Пламенев. Книга X
Аннотация
Планетарный академический турнир начался, но спокойно он не пройдет. Попытки отравления, светские рауты, где на меня падет внимание Мага Эфирной Сферы, заговоры и покушения.
Вокруг участников сгустятся черные тучи, и меня они не обойдут стороной. Скрытая сила, желающая человечеству одновременно выживания и гибели, обрати на меня свой взор.
Да и мир окажется куда более хрупким, чем можно было представить.
И, как и всегда, чтобы справиться со всем этим, мне нужна будет сила. Любой ценой.
Авторы: Сергей Карелин, Юрий Розин
Цикл: Пламенев
Предыдущие книги этой серии:
Пламенев. Книга IX
Пламенев книга VIII
Пламенев. Книга VII
Вокруг участников сгустятся черные тучи, и меня они не обойдут стороной. Скрытая сила, желающая человечеству одновременно выживания и гибели, обрати на меня свой взор.
Да и мир окажется куда более хрупким, чем можно было представить.
И, как и всегда, чтобы справиться со всем этим, мне нужна будет сила. Любой ценой.
Авторы: Сергей Карелин, Юрий Розин
Цикл: Пламенев
Предыдущие книги этой серии:
Пламенев. Книга IX
Пламенев книга VIII
Пламенев. Книга VII
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Дух. Тонкий, неосязаемый, он медленно, как щупальце в темной воде, тянулся ко мне от кого-то из четверых, и Око уловило его за миг до того, как он коснулся меня.
Я не стал тянуться к нему в ответ, как не стал разбирать, от кого из четверых он идет и что собой представляет. Просто окутал себя тонкой пленкой алого пламени по всей коже — защитно, никак не показывая, что собираюсь атаковать. Вне арены напасть на участника значило самому стать виновным, так что я шагнул назад, разрывая дистанцию.
Дух дотянулся до края моего пламени и сгорел, не дойдя до тела. Степан переменился в лице. Совсем чуть-чуть, на один короткий миг, но я уловил это и через Око, и просто глазами: он понял, что я понял. Что-то у них пошло кардинально не так, как они рассчитывали.
— Ну как знаешь, — сказал он ровно, пряча сбой. — До завтра, Червин.
Они развернулись и пошли к выходу все так же вразвалку, и только Прохор, уходя, оглянулся на меня через плечо с тяжелой злобой. Я стоял с топором на плече, держа алое пламя наготове под кожей, пока за ними не закрылась дверь.
К ребятам в комнату восстановления лазарета, где они отлеживались, пошел сразу. Наташа сидела на койке с вытянутой забинтованной ногой, Катя и Яков устроились рядом, оба еще в мелких заклеенных порезах, Артем валялся поперек свободной кровати, Виктор спал, Ян сидел на полу, привалившись к стене.
Я рассказал все, как было: четверо Гордеевых, предложение слить бой, отказ, и то, что почувствовал под конец.
— Они Маги оружия, — сказала Наташа, когда я закончил, и потянулась за своим листом, хотя наверняка без листа все помнила. — Гжатский уезд. Они очень похожи на нас по стилю. Но род работает не с металлом, как Железные, а с самим оружием: затачивают клинок на ходу, наливают его весом при ударе и сбрасывают вес в защите, гоняют клинки по воздуху отдельно от рук. Они тоньше Железных оперируют силой, точнее, хотя мы выигрываем по разнообразию техник и чистой мощи. Сражаются как латники, в тяжелой броне, бьются строем. — Она нахмурилась. — Того, что ты описал, этого неосязаемого, у них в моих записях нет. Ни слова.
— Я знаю. Потому и говорю.
— Откуда оно у них тогда? — спросил Виктор тихо, и в этом его вопросе я услышал ту же ноту, что и тогда, на трибуне, когда Федя пустил свою сиреневую волну.
