Глава 1. Франция, без будущего времени.
15 мая 1940. Аэродром Ту-лё-Круа-де-Мэц около города Мец, Эскадрилья "Ла Файет", Лотарингия, Франция.
На следующий день Поль заглянул в полутьму ангара, ухмыльнулся увидев Лёху и, страшно сводя брови, сунул ему грозно выглядящую официально бумагу. На английском.
— Ага! Вот ты где! На, читай, т-т-трусливая австралийская с-с-собака! — театрально заикаясь, произнёс Лёхин командир.
Англичане писали, что французский «Кертис» позволил сбить их «Бэттлы», трусливо отказавшись от схватки с немцами.
Поль смотрел то на бумагу, то на Лёху и в кое-то время за последние дни улыбнулся.
— Используй в сортире, — посоветовал он. — У англичан для этого отличная бумага.
*****
Лёха сидел на разборе полётов и по обрывочным фразам и излишне бодрому тону начальства было ясно, что под Седаном случился полный разгром. Только французы потеряли около пятидесяти самолётов, да и англичане не отстали далеко — самолётов тридцать тоже можно было списывать в убытки.
А закончилось всё... проповедью. Да, да! С самой настоящей проповедью!
Для человека, пережившего девяностые со всеми их чудесами, помнившего часы Vacheron Constantin в отражении лакированного стола и особые правила для попов при таможне алкоголя и сигарет, и к тому же искренне считавшего себя убеждённым буддистом, официальный священник — капеллан — в боевой эскадрилье вызывал удивление, сравнимое с артобстрелом.
Во двор ангара вышел армейский священник — худой, аккуратный, с таким лицом, будто он искренне надеялся, что авиация и лётчики иногда всё-таки оказываются ближе к Нему, чем им самим кажется. Он оглядел собравшихся, вздохнул и, сложив руки на животе, прочитал короткую проповедь — о душе, о страхе и о том, что не всякая высота измеряется метрами.
А потом неожиданно перешёл на личности.
— Дети мои, — закончил он проповедь мягко и с выражением, — я страдаю.
Лётчики насторожились. Когда страдает священник, это обычно заканчивается так себе.
— Я, страдаю, — повторил капеллан с выражением лица, кое бывает у человека, вынужденного лицезреть падение нравов, — При виде людей, которым доверено небо Франции.
Командование, аж в чине капитана, что присутствовало в помещении, где обычно обсуждали погоду, топливо, боеготовность самолетов, немецкие успехи, почему опять нет масла, неожиданно поддержало энергичным кивком головы духовную сторону, чем ввело усталых, замызганных и небритых летчиков в состояние крайнего удивления.
— Особенно, при виде низкого морального уровня арендованных нами лётчиков! — палец обличающе уставился в место, где слегка придремал наш герой.
Капеллан сделал паузу, явно ожидая, что лётчики устыдятся и проникнутся. Лётчики проникались слабо и как понуро. Тогда капеллан продолжил, уже с нажимом, словно речь шла не о культуре, а о дисциплине в полетах, продолжил:
— В свободное время, — сказал он, — вы должны развиваться. Интересоваться общественной жизнью. Следить за нравственным климатом нации. Газеты читать хотя бы! Вот ты, читай сын мой!
Палец сместился и упёрся почти в грудь пытающегося вынырнуть из дрёмы австралийского буддиста.
Лёха, сидевший с таким видом, будто нравственный климат был где-то далеко и дул явно в другую от него сторону, послушно взял газету. Из уважения и потому что она лежала ближе всего к нему.
Он развернул её, прокашлялся и, вставая, начал читать вслух, с чувством, с паузами, как на утреннике.
— Как сохранить нервы в военное время, — продекларировал он. — Ни в коем случае нельзя переутомляться… следует избегать разговоров о войне… необходимо ложиться спать пораньше и не читать возбуждающих историй…
Коллектив затаил дыхание. Наш герой перевёл дыхание, перелистнул страницу и оживился.
— Однако! — продолжил он жизнерадостно, — рекомендуется выпивать рюмку хорошего кальвадоса перед сном!
