Пограничник. Том 17: Позывной: "Дагдар". Часть II
Аннотация
Я был офицером ВДВ и старость решил встретить простым егерем. Но погиб на спасательной операции и попал в... СССР! В день, когда уходил в армию, в год, когда потерял младшего брата.
На дворе октябрь 80-го. Советская армия воюет в Афгане.
Я снова молод и полон сил, а мой брат пока жив. И чтобы спасти его, я должен стать пограничником на афганской границе.
Автор: Артём Март
Цикл: Пограничник
Предыдущие книги этой серии:
Пограничник. Том 16: Позывной: "Дагдар"
Пограничник. Том 15: В погоне за камнем
Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"
На дворе октябрь 80-го. Советская армия воюет в Афгане.
Я снова молод и полон сил, а мой брат пока жив. И чтобы спасти его, я должен стать пограничником на афганской границе.
Автор: Артём Март
Цикл: Пограничник
Предыдущие книги этой серии:
Пограничник. Том 16: Позывной: "Дагдар"
Пограничник. Том 15: В погоне за камнем
Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Я замер на шаге.
Имя, названное Латифом ничего мне не сказало. Покрасней мере пока что.
Громила рядом тоже подобрался.
Под навесом, в глубокой тени, на кошме кто-то лежал.
Это был крупнотелый человек. Одна нога как-то неловко вытянута, будто ему было больно её сгибать. На боку — повязка. Или тряпка, пропитанная чем-то тёмным. Лица почти не было видно. Только окладистая борода и резкая линия носа.
Латиф уже был возле него. Склонился, торопливо заговорил, тронул за плечо.
Я стоял в нескольких шагах и смотрел на них. И сам не мог понять, отчего вдруг стало так тихо внутри. Не не спокойно. А именно тихо. Как перед ударом, который ещё не нанесли.
Громила медленно, очень медленно передвинулся чуть правее, чтобы взять и нишу, и Латифа под более удобный угол обзора. И обстрела, если понадобится.
Латиф что-то быстро говорил раненому. Почти ласково. И всё время повторял одно и то же имя:
— Шер-Ага… Шер-Ага… слышишь? Я привёл помощь…
Я не сводил глаз с лежащего.
И чем дольше смотрел, тем сильнее мне казалось, что всё это — не к добру.
Латиф склонился над лежащим и торопливо заговорил на дари. Голос у него изменился сразу. Стал еще мягче. Ни суеты прежней, ни шутовства. Будто весь этот балаган с шакалами, ишаком, благодарностями — всё это с него разом слетело, как пыль с застоявшейся на полки, но вновь открытой книги.
— Шер-Ага… Шер-Ага, слышишь? Я пришёл. Я принёс. Слышишь?
Лежащий не отвечал.
Под каменным козырьком пахло кровью, сырой тряпкой и каким-то горьким настоем. Не так, как пахнет от раненого, которого только что перевязали по уму. Тут пахло полевым, наспех сделанным лечением. И ещё — потом. Старым, тяжёлым, въевшимся в одежду потом человека, который много дней шёл, прятался и дрался.
— Он живой? — спросил Громила негромко.
Латиф резко обернулся.
— Живой, живой, — сказал он быстро. — Только слабый. Крови много ушло.
— Кто его ранил? — спросил я.
Латиф замялся. На миг, не больше.
— Пуля, — сказал он. — Или осколок. Не знаю, я не врач.
Соврал он или нет, я тогда ещё не понял. Но заминку заметил.
Я подошёл ближе.
Под навесом стало прохладнее. После солнца — даже слишком. Глаза несколько секунд привыкали к тени. Потом лицо лежащего проступило чётче.
Мужчина хоть и был крупным, но щёки его провалились. Осунулись, как бывает от болевого шока или сильного истощения. Бороду он носил тёмную, жёсткую, с проседью. Нос резкий, крупный. Лоб мокрый от пота. На скулах грязь. Губы подсохшие, с тёмной коркой в уголках. На боку, под распахнутой одеждой, виднелась повязка — грязная, кое-как замотанная. Под ней проступило бурое пятно. Но не свежее уже, подсохшее по краям.
Он лежал тихо. Слишком тихо.