— Не знаю, — ответил честно. — Не разобрал. И разбирать не стал — было не до того. Знаю только, что оно сгорает в моем пламени.
Я обвел их взглядом, всех по очереди, и сказал то, ради чего и пришел:
— Завтра я бьюсь один. Вы стоите у кромки и не вступаете, если я не дам знак.
В комнате стало тихо. Артем приподнялся на локте.
— Это как это один? — сказал он. — Их семеро.
— Против этого их Духа ваша магия вполне может оказаться бесполезна, — пояснил я. — Мне кажется, что ни сталь, ни земля, ни выстрелы его не возьмут. Может, молния Кати и достала бы, а может, и нет — проверять на вас не хочу. Я единственный, кому он не страшен, потому что у меня есть чем его сжечь. Если вы влезете, они пустят эту штуку в вас, и я не успею прикрыть всех разом.
— А себя, значит, успеешь? — буркнул Артем, но без настоящего запала, скорее по привычке поспорить.
— Себя успею. — Я выдержал его взгляд. — И не хочу, чтобы кто-то из вас лег под то, чего мы даже не понимаем. Даже если выиграем, вдруг это какой-то яд или какая похожая дрянь? Пострадавший может выпасть из турнира насовсем, а то и схлопотать на всю жизнь последствия.
Наташа смотрела на меня долго, и я видел, как ей не нравится отдавать бой целиком в одни руки, как все в ней, капитанское и расчетливое, противится этому. Но потом она коротко кивнула:
— Хорошо, делаем по-твоему. Но знак дашь сразу, как станет тяжело. Без геройства.
— Без геройства, — соврал я.
***
На следующий день мы снова сидели на трибунах и снова смотрели первую половину турнирной сетки одной восьмой финала, но теперь на поле выходили уже почти только сильные, те, кто дошел сюда не случайно. Купол держал над ареной плотный гул, духовые экраны дробили на куски лица бойцов, и каждый следующий бой был тяжелее предыдущего.
Железные вышли против команды Михаила, и я подался вперед, потому что этого боя ждал с некоторым интересом. Однако их вертящаяся сталь, сорок клинков вместо семи, два брата в центре, что читали друг друга без слов — все, чем они смололи прошлых противников, — против Михаила не стоили ничего.
Он шагнул вперед снова один, шестеро остались за спиной, и кристалл потек из-под его ног, разрезая их строй на части прежде, чем тот успел сомкнуться. Он рос под их ударами и уводил Михаила с линии, вставал стенами там, где братья пытались сойтись, сыпался гроздьями снарядов.
Железные продержались дольше прочих, дрались зло и умно, но кончилось все так же: семеро легли, шестеро Кавелиных за спиной Михаила так и не двинулись. Наташа рядом смотрела, не записывая, и лицо у нее было каменное.
Федя в своем бою снова пустил сиреневую волну и свалил ею одного из противников, но теперь этого не хватило: чужая семерка задавила его команду числом и слаженностью. От всей Вязьмы на турнире осталась только наша семерка.
А потом распорядитель назвал нас, и мы пошли вниз.
Ребята встали у самой кромки, под пеленой купола, где чужой странный Дух угрожал им минимально, а я вышел в центр арены и закинул топор на плечо.
Напротив выстроились семеро Гордеевых, и теперь я понял, отчего в зале их лица показались мне незнакомыми: здесь они были в полном латном доспехе и в глухих шлемах с узкими прорезями. Закованные в металл с головы до ног, семь одинаковых стальных фигур, среди которых было уже не разобрать, где кто.
После сигнала они сошлись плотно и мгновенно, выставив перед собой стену щитов. Над их строем разом поднялись в воздух штук десять более тонких лезвий, и зависли, поводя остриями, как осиный рой над ульем.
Сталь ловила свет духовых ламп и слепила холодными бликами, так что строй казался единым граненым зверем, ощетинившимся со всех сторон. Двое в центре, те, что покрупнее, держали ось: один с тяжелым молотом, другой, судя по знакомой ауре, — вчерашний главарь пришедшей подкупать меня четверки.