Капитан Монрэс, командир эскадрильи «Ла Файет», вслед за капелланом, открыл рот, закрыл рот, снова его открыл, пытаясь произнести что-то воспитательное, но не сумел.
Слово «кальвадос», произнесённое вслух и громко, подействовало на собрание разрушительнее разрыва артиллерийского снаряда крупного калибра. Философия мгновенно перестала быть абстрактной, культурное развитие — теоретическим, а собрание — перешло от состояния разбора полётов после тяжёлого дня и инструктажа перед вылетом завтра к планированию культурного мероприятия с элементами гастрономии и неизбежными последствиями.
— А я говорил! Я говорил! Не читайте французских газет до обеда! — Лёха процитировал незабвенного профессора Преображенского.
Он вывалился в коридор с выражением лица, которое бывает у человека, только что чрезмерно приобщившегося к культуре, можно сказать слегка насильно. Там же, у окна, он налетел на Поля с Роже, которые явно переживали происходящее легче и поверхностнее.
Лёха даже не стал входить в предисловия. Он вдохнул, как перед тостом, и бодро заявил:
— Ну что?! Выполним пожелания духовенства и приобщимся к культуре! Кальвадо́с?!
Поль вздрогнул, как человек, которому наступили на национальное достоинство. Роже тихо застонал и закатил глаза к потолку.
— Нет, Кокс, — сказал Поль с обречённой строгостью. — Не стать тебе французом.
— Это ещё почему?! Я правда не особо-то и страдаю, если что, но всё же… — удивился Лёха.
— Потому что это не «кальвадо́с», — терпеливо пояснил Роже, словно объяснял ребёнку устройство мира. — Каль-ва-до. Просто каль-ва-до́.
— Без всего? — уточнил Лёха.
— Без всего, — подтвердил Поль. — Ни ударений, ни пафоса. Ты его просто пьёшь и наслаждаешься, его не нужно побеждать!
Лёха задумался, потом махнул рукой.
— Ладно. Мы, австралийцы, люди простые, но компанейские и выпить не дураки! Наливайте ваш каль-ва-до со всем или даже без всего. А уж культурно получится или нет — разберёмся по ходу представления.
Рюмка этого самого каль-ва-до́, как это часто бывает, не оказалась одинокой и единственной. Потом выяснилось, что кальвадос лучше усваивается с закуской. Потом — что закуска без мяса оскорбляет человеческое достоинство пилотов. А дальше всё закономерно переместилось в ресторан прифронтового города Мец, где философия окончательно превратилась в алкогольную интоксикацию молодых организмов.
15 мая 1940. Ресторан - Brasserie Amos, самый центр города Мец, Лотарингия, Франция.
У третьего по счёту ресторана, который по каким-то одному ему известным причинам не устраивал Поля, Лёха поднял бунт и совершил стремительный переворот в руководстве делегации страждущих лётчиков.
Поль некоторое время сопротивлялся из принципа, потом махнул рукой, как человек, который уже дважды забраковал заведения общепита и теперь был вынужден согласиться с мнением большинства, а не начинать третью попытку на голодный желудок.
В итоге троица товарищей, не оглядываясь на здравый смысл и ведомая аппетитом, забурилась в одно из самых пафосных заведений столицы Лотарингии — региона, который с завидным постоянством умудрялся оказываться поводом для очередной войны.
В 1552 году французы, не склонные оставлять полезные города без присмотра, аккуратно оторвали Мец от Священной Римской империи и приписали себе. В 1871 году после франко-прусской войны теперь уже немцы отжали Мец у французов без особых церемоний. Зато Великая война в 1918 вернула город французам обратно. Торжественно, с флагами и надеждами на вечность. И вот теперь над ратушей снова начинало тянуть сквозняком перемен, грозя уже в который раз, и, судя по ходу истории, далеко не в последний, сменить вывеску вместе с языком приветствий.