Вот это мне не понравилось почти сразу.
Пусть и казался афганец почти мертвым, но дышал. Дыхание его было поверхностное, но ровное. Он не дрожал. Не стонал. Не выказывал признаков слабости. От него исходили тишина и спокойствие Такие, какие исходят от людей, привыкших не тратить силы зря. Даже когда совсем худо.
Латиф заговорил снова. На этот раз торопливее. Засуетился, полез к мешку на ишаке, вытаскивая какие-то пучки, тряпки, бурдюк с водой.
— Я принёс травы. И людей привёл. Помогут тебе. Помогут. Шер, ты слышишь?
Лежащий открыл глаза. Медленно. Очень медленно.
Не так, как это делают раненые, которых только что растормошили. Не с мутной тяжестью. Он открыл их как человек, который не спал, а просто лежал с закрытыми веками и слушал.
Взгляд у него оказался тёмный. И очень спокойный.
Он скользнул им по Латифу, задержался на мешке, потом — на мне.
И в этот момент я почувствовал сухое, холодное внутреннее ощущение, что передо мной не просто раненый человек, а человек опасный. Вернее, человек остающийся опасным. Даже лёжа. Даже с раной на боку.
Он смотрел на меня молча. Я — на него. Прошла секунда. Может две. Потом он перевёл взгляд на автомат у меня на груди, потом на Громилу, на ишака, на Латифа. И только после этого заговорил. Голос у него был хриплый, осипший и негромкий, но держался ровно.
— Кто это?
Сказал он на дари. Но вопрос я понял. Но Латиф тут же затараторил по-русски, как бы объясняя и ему, и нам одновременно:
— Помогли. Спасли меня. Хорошие люди. Шурави. Шакалов прогнали. А потом… — Он нервно улыбнулся. — Потом я их привёл. Чтоб помочь.
Лежащий ничего не ответил. Только снова посмотрел на меня.
И вот этот второй взгляд мне не понравился ещё больше.
В нём не было испуга. Не было мольбы. Не было того лихорадочного, жадного до помощи ожидания, которое бывает у раненых. Он смотрел, как смотрят на нового человека в комнате: оценивая. Сравнивая. Сразу примеряя, на что тот способен.
— Отойди, — сказал я Латифу.
Он тут же шарахнулся в сторону. Послушно. Даже слишком послушно.
Я присел на корточки возле раненого. Бок сразу неприятно потянуло, но я не подал виду. Громила остался справа, в двух шагах, с автоматом наготове, делая вид, что просто рассматривает раненного, названного Шером человека.
— Если дёрнется — стреляю? — спросил он вполголоса.
— Не спеши, — ответил я.
Раненый услышал нас. Конечно, услышал. Уголок рта у него едва заметно дрогнул. В этом небыло никакой улыбки. Скорее ее тень.
Я осторожно отогнул край повязки.
Рана была серьёзная, но не смертельная. Во всяком случае, пока. А еще, заструпцовалась она так, что природу ранения определить, не очистив ее от корок, было невозможно. Ясно было одно — ране несколько дней. И когда-то кровила она основательно. Да и перевязывали его действительно кое-как. Не грязно, но наспех. И явно не в первый раз.
— Давно ранен? — спросил я, не поднимая головы.
— День, — ответил Латиф сразу.
— Два, — тихо сказал лежащий. Сказал на русском.
Латиф осёкся.
Я поднял на него глаза.
Он виновато моргнул.
— Я… ошибся.
— Вижу.
Раненый всё это время смотрел на меня. Причем в лицо.
И только тут я заметил ещё одну вещь. Он, кажется, тоже пытался что-то понять. Не вспомнить нет — именно понять. Как будто ему в моём голосе, в движениях, в том, как я держусь перед ним, мерещилось что-то знакомое. Или, по крайней мере, неправильное для “обычного шурави”.
— Ты не врач, — сказал он. Снова по-русски.
Очень чисто. Чище, чем Латиф. Без ломаных окончаний, без каши. С акцентом, да. Но говорил этот человек так, будто владел языком не первый год.
Я не ответил сразу. Пальцами нащупал край повязки, посмотрел, нет ли запаха гнили. Его Пока не было.