Строй медленно и неотвратимо пошел на меня единым телом, прикрытый сверху роем, и песок под их коваными подошвами шел мелкой рябью от слитного тяжелого шага. Я понял, что в лоб эту черепаху не вскрыть. По крайней мере, не сразу.
Ушел вбок, по широкой дуге, заставляя их разворачивать тяжелый строй за мной, и Око мое раскрылось на все стороны разом, держа и семерых передо мной, и рой над ними.
Латники развернулись, рой метнулся за мной веером, десять клинков ударили с разных сторон, но я не стал ставить одну защиту. Пустил алое пламя по всему телу и по лезвию топора, сшибая одни клинки сталью, гася другие вспышками огня и уходя от третьих. Один все-таки достал, чиркнув по плечу и скользнув по чешуе доспеха, но не дошел до тела.
И тогда же, в свалке клинков, этот странный Дух пришел снова.
Я ощутил его так же, как в зале: тонкое холодное щупальце, тянущееся ко мне из глубины строя, неизвестно от кого. Оно скользнуло к моей груди, и я, не отвлекаясь от клинков, плеснул в ту сторону алым огнем.
Дух истаял о пламя на подлете, не оставив следа. Где-то в стальном строю кто-то на миг сбился с шага. Они явно ждали, что эта их штука сделает свое дело, а она гасла, и я чувствовал, как по строю расходится злость.
А дальше начался долгий, возможно, самый долгий во всей моей жизни бой.
Я не шел в размен на их условиях, потому что в размене семеро латников зажали бы меня, навались они все разом и поймай в клинч. Вместо этого кружил, рвал дистанцию, бил и тут же уходил, заставляя их таскать за мной тяжелую броню.
В этом была вся моя ставка. У них под латами было, по сути, обычное человеческое тело, пусть и укрепленное Духом, которое от долгого боя в железе выматывается, как ни тренируй.
А у меня пламя и сила шли из разных источников, не отнимая энергию друг у друга, не говоря уж о выносливости Практика, и я мог жечь и бить одновременно: на полную и столько, сколько потребуется.
Так что это не они загоняли меня, это я выматывал их. Каждый раз, когда строй открывался, я бил в стык, в сочленение доспеха, и вкладывал в лезвие все, что у меня было.
Латы не держали огня. Сталь под алым раскалялась добела, шла по краям вишневыми разводами. Они могли гасить мой огонь своим Духом, но собственные доспехи остужать уже было куда сложнее, и то, что было защитой, становилось пыткой.
Я слышал сквозь их шлемы, как латники сипло, сорванно дышат внутри своих раскаленных консервных банок. Знал, что им жжет плечи и спины через нагретый металл: в горячем воздухе арены полз запах паленых кожи и волос.
Ядром я продавливал их строй там, где они смыкались плотнее всего, и сила удара отдавалась в сомкнутые щиты так, что вся черепаха проседала и расползалась. И ни одному из них я не давал прорваться к кромке, к моим ребятам.
Рой летающих клинков держал Оком, разбирая каждый на подлете: считывая, какой пойдет в голову, а какой под колено. И хотя несколько раз меня все же задевали, ни один порез не уходил глубже чешуи и кожи.
Снова и снова приходил их Дух, и снова и снова сгорал в моем пламени на подлете, на полпути. Каждый его приход я встречал уже не думая, рефлексом, и каждый раз чувствовал чужую глухую злость от того, что их тайное оружие не работает.
Строй ломался медленно, кусками. Первыми сдали трое латников, что бились просто тяжелыми клинками без затей. Я их измотал и одного свалил ударом плашмя по шлему, второго швырнул на песок и выписал тяжелый удар в спину, а третьего, наклонившегося слишком сильно вперед, ударил обухом снизу-вверх в грудь, подкинув на несколько метров в воздух, несмотря на вес лат.