Местные рестораторы смотрели на это философски. Люди, пережившие не одну смену флагов и меню, давно усвоили, что армии приходят и уходят, а обед подаётся по расписанию. Они спокойно разливали напитки, ловко таскали тарелки и делали вид, что происходящее за окном — всего лишь декорации к очередному обеду.
Война, правда, уже начинала сказываться на ассортименте. Некоторые позиции исчезли без прощания, другие стали неожиданно редкими и подозрительно дорогими. Но кальвадос всё ещё наливали, и пока это продолжалось, судьба Франции могла подождать.
И они напились, как люди, у которых на следующий день снова война, а сегодня внезапно случился свободный вечер и открытый ресторан.
— Кальвадос! — радостно продекларировал наш попаданец, едва они уселись за стол.
— Кокс! Начинать надо правильно, — сказал Поль, заглядывая в карту вин. — Мы всё-таки в Лотарингии, и мы лётчики, а не грязные пехотинцы в окопе. Белое. Сухое. Из Мозеля или, на худой конец, эльзасский рислинг. Вот! Отличный выбор.
— К вину нужен сыр, — тут же отозвался Роже с видом человека, для которого мир держался на гастрономических связях. — И не этот резиновый, что норовят тут всунуть, а нормальный. Мюнстер подойдёт. Или томм. Без сыра вино — это как Кокс без самолёта.
Лёха выслушал обоих, откинулся на спинку стула и хмыкнул.
Сначала зашло легко белое, для разминки, потом пошёл кальвадос, а дальше разговор свернул туда, где всегда заканчиваются все разговоры лётчиков — к мясу.
— Вы, конечно, начинайте с чего хотите. С вина, с сыра, хоть с ваших проклятых улиток. А я сразу скажу, чем всё закончится. Мясом. Потому что разговоры могут быть сколько угодно утончёнными, но голод они не обманывают.
Поль вздохнул, Роже пожал плечами, и официанту заказали всё сразу — на случай, если Лёха, как обычно, окажется прав. И кальвадос в том числе. В весьма изрядном числе.
— Простите, — сказал Поль с той подчеркнутой аккуратностью, которая появляется у людей уже нетрезвых, но ещё цепляющихся за манеры, — не могли бы вы попросить шефа… э-э… что-нибудь сделать с этим недоразумением.
Официант вздохнул заранее. Так вздыхают люди, которые знают ответ ещё до вопроса.
Лёха тем временем времени не терял. Он решительно подтянул тарелку Поля к себе, вооружился вилкой и, попробовав, одобрительно кивнул.
— Отличное дополнение к моим сосискам! — объявил он. — По мне так вполне себе. Даже жуется. Иногда это уже успех.
Поль уставился на него с выражением человека, у которого на глазах рушатся культурные устои Европы. Потом перевёл взгляд на официанта.
— Мсье, — возмутился он, — вы позорите Францию перед нашим австралийским другом!
Официант развёл руками с той искренностью, которую невозможно сыграть, и тихо, почти интимно, произнёс:
— Пока ещё Францию… Мсье, пока. Шеф профессионал, не волшебник.
Роже философски икнул, словно только что получил исчерпывающее объяснение мироустройства.
— Если мяса нет… э-э… — сказал он, борясь со словами, — значит, его надо где-то добыть.
Лёха оторвался от тарелки и посмотрел на Роже с живым интересом. В этом взгляде кальвадос уже плескался где-то на уровне глаз.
— Р-Роже… — сказал он с уважением. — Какая и-и-интересная мысль! Даже смелая. ИДЁМ!
Он сказал это тем тоном, после которого обычно начинаются события, о которых потом предпочитают рассказывать в прошедшем времени и без подробностей.
Сначала из двери осторожно вывалился Поль обнявшись с Роже, следом, зацепившись за косяк, выпал задумчивый Лёха, твёрдо уверенный, что он то идёт прямо, хотя тротуар с этим категорически не соглашался.
— Какие кривые трату.. троту..ары! — победил мудрёное словосочетание Лёха.
Свежий воздух ударил в голову резко и несправедливо.
Роже хотел что-то добавить, но вместо этого уткнулся носом в яркое пятно прямо перед ними и остановился. Остановились и остальные.