Однако, от всей этой ситуации в целом воняло как надо. Воняло сильно, подозрительно. Воняло опасностью и тем, что произошло не так давно в лесу, не далеко отсюда.
Но по старой привычке я не собирался делать поспешных выводов. На курок нажать всегда можно успеть.
— А ты, значит, всегда отличишь врача? — спросил я.
Он молчал целую секунду.
— Жизнь заставляет.
Громила тихо переступил с ноги на ногу. Я чувствовал, как он весь подобрался. Ему этот разговор не нравился так же, как и мне. И, кажется, мысли в голове у него крутились точно те же самые. Только сам он был проще. А значит, приходилось приглядывать и за ним. Чтобы не наделал глупостей.
Я затянул повязку покрепче.
Раненый едва заметно напряг живот. Совсем чуть-чуть. Обычный человек на его месте либо зашипел бы, либо дёрнулся. Этот — нет. Только веки на мгновение опустил.
«Крепкий» — мелькнуло у меня в голове.
И снова появилось новое непонятное чувство — будто я уже сталкивался с такой манерой терпеть. С этим скупым, звериным упорством не показать боль.
— Пулю не доставали? — спросил я.
— Не было пули, — ответил он.
— А что было?
— Осколок камня. Или железа. Я не видел.
Я кивнул, сделав вид, что поверил его словам.
— Ты кто? — спросил Громила резко.
Латиф дёрнулся первым, будто вопрос адресовали ему, а не раненому.
— Я ж сказал! Это мой друг!
— Я не тебя спрашиваю, — огрызнулся Громила.
Раненый медленно перевёл на него взгляд. Потом обратно на меня.
— А ты кто? — спросил он, игнорируя вопрос.
Вот тут Громила уже начал злиться. Я услышал, как он втянул воздух через нос.
— Ты, я смотрю, ещё и выбирать будешь, на отвечать или нет? Ты, дружище, не в том положении — сказал он.
— Буду, — спокойно ответил раненый.
Я поднялся. Медленно, чтобы не рвануло бок. Рвануло всё равно, но терпимо.
Латиф сразу заметался:
— Не сердитесь, не сердитесь… Он раненый. Он просто… он всегда такой.
— Какой? — спросил я, не сводя глаз с лежащего.
Латиф открыл рот. Закрыл. Помялся.
— Упрямый.
Громила усмехнулся коротко.
— Это я видно. Тут, в горах, много упрямых ходят. И часто, ходят они с автоматами.
— Он не душман! Не душман! — Запротестовал тут же Латиф.
Я сделал шаг назад, освобождая себе место и угол обзора. Теперь всё выглядело ещё хуже, чем минуту назад.
Латиф чего-то явно не договаривал. Раненый говорил по-русски лучше, чем ожидалось. Держался не как простой местный, которого подстрелили в горах. И главное — ни капли не боялся. Ни нас. Ни оружия. Ни того, что зависит сейчас от двух вооружённых шурави.
Совпадений было слишком много.
— Латиф, — сказал я. — Отойди от него.
Он послушался. Но не сразу. Сначала тронул друга за плечо, будто успокаивал. Потом всё же отошёл.
Громила тут же приблизился ко мне вплотную, почти плечом.
— Товарищ прапорщик, — проговорил он очень тихо. — Я ж говорил. Мутный он. И этот тоже. А если они из…
— Тихо…
— Он, может быть…
— Вижу.
— Тогда чего ждём?
Я смотрел на Шера.
Он лежал так же неподвижно, но глаза его были открыты. И взгляд уже не скользил. Он держал меня прямо. Без вызова. Без суеты. Просто держал. Очень внимательно. Ровно так, как хищная птица держит добычу в поле зрения.
Он ждал, что я решу. Или что я выдам себя первым.
Последняя мысль пришла так быстро, что я даже сам себе не сразу её признал. Выдам чем? Тем, что я просто советский солдат, и этого ему будет достаточно? Или… Чем-то другим? Чем-то, что уже витало здесь между мной и Шером с самого первого взгляда.
— Ты местный? — спросил я.
— А похоже, что нет?