Потом сдали обе девушки, что гоняли по воздуху парные клинки, — Анфиса и Глаша, как звал их Степан в коротких командах. Дрались они слаженно: клинки ходили парами, крест-накрест, прикрывая друг друга, так что в эту сетку лезвий было не сунуться напрямую.
Но без прежней плотности роя над головой их строй оголился. Я дождался, когда их пары разойдутся пошире, прошел между ними сквозь редеющие клинки и вырубил обеих просто мощными затрещинами — одну за другой, не калеча. Остались вторые Круги: тяжелый, с молотом, Тимофей, и капитан.
Молотобоец, поняв их положение, попер на меня как таран, и его утяжеленный магией молот ходил так, что любой обычный доспех проломил бы насквозь. Каждый его замах со свистом разрезал воздух, а песок под ударами, не достававшими меня, вставал столбом.
Я, продолжая поддерживать максимальную концентрацию, не подставлялся. Водил его по кругу, уворачиваясь, давая махать в пустоту, пока он не выдохся настолько, что замах его стал слабым. И только тогда вошел под молот и вбил топор с полным пламенем ему в нагрудник. Сталь лопнула от жара и веса разом, и Тимофей рухнул на колени, выронив оружие.
Остался Степан. Тяжело дышащий в своем шлеме, один против меня посреди поля, заваленного его лежащей родней.
На самом деле, к этому моменту я и сам сильно устал. Не меньше часа на полном ходу, десятки порезов, гудящее от напряжения тело. Да, держался ровно, но чувствовал, как тяжелеет каждое движение, как пламя приходится тянуть из себя уже с усилием. И тем не менее я держался, а он — нет.
Степан собрал на клинок остаток силы, налил его весом до предела и пошел в последний рывок, вкладывая в этот удар все, что осталось. Я встретил его. Подставил топор под удар, и сталь столкнулась со сталью с тяжелым гулом. Я устоял, погасив его напор телом и Ядром и начал давить в ответ.
Но в этот миг внутри Степана что-то вспыхнуло.
Заметил я это уже слишком поздно. Сгусток Духа, порожденный его двумя Кругами, разгорелся за долю секунды, поднялся в нем разом последней вспышкой и метнулся из его тела ко мне. Я усилил алое пламя, выплеснул его навстречу плотной стеной, как делал весь бой, чтобы сжечь неосязаемый Дух дотла на подлете.
Но сжигать оказалось нечего. Вспышка не ударила, не вгрызлась, не попыталась прорвать мое пламя. Покинув его тело, она будто сорвалась впустую, мелькнула и сгинула, и мой алый огонь, поднятый ей навстречу, не встретил сопротивления.
Похоже, магия, которую он попытался применить истощенными Кругами, просто сорвалась в последний момент. В следующий миг Степан пошатнулся. Сила вышла из него вся разом, до капли, рука разжалась, и меч рухнул на песок, а следом начал оседать и он сам.
Выдохся, решил я. Гонг. Распорядитель объявил нашу победу, и чаша обрушилась ревом, но я слышал его уже как сквозь толщу воды.
В комнату отдыха под трибунами меня почти внесли. Идти сам я еще мог, но ребята обступили со всех сторон, и я не стал отказываться.
Меня усадили на лавку, помогли снять покрытый повреждениями доспех, и целитель, прибежавший следом, принялся за работу, осматривая порез за порезом. Их было много, я и сам сбился со счета: плечи и бока, бедра и предплечья — длинные неглубокие рассечки от летающих клинков.
Целитель водил над ними светящимися ладонями, цокал языком, качал головой, но всякий раз, дойдя до очередной раны, удивленно отмечал, что ни одна не задела ничего важного, что все осталось на коже и в мышцах, не дойдя до жил и кости.