— Смотрите, — медленно сказал Роже, — Цирк! Когда я был маленьким, меня папа всегда брал меня в цирк...
Перед входом, приклеенная к стене с энтузиазмом и верой в лучшее, висела афиша передвижного цирка шапито. Цветная, размашистая, с перекошенными буквами и улыбками, слишком широкими для мирного времени. С неё смотрели акробаты, силачи, укротитель с усами и полосатый зверь, выглядевший уверенным в себе и явно не знакомым с понятием продуктовых карточек.
Лёха наклонился ближе к плакату, внимательно изучил тигра и кивнул с сочувствием.
Роже задумчиво почесал подбородок.
Как именно мысль перепрыгнула от плохо прожаренного рагу к тигру, потом никто вспомнить не смог.
И они каким-то образом попали во внутрь пойманного судьбой на границе старенького цирка-шапито. Лёха задержался у клетки, посмотрел внутрь.
Это был тигр, точнее, ещё тигрёнок. Не самый большой, но вполне настоящий: полосатый, с хвостиком и с тем взглядом, который не оставлял сомнений в происхождении. Индийский, как уверял плакат на клетке.
Наш изрядно нетрезвый попаданец прищурился и сказал с сочувствием:
— В цирке тигру недокладывают мяса! — вынес он откуда-то всплывший в голове вердикт. — Мы идем спасать хищника!
Дальше всё пошло быстро и уверенно, как обычно. По-Лёхински.
15 мая 1940 года. Аэродром в районе города Эйфель, западная Германия. Истребительная эскадра JG 51.
Вчера его сбили. Не громко, не показательно, без ценителей и фанфар. Просто сорвали атаку на английские бомбардировщики, размолотили самолет и вынудили тянуть до своих. Он посадил машину на вынужденную и пешком топал несколько километров по собственной стороне фронта и настроение окончательно портилось. Формально — ничего страшного. Самолёт потерян не был, пилот цел, отчёт списал всё на неудачное стечение обстоятельств.
Но такие вещи не забываются.
Поэтому сегодня он не стал ждать, а просто забрал самолёт из звена управления и полетел снова под Седан. Не потому, что так уж требовала обстановка, французов вчера отлично потрепали, а потому, что надо было доказать. В первую очередь самому себе — что вчера был просто неправильный день. Случайная ошибка.
К вечеру 15 мая воздух над аэродромом стал странно спокойным. Днём здесь гудело всё, что умело летать, штабные офицеры орали над картами, связисты путались в проводах, а механики ругались на моторы так, будто те делали всё назло. Теперь же шум стих, и остались только привычные звуки — ровное дыхание остывающий двигателей и неслышный отсюда гул войны, уходящий на запад, за реку Маас.
Вернер Мёльдерс посмотрел на небо, прищурился и кивнул сам себе. Вечереет. Летом дни стоят долгие и прекрасно подходят для охотников. Лучшее время для тех, кто летает не по расписанию.
— Свободная охота, — сказал он спокойно своему ведущему, словно объявлял сводку погоды. — Высота четыре тысячи метров.
Пара покатилась по полосе и легко оторвалась от земли. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая облака в мягкий свет, при котором самолёты сначала видны идеально, а потом исчезают внезапно и навсегда.
Они взяли курс на юго-запад — Маас уже был форсирован, но фронт ещё не успел принять окончательную форму.
В этот вечер ему ещё не было известно, что где-то на французской стороне, в воздух снова поднимался знакомый ему самолет с не сильно трезвым лётчиком.
15 мая 1940. Аэродром Ту-лё-Круа-де-Мэц около города Мец, Эскадрилья "Ла Файет", Лотарингия, Франция.
В ресторане стало шумно и странно.
А ещё через некоторое время директор ресторана, багровый и в отчаянии, бегал и ругался нехорошими французскими и немецкими словами.
И на аэродроме раздался звонок.
— Алло! Это военная часть? Забирайте ваших проклятых лётчиков и их тигра!