— По-русски говоришь слишком хорошо.
— Ваша армия давно тут ходит, — ответил он. — Кто захочет — научится.
— Захочет?
— Или будет вынужден.
Я молчал.
Он тоже.
Латиф переступил с ноги на ногу. Не выдержал.
— Он не враг вам, — сказал торопливо. — Он не дух. Не душман. Просто человек. Помогите ему.
Громила на это только фыркнул.
— “Просто человек”, — повторил он. — Ага. Слишком уж у тебя тут все просто.
Латиф сглотнул. Потом уставился на меня. С надеждой. С тревогой. Но странным было то, что в его поведении, в том, как он держался и что говорил, не чувствовалось желания нас угробить. Скорее — какой-то почти детский расчёт на удачу. Мол, авось поможет, авось пронесёт.
Но самое главное — он говорил искренне. И верил в то, что говорит.
Раненый в это время продолжал смотреть на меня.
И вдруг я поймал одно движение. Очень короткое.
Громила чуть повернул автомат, подбирая удобнее ремень. Совсем чуть-чуть. И в тот же миг глаза лежащего среагировали на его движение. Взгляд дернулся к пальцам. К положению предохранителя. Настолько быстро, настолько привычно, что я бы и сам мог не заметить, если бы не ждал от него подвоха.
Еще одна монетка в копилку. Маленькая, но тяжелая.
— Где тебя ранило? — спросил я уже совсем по-другому.
— На склоне, — ответил он.
— Кто?
— Люди.
— Какие люди?
Он помолчал.
— Разные.
Громила засмеялся коротко, без веселья.
— Вот это ответ.
Латиф снова шагнул вперёд.
— Он бредит. Он слабый. Ему надо воды, отдых, травы…
— Тихо, — сказал я.
Он осёкся.
Я не повышал голоса. Но тон мой стал настолько ледяным, что Латиф сразу отступил.
С минуту никто не говорил.
Только ветер тёрся о край каменного козырька, а где-то ниже, в ложбине, лениво звякнул колокольчик на шее ишака.
Я чувствовал, как бок ноет всё сильнее. Тупо. Глубоко. Как будто организм напоминал: тебе бы самому сейчас лечь, а не разыгрывать здесь дознание под этой сырой скалой.
Но уйти сейчас было нельзя. Уже нельзя.
— Воды дай, — сказал я Латифу.
Он торопливо подал бурдюк.
Я не стал поить раненого сам. Протянул горлышко ему, но руки держал так, чтобы видеть его кисти.
Он понял. Конечно понял.
И тоже это никак не показал.
Только медленно поднял руку. Крепкую, толстую, как ветка старого дерева. На запястье я заметил старую царапину. Давно затянувшаяся, почти белую. Пальцы у него были толстые и твёрдые. Не плоские, не раздавленные работой, как бывают у крестьян.
Он сделал два глотка и кивнул едва заметно.
— Спасибо.
— Имя-то у тебя есть? — спросил я.
Латиф дёрнулся раньше него.
— Я ж говорил! Шер-Ага.
Раненый на это чуть повернул голову к Латифу. Взгляд его на миг сделался тяжёлым. Предупреждающим. Латиф осёкся, сглотнул и отвернулся.
Шер-Ага.
Я повторил это имя про себя и ничего не почувствовал. Пока ничего.
Но что-то в том, как Латиф произнёс его, как сам раненый отреагировал, как тут же снова воцарилась тишина, — всё это вместе легло внутри неровно. Неправильно.
Словно передо мной лежал не просто раненый человек с именем, а закрытая дверь. И по ту сторону этой двери уже кто-то стоял, положив ладонь на рукоять ножа.
— Ладно, — сказал я наконец. — Перевязку ему нужно обновить. Вот и обновим.
Громила резко повернул ко мне голову.
— А потом?
— Потом решим, — слукавил я, чтобы удержать Громилу от какой-нибудь глупой выходки.
— Что — решим?
— Что дальше делать.
— А чего тут решать? — спросил он, уже не скрывая раздражения. — Мы что, его на заставу потащим?
Я не ответил. Не ответил, хотя решение мной уже было принято.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 7 дней со дня публикации.