— Восьмерка, — сказал Артем, опускаясь на лавку рядом, и в голосе у него было тихое, усталое торжество. — Мы в восьмерке. Две столичных и шесть уездных осталось, и мы среди них. Ты это сделал.
Я кивнул. Говорить было тяжело. Бой выпил меня досуха, до самого дна, так, как не выпивал ни один бой прежде, и теперь, когда напряжение схлынуло, истощение поднималось во мне глухой, тяжелой волной, заливая все.
Руки висели плетьми, в плечах стоял ровный тупой звон, и пламя, которое весь бой я держал наготове на коже, теперь едва тлело. Наташа села напротив и смотрела на меня молча. В этом ее взгляде было и то, что я провел бой один, как и обещал, и то, что вышел из него на ногах, и еще что-то, чего я уже не разбирал, потому что меня вело.
Привалился спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза. Под веками плыли цветные пятна, гул трибун над головой смешивался с шумом крови в ушах, и сознание мое уже соскальзывало куда-то в темное и теплое.
И на самом краю, уже проваливаясь, я зацепился за одну вещь. За ту последнюю вспышку Степана, что сорвалась впустую. Что-то в ней было не так, что-то, чего я не додумал в горячке боя: какая-то мелкая неправильность, заноза, севшая под кожу и не дающая покоя.
Неосязаемый Дух их я так и не разгадал, гасил весь бой, но он хотя бы был чем-то ощутимым. А последняя вспышка не вписывалась даже в рамки этого неосязаемого. Я попытался ухватить эту мысль, удержать, рассмотреть.
Но усталость была сильнее, разом навалившись всем весом, и смыла мысль, прежде чем успел ее додумать. Я провалился в темноту.
***
На следующий день снова ушел в тренировочный зал один. После вчерашнего марафона тело гудело тупой ровной болью во всех тех местах, где меня достали летающие клинки. Порезы-то целитель затянул, но мышцы под ними помнили каждый удар и ныли при всяком резком движении.
Так что я не гонял связки в полную силу, а работал медленно, разминая забитое тело, прогоняя Кровь через занемевшие участки, заодно проверяя, как держится Кольцо после того, как я выжал себя досуха.
Зал в этот ранний час был пуст, и мои шаги по серому оплавленному камню разбегались эхом и гасли где-то наверху в темноте, куда не доставал свет духовых ламп. Я стоял посреди круглой арены и катал по телу алое пламя ровной тонкой пленкой, то нагоняя его до жара, то сводя почти на нет.
Кольцо отзывалось послушно, два его фокуса под ключицами держали ровно, и я неторопливо, без перенапряжения гонял через них Дух, разминая Кольцо также, как разминал мышцы.
На краю арены, у каменной скамьи, лежал чей-то забытый кожаный наруч с потертой шнуровкой — видно, обронили на вчерашней тренировке. И я, гоняя пламя, то и дело останавливал на нем взгляд и думал, найдет ли его хозяин, или так и будет он лежать тут, ничей, до конца турнира.
Ничего особенного в тот день не случилось. Я гонял связки до полудня, пока забитые мышцы не разошлись и тупая боль не отступила, и за этой однообразной работой мысли уходили в сторону сами собой.
Ловил себя на том, что думаю не о завтрашнем четвертьфинале, а почему-то о Симонове, который был далеко, на другом конце планеты, в купленном для него доме в Рятке. О том, как он там один после того, как отдал мне часть себя, и здоров ли. Потом вернулся к себе, поспал, наверстывая недобранное за ночь, и к вечеру тело наконец отпустило окончательно.
А вечер мы с ребятами потратили на подготовку к четвертьфиналу. Благо так складывалось, что этот раунд для нас не должен был стать чем-то критичным.
***
Первым на поле вышла команда Михаила, и я подался вперед, как подавался всякий раз, когда смотрел на него. Против его команды стояла крепкая уездная семерка: ровная, слаженная, из тех, что в любом другом бою дала бы достойный отпор. Михаил снова шагнул вперед один и с тем же результатом.