— Простите, кого? — в трубке вежливо помолчали. — Вы пьяны? Это не католическое общество трезвости!
— Я трезв! Я, несомненно, трезв! — заорал директор. — Это вы пьяны, если думаете, что тигры сами приходят на кухню! Это лучший в Лотарингии ресторан, а не цирк-шапито!
— Повторите медленно.
— И да! У нас и так тяжело с мясом! — надрывался директор. — А ваши лётчики заперлись на кухне! Они там поют! Они спорят с тигром! Они уговаривают его не нервничать! И они кормят его моим мясом!!!
В этот момент на кухне действительно было оживлённо. Тигрёнок мирно сидел между мешками с мукой, грыз здоровенную кость и смотрел на происходящее с выражением глубокой жизненной удовлетворённости. Лёха, обняв полосатого и слегка заговариваясь, объяснял ему тонкости международного положения. Роже, немного шатаясь, дирижировал половником, а Поль пел, жаря «стейки в перечном соусе», часто поливая их коньяком.
— Если бы не семья, я бы пошёл в повары! Но! Ты понимаешь, Кокс, невместно! Смотри, надо буквально три капельки коньяка прямо перед готовностью... — рука командира, привыкшая к штурвалу и гашеткам, дрогнула, и приличная порция коньяка щедро оросила готовые стейки.
Поль задумался на секунду, а потом произнёс:
— Это новое слово в кулинарии! Очень популярно! Прошу к столу!
— Понимаешь, полосатый, — в это время говорил Лёха, — у нас тут война, а ты зверь нейтральный. Так что давай без резких движений.
Тигр чихнул и облизнулся.
— Ты, Кокс, несомненно, был дриссиром… дрис… ров-щиком! В этой своей, прошлой жизни! Видал, — обрадовался Роже. — Этот блохастый шерстяной мешок согласен!
Тигрёнок получил свою порцию стейка в натуральном исполнении, не испорченную температурой, коньяком и кулинарными способностями Поля.
Когда на кухню ворвались военные и настоящий укротитель из цирка, тигр сел, поднял голову, подумал и рявкнул, что было сил. Видно, он совершенно не желал прощаться с такими прекрасными своими новыми друзьями.
Лёха честно попытался отдать честь, но промахнулся и дал Роже в глаз. Роже заявил, что директор ресторана всё врёт, тигр пришёл сюда сам и вообще вёл себя прилично.
— Мы его просто накормили, — добавил он. — Из гуманизма.
Тигра увели. Лётчиков тоже.
Вечер 15 мая 1940. Аэродром Ту-лё-Круа-де-Мэц около города Мец, Эскадрилья "Ла Файет", Лотарингия, Франция.
Капитан Монрэс орал так, будто собирался взять Берлин одним только голосом.
Он перечислял грехи с удовольствием и расстановкой. Тут было и нарушение общественного порядка, и пьянство вне службы, и самоуправство, и даже использование военного статуса в гражданском конфликте. На слове тигр он сбился, вдохнул поглубже и начал сначала — уже громче и злее, явно надеясь, что от повторения смысл станет понятнее.
— В другое время, — рявкнул он, — за это бы сидели! Долго! И с пользой для нравственности!
И тут аппарат у него на столе взорвался оглушающей трелью.
Командир группы осёкся на полуслове, посмотрел на телефон так, будто тот собирался укусить, потом на лётчиков и лишь после этого снял трубку.
— Алле.
Он слушал молча. Секунду. Другую. Лицо его заметно осунулось.
— Понял… Да… Нет… Понял.
Он медленно положил трубку.
— Немцы прорвали фронт под Седаном, — сказал он внезапно севшим голосом. — Их танки под Ретелем, сорок километров от Седана! Массовый налёт где-то там. Все в воздух. Немедленно.
Он махнул рукой в сторону стоянок.
Лётчики уже бежали. Фронт трещал, связь рвалась, пехота бросала позиции, приказы противоречили друг другу, а штабы, бежали быстрее пехоты.
Разбираться с тиграми стало решительно некогда.

Поделится в соц.сетях