самого вечера.
Он посмотрел на время, его рабочий день закончился уже больше двух часов назад, и он подумал, что давно пора двигаться в сторону домашней каюты. На это же ему даже непрозрачно намекал свет потолочных панелей, приглушённых сейчас до вечернего режима, и та особая, почти ничем не нарушаемой тишина, которая бывает на станции только глубокой ночью, когда вечно снующие по коридорам дроиды почти исчезают, и большая часть станции погружается в сон.
Он давно заметил за собой одну странность: чем тише становилось вокруг, тем громче звучали собственные мысли, будто тишина станции служила лишь усилителем для того.
Днём у него совсем не было времени, чтобы выделить минуту для того, чтобы просто сесть и подумать о себе из-за бесконечной череды докладов и совещаний.
Он переехал в этот кабинет совершенно неожиданно для себя, ведь он уже мысленно готовился к отставке и отправке на пенсию. А получилось всё с точностью до наоборот. Стоило только его зятю появиться на станции. Нет, конечно, он не собирался обвинять в произошедшем своего зятя, он прекрасно понимал, что тот здесь совсем ни при чём. Но это совпадение и ходившие слухи на станции его явно напрягали сейчас. Станция уже давно-давно обсуждала вначале гибель на станции главы контрразведки империи. И в этом большинство на станции обвиняли Алекса. Откуда-то стало известно на станции, что они подрались перед взрывами. Хотя все находившиеся в этом кабинете ещё до происшествия дали особую подписку о неразглашении всего произошедшего, в том числе и он. И эту расписку он не нарушил, но, видимо, разбитая физиономия Алекса, которую видели на станции. Всех навела на мысль, что взрывы, это месть Алекса главе контрразведки. Тем более что только он выжил после этих взрывов. А когда произошло нападение Теней и он в одиночку расправился с несколькими из них, эти слухи только усилились. Сейчас о нём на станции ходили слухи один хлеще другого, и его как временно командующего восьмым флотом это напрягало.
Открыв глаза, он задумчиво посмотрел на поток. Кабинет был просторным, с высоким потолком, но не нравился ему. Ему был гораздо привычнее его кабинет. Который он занимал много лет подряд.
Он перевёл взгляд на стену. Перед ним во всю стену тянулся обзорный экран — составной, собранный независимых модулей, каждый из которых мог при необходимости работать автономно, не завися от соседних, случись какой-нибудь сбой в общей сети управления. Сейчас панель показывала картинки, сменяющие друг друга в неспешном, заранее заданном ритме, обычный ночной режим демонстрации, рассчитанный скорее на то, чтобы создавать иллюзию присутствия в открытом космосе, чем нести какую-то полезную информацию. На ней красовалась россыпь неподвижных звёзд, среди которых плыли редкие тёмные силуэты кораблей, едва различимые на фоне холодного сияния дальних светил. Потом картинка менялась, и по экрану медленно, почти торжественно проплывал новейший патрульный крейсер, один из тех, что несли вахту на дальних рубежах.
Иногда по полированной поверхности стола на мгновение пробегал слабый зеленоватый отблеск отложенного в сторону рабочего планшета, скользил по отполированной поверхности и исчезал, будто его и не было никогда. На самом планшете, погружённом в спящий режим, изредка вспыхивал и гас крохотный индикатор входящих сообщений, командование никогда не спало полностью, и даже глубокой ночью кто-то из дежурных офицеров исправно рассылал сводки, запросы согласований и другую необходимую рутину.
Система приоритетов сообщений на планшете была настроена таким образом, чтобы беспокоить его лишь в случае действительно критических событий, всё остальное копилось тихой, немой очередью, дожидаясь утра.
Вице-адмирал невольно поймал своё отражение в тёмном стекле планшета: седина на висках стала гуще, чем полгода назад, под глазами залегли тени усталости, а форменный китель, который он так и не снял после вечернего доклада командованию флотов, вдруг показался ему тяжелее обычного, будто вместе с тканью на плечи легли и все нерешённые вопросы минувшего дня. Он машинально провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него груз последних недель, и на секунду задержал взгляд на собственных пальцах — крепких ещё, но уже с той характерной сухостью кожи, что появляется у разумных, слишком много лет проведших вдали от настоящего светила, среди искусственного освещения станции и кораблей. Он помнил время, когда эта сухость казалась ему просто внешним признаком старения, вроде седины, а теперь же, он всё чаще ловил себя на мысли, что это скорее клеймо профессии, чем возраста: печать десятилетий, проведённых там, где не бывает настоящего рассвета.
Немолодое уже тело налилось знакомой усталостью к концу рабочего дня, той самой, что накапливается не от одной бессонной ночи, усталостью, что не снимается ни сном, ни отдыхом, а лишь копится где-то глубоко внутри тебя. Врач флота, ещё месяц назад настойчиво рекомендовал ему хотя бы сутки полного покоя без докладов, без сводок, и привёл ему даже целый список показателей, снятых во время планового осмотра, из которых следовало, что нагрузка на сердечно-сосудистую систему давно превышает норму, допустимую для разумного его возраста и звания. Вице-адмирал тогда лишь коротко поблагодарил за заботу и, разумеется, не последовал совету ни на следующий день, ни через неделю: слишком многое сейчас зависело от того, чтобы он оставался на своём посту каждую минуту, а не отлёживался в каюте.
Сейчас, ощущая, как тяжелеют веки, он мысленно признал: врач, пожалуй, был прав, хотя вслух он в этом не сознался бы ни одной живой душе на станции. Ещё пять лет назад я бы этого даже не заметил, подумал он с лёгкой, почти беззлобной досадой на самого себя. Он усмехнулся своим мыслям и отвёл взгляд от отражения.
Однако другая мысль, стойкая и неотступная, не отпускала его весь этот день.
Да скоро ли он вернётся? — спрашивал он себя снова и снова, и вопрос этот крутился в его голове с самого утра. Периодически всплывал между докладами, между короткими совещаниями у него в кабинете, и каждый раз, стоило вице-адмиралу задержать взгляд на звёздном экране или потянуться за остывшим напитком, вопрос возвращался снова, настойчивый и упрямый. К концу дня он уже перестал считать, сколько раз за день ловил себя на этой мысли.
Разумеется, он думал об Алексе. Об Алексе Мерфе, своём зяте, которого он сам, своим приказом, был вынужден отправить на задание вместе с флотом. «Вынужден», — и это слово он повторял про себя особенно упрямо, будто хотел убедить самого себя в том, что иного выбора у него попросту не было, что не было ни единой лазейки, ни единого способа обойти приказ, не поступившись при этом присягой. Он мысленно говорил это себе снова и снова, и с горькой усмешкой признавал, что оправдание работает всё хуже с каждым разом.
И как ни странно, это звучало для него самого, но часть его была этому рада. Не самому заданию, конечно, нет, сама мысль о том, что Алекс сейчас где-то там, в неизвестности, выполняет задание, о котором лучше было не думать на ночь, не приносила ему радости. Рад он был обстоятельству, что было принято решение отправить именно его. А означало это одну простую и очень важную для вице-адмирала вещь: его зять ни в чём не виноват. Эта мысль, стоило её произнести про себя, каждый раз приносила ему уверенность в его собственных действиях и силах.
Будь иначе, будь хоть тень подозрения обоснованной, разведка и служба безопасности флота никогда, и ни при каких обстоятельствах не позволили отправить его вместе с эскадрой на это задание, как бы сильно сам вице-адмирал этого ни хотел, как бы ни давил на нужные кабинеты, используя все свои связи, накопленные за без малого сорок лет службы. Процедура допуска к боевому заданию такого уровня секретности предполагала многоступенчатую проверку. Значит, все те разговоры, что ходили по станции, за его спиной в коридорах станции, в кулуарных беседах офицеров и рядовых флота, о предательстве его зятя и о его работе на аварцев, рано или поздно стихнут сами по себе, уничтоженные этим простым и неопровержимым обстоятельством.
А он знал об этих разговорах куда больше, чем окружающие могли предположить: несколько доверенных ему подчинённых, преданных лично ему, время от времени и всегда с виноватым видом, заметно понижая голос, они пересказывали то, что доводилось услышать им в барах или коридорах станции. Одни офицеры, помоложе и погорячее, отзывались об Алексе с нескрываемой неприязнью, и Алекс с его туманным прошлым подходил для этого как нельзя лучше. Лишь немногие, подавали сдержанные голоса в защиту Алекса. Вице-адмирал их ценил особенно, они напоминали ему, что не вся станция превратилась в кипящий котёл сплетен. Теперь его зять возвращён на флот. Император вернул его адмиральское звание. Это хотя и не заткнуло всех его недоброжелателей, но заткнёт многих, и сказать им будет нечего, когда Алекс вернётся с боевого задания.
В том, что за годы, что Алекс считался погибшим, он не растерял ни капли своих боевых качеств, вице-адмирал не сомневался ни на секунду. Скорее наоборот он подозревал, что там, вдали от привычной для него флота и службы, зять стал только опаснее, острее, безжалостнее к себе и к противнику. Он не раз видел два исхода за долгую службу на флоте. Видел разумных, вернувшихся из долгого плена сломанными, неспособными более служить на флоте, и видел других, кого те же самые годы плена не только ни ломали, они делали из офицера заточенный как острая бритва клинок, который не гнулся и не ломался, и на флот уже возвращался уже совершенно иной офицер. Судя по всему, с Алексом произошло именно второе.
Алекс уже, по сути, доказал это, когда в одиночку, без поддержки, без прикрытия, приняв бой против напавших на них Теней там, где любой другой на его месте предпочёл бы отступить и вызвать подкрепление, он выбрал другой путь и, спасая его дочь и своего медика, бросил вызов Теням. Как он только после этого сумел выжить, до сих пор для него было загадкой, не поддающейся никакому рациональному объяснению. Видимо, сказалась везучесть его зятя или что-то другое, чему вице-адмирал пока не находил названия, хотя и подозревал, что дело здесь скорее в холодном расчёте, чем в слепой удаче, в которую он, если честно, никогда особенно не верил.
Он на мгновение вспомнил запись с камер наблюдения, которую ему принесли в тщательно опечатанной папке с грифом «только для командования». В папке оказалась всего одна небольшая пластинка с записью, снабжённая, как он позже заметил, тройным контуром защиты от несанкционированного копирования — редкая по нынешним меркам предосторожность, говорившая сама за себя о степени секретности материала.
На ней было то, что зафиксировали все камеры наблюдения, находившиеся в ангаре и на корабле, запись, снятая в разных ракурсах, но складывавшаяся в единую, но ясную последовательность событий, которую аналитики службы безопасности восстановили и синхронизировали. Он помнил, как офицер службы безопасности, демонстрировавший записи, сухощавый, педантичный, разумный с неизменно прямой спиной и тихим, лишённым эмоций голосом, то и дело останавливал плёнку и, тыча указкой в застывший кадр, повторял одно и то же: что Алекс действовал крайне нестандартно, будто действовал по какой-то иной, никому не известной школе.
Вице-адмирал не ответил ему тогда, лишь неопределённо повёл плечом, скрывая за этим жестом целую бурю противоречивых чувств: гордость, страх, что-то похожее на суеверный трепет перед тем, на что оказался способен его зять, к которому он уже несколько раз менял своё отношение за последние годы от настороженного недоверия к сдержанному уважению и обратно, но сейчас он был рад, что именно он являлся отцом его внуков.