Между ним и всеми, кто был на этом турнире, лежала пропасть. И я, глядя на ее дно, прикидывал, хватит ли мне сил, чтобы перескочить ее. Честного ответа у меня пока не было.
Южане в своем бою прошли тоже довольно уверенно. Шли зло и напористо, давили скоростью, и их капитан, рослый, в южном открытом доспехе, гнал команду в атаку так, будто чужой строй лично его оскорбил. Первые двое полуфиналистов были определены.
Нашим противником была команда Назаровых, из Духовщинского уезда — крепкая, но беззвездная, без единого громкого имени. В середине стоял единственный их Второй Круг, приземистый, кряжистый, с тяжелым лицом и тяжелыми руками.
Он ронял глыбы, наращивал каменную корку, лез в ближний и давил весом. Вокруг него вертелись шестеро на Первом — каждый при своем деле. Водяной и ветреник держали дальнюю, лозой их дерево-маг оплетал и стреноживал, двое на чистом физическом усилении шли в размен, а щитовик ставил всем им стену, под которой они перестраивались. Машина, отлаженная и притертая, из тех, что вытаскивают бои не блеском, а тем, что не делают ни одной ошибки.
Тем не менее, хотя бой вышел далеко не из легких, обошлось без сюрпризов. Я взял на себя капитана и того из физусилителей, что покрепче, и оттеснил обоих к углу поля, оставив ребятам остальных. Капитан пытался меня задавить, но против Практика ближний бой был едва ли не худшей стратегией.
У остальных тоже в целом все было стабильно. Наташа защищала центр построения, огрызаясь сталью, и веер ее четырех клинков не давал чужому строю сомкнуться ни на миг. Ян связал тенями ветреника, Катя жгла молнией водяного и древесного Магов, отчего лоза чернела и осыпалась золой, Виктор с дальней выбивал их связки, а Артем поднимал из пола встречные стены и шипы.
Ребятам тоже досталось: Катю снова посекло осколками, Артему прилетело каменным снарядом по плечу, и к концу они были потрепаны и вымотаны. Но мы стояли, а Назаровы лежали, и распорядитель поднял руку в нашу сторону.
Зубовы, степняки, как я и думал, тоже прошли в полуфинал. Так определились четверо. Команда Михаила, южане, степняки и мы.
Над стотысячной чашей на огромных духовых экранах высветились четыре герба, а под ними двадцать восемь имен. И одно из них было моим, забредшим в этот полуфинал с другого конца планеты, из маленькой деревни под Мильском.
Однако я смотрел на огромный герб Железных на экране и не чувствовал ни торжества, ни гордости. Нет смысла торжествовать, пока я не увижу вот так же свой собственный герб.
В апартаменты мы вернулись из лазарета, вымотанные четвертьфиналом, и я думал, что свалюсь спать, едва дойдя до кровати. Катя зевала во весь рот, не прикрываясь, и сонно щурилась на свет. Артем осторожно тер ушибленное каменным снарядом плечо и шипел сквозь зубы, изображая страдание сильнее, чем оно было в реальности.
Виктор молча убрал со стола чашки. Наташа у своей двери обернулась, окинула всех тем коротким взглядом, каким проверяла нас после каждого боя, сказала только «молодцы все» и ушла к себе.
Я налил морса, выпил, глядя на белые башни в подсветке и на медленные огни летательных экипажей, что ходили между домами. Завтра по сетке был еще один выходной перед полуфиналом, и я уже знал, как собирался его провести: отоспаться, отлежаться, дать избитому телу собрать себя обратно перед тем, что ждало дальше. Полуфинал. А за ним почти наверняка тот, на кого я сегодня смотрел с трибуны и не находил в себе уверенности.
Но утром пришел посланник Кавелиных. Чем мы будем заниматься в этот выходной, уже было решено за нас.
Поделится в соц.сетях