Вице-адмирал поднялся из кресла и подошёл к обзорному экрану вплотную, оперевшись головой о холодную раму. Отсюда с этой точки, звёзды казались чуть ближе, а тёмные силуэты кораблей — чуть более осязаемыми. На краю панели тускло светился незавершённый доклад аналитического отдела: колонки цифр, диаграммы перемещения оширских патрулей за последнюю неделю, помеченные тревожным жёлтым кодом сектора, — код, означавший на языке штабных протоколов повышенную, но пока некритическую степень угрозы.
Доклад формировался автоматически, по данным, которые стекались на станцию каждые несколько часов с сети разведывательных буёв, разбросанных вдоль всей демаркационной линии, — сырые массивы телеметрии проходили через несколько ступеней фильтрации и анализа, прежде чем аналитики штаба сводили их в удобочитаемые сводки для командования.
Он бегло, уже в который раз за вечер, пробежал взглядом знакомые цифры, будто надеялся высмотреть в них что-то новое, чего не заметил в предыдущие четыре захода, но цифры оставались всё теми же цифрами: активность оширских кораблей у захваченной станции выросла на семнадцать процентов за неделю, а количество патрульных вылетов по ту сторону демаркационной линии выросло почти вдвое. Он раздражённо убрал голограмму, и она послушно свернулась в тонкую светящуюся нить, прежде чем погаснуть совсем.
Это, конечно, была неслыханная наглость со стороны напавших, но вот что не укладывалось у него в голове, так это то, что флот до сих пор, спустя столько дней, не ответил на этот совершенно недружественный выпад оширцев. По его глубокому убеждению ответ должен был последовать давно, и максимально жёстко, так чтобы ни у кого в приграничных секторах не осталось и тени сомнения в том, чем заканчиваются подобные провокации. Мало им было захвата станции.
Да, технически станция была построена оширцами. Но по всем действующим соглашениям, по праву присутствия и освоения, закреплённому не одним десятком международных протоколов, станция принадлежала теперь им, и точка. И раз уж так вышло, что вопрос со станцией повис в воздухе, застряв где-то между дипломатическими нотами и осторожными формулировками имперской канцелярии, которая, судя по последним сводкам, всё ещё надеялась решить дело исключительно средствами дипломатии, было бы правильно, по мнению вице-адмирала, собрать кулак всей эскадрой и в два счёта, без лишних слов, объяснить оширцам, кто здесь на самом деле главный.
Он мысленно, в который уже раз, прикинул расклад сил, необходимый для такого удара: сколько крейсеров понадобится для основного удара, сколько ударных групп для прикрытия флангов, сколько времени потребуется на развёртывание и согласование маршрутов. По самым скромным прикидкам выходило не меньше трёх ударных групп: одна для прямого давления на захваченную станцию, включающая линкоры и крейсера; вторая — для прикрытия тылового направления на случай, если оширцы решатся на отвлекающий манёвр на случай и начнут перебрасывать резервы из-за полосы разрушенных систем и третья, резервная, составленная преимущественно из быстроходных фрегатов, готовая войти в бой в любой момент, если первые две увязнут дольше расчётного времени.
Расчёты складывались привычно, почти механически, за сорок лет службы он проделывал такие прикидки сотни раз, и пальцы сами, будто без участия разума, выстраивали в воображении порядок построения эскадр, но, как всегда в последние дни, мысль неизменно упиралась в одно и то же: без Алекса и его корабля любой план казался неполным, будто в хорошо пригнанном механизме не хватало одной, но самой важной шестерни.
Он поймал себя на том, что за годы штабной работы усвоил один горький урок: любой, даже самый выверенный план хорош ровно до того момента, пока не столкнётся с непредсказуемостью живого противника, и оширцы, судя по последним донесениям, вовсе не выглядели разумными, готовыми действовать по учебнику. Оставалось лишь гадать, что предпримут они, если увидят на подходе объединённую эскадру: отступят ли, выторговывая время для переговоров, или, напротив, ответят с той же неожиданной дерзостью, с какой захватили станцию.
В дверь тихо постучали, как положено по уставу.
Поделится в соц.сетях